Кости лжеца

Джейс знал, как бить, чтобы не оставлять следов. Джейс знал, как заставить говорить человека, который совсем не хочет открывать рот. Джейс знал, что ввязывается в крайне скверную историю. Скверную в том смысле, что опасную. Виктор, Виктор… Кто такой вообще этот Виктор? По сути, Джейс знал про него три вещи: он химик, он о многом в курсе и он был связан с этим делом раньше. Остальное пространство занимали догадки и домыслы разной степени правдоподобия: Маркус намекнул, что Виктор – варщик, Грейсон не говорила о нем вовсе, а сам он упорно секретничал, никогда не отвечая прямо на вопросы о самом себе. Джейс хотел разобраться – просто, чтобы понять, а с кем, собственно, придется иметь дело. Как друг Виктор был полезен, – ну, или Джейсу хотелось в это верить, – а как враг очень опасен. Единственное, что он дал понять наверняка: он не работает на Грейсон, но можно ли взять это за факт… Большой вопрос. Джейс задавался им все прошлое утро, от самого его начала – противный, скользкий вопрос. Ведь если Виктор солгал тогда, в доме с разрушенной стеной, то Грейсон точно будет поставлена в курс дела – о приходе Джейса, о его беспомощной просьбе. Ох, не то чтобы сам Джейс не корил себя за этот малодушный поступок. Он отчаянно цеплялся за призрачные намеки, потому как у него не было фактов и просил, потому что не мог требовать. Грейсон, однако, не знала – или делала вид, что не знала. Работа потекла, как раньше, лишь в воздухе чувствовалось электричество. Периодически Джейс об него кололся, но ему нужно было делать вид, что все по-старому, и одному лишь Богу ведомо, как это оказалось сложно. В самом деле, отвратительно: Джейс чувствовал себя извалявшимся в густой грязи, и будто бы она присохла к нему намертво, как вторая кожа. В его голове постоянно шел какой-то процесс, словно там завелось живое существо, которое пыталось выбраться наружу, прогрызая стенки черепа медленно, но верно. Джейс думал о том, что совсем не знает, кому здесь, в уголовной полиции Лейпцига, можно верить, а кому – нет. Первое, что он сделал: проверил обстановку на “Black Market”, чтобы обнаружить там вполне предсказуемую вещь – карточка “Мерцания” удалена, как и аккаунт продавца. Замечательно, Джейс решил. Класс. Значит, об этом задержании и об этой смерти уже знают. Времени думать особенно не было, но он, все же, пытался – о странной цепочке слов. При задержании Джейс упомянул Хаунда без какой-то далеко идущей цели, лишь для того, чтобы потянуть время, и наткнулся на взведенный курок – то есть, парень собрался в него стрелять, думая, что Джейс связан с Хаундом, а на Декарда отреагировал вполне спокойно, дежурно. Это еще не так плохо, но реакция на то, что Джейс солгал, была неясна в высшей степени. Мысленно он расчертил поле для размышлений на три части – ох, это много. Первая: это Хаунд. То, что можно понять про него уже сейчас: он не связан с “Мерцанием” – по крайней мере, с той частью розничного трафика, которую удалось выцепить. “Даже не “не связан”, а, похоже”, – думал Джейс, делая вид, что заполняет какой-либо отчет о какой-либо работе, как-либо проделанной, – “похоже, что он находится в прямой конфронтации с этими людьми”. Таким образом, у него вырисовывалось уже две стороны: “Мерцание” и Хаунд. Третья – это пограничье, к которому Джейс отнес и себя; то есть, полиция. Мыслей уже не хватало, и поэтому пришлось расчертить листок на три подгруппы, жирными черными линиями. К Хаунду совершенно точно, – это Джейс знал из записей инспектора Хеймердингера, – относился первый убитый, Хак. Если верить все тем же записям, с ним разделались не случайно. В ту же группу можно смело вписать и фрау Марго, которую – Джейс склонялся к этому, – убили по поводу каких-то транспортных накладных. Что это за накладные, из-за которых можно лишиться жизни?... Выбивался из этой цепочки только Декард – резко, яростно. У Джейса были основания обвинить его в первых двух смертях, но потом убили его самого, и вот здесь возникал неразрешимый пока что вопрос: что вообще случилось? Человеком Хаунда Декард быть не мог, иначе выходит, что он травил своих же… Джейс осек сам себя. Он вновь вспомнил Виктора и его уставшие глаза – их самая первая встреча, в той жизни, другой, когда Маркус был еще на свободе; Джейс спросил про кастет. Ответ Виктора отпечатался у него в памяти глубоко, вытащить его на свет было не трудно: “предателям. Предателям и лжецам”. Выходит, Декард – предатель и лжец, зверским образом заклейменный. Хорошо, Джейс решил; то есть, плохо, конечно – для человеческого морального облика. Ему же это давало маленький кусочек необходимой конкретики, из которой можно было предположить, что судьбу Декарда решили свои же. О, вот оно как. Не точно, но логично, и тогда картина складывается примерно следующая: ввязавшись в какую-то грязную историю, Декард меняет сторону и начинает серию убийств – тех людей, которые могут быть опасны. Совершенно непонятно, в чем провинился Хак, но у фрау Марго Декард, предполагаемо, забрал документы. Потом его выслеживают люди Хаунда и убирают с дороги прочь. Джейс не был доволен этой версией полностью, но “что-то”всегда лучше, чем совсем ничего. Ей категорически не хватало глубины и проработанности, но не все сразу происходит так, как хочется. Тем более, в этом городе. Джейс все еще не понимал природы Лейпцига – не было причин его существованию; густо заселенный город-призрак. Все чаще, и с все большей тоской вспоминался Дрезден, где было так просто и ясно, даже когда шел дождь или когда ветер срывал листья с деревьев. Помимо заметок, новый день ознаменовался еще одним событием: возвращением Стэба. Вначале Джейс увидел не его самого, а всполох волос. Болотисто-зеленый цвет за время болезни порядочно потускнел, и у макушки пробивались светло-русые корни. После волос показались глаза, все такие же неживые стекляшки. Неживые, но зоркие – они заметили Джейса почти сразу. Стэб молча кивнул в знак приветствия, Джейс кивнул в ответ. Почему-то он сразу понял, что Стэб знает. И если позицию Грейсон можно было понять, то Стэб не следователь и не полицейский – он криминалист. Джейс не мог перестать думать, бесконечно, мучительно, о том, что происходило с этим делом раньше – какой масштаб открылся инспектору Хеймердингеру? В чем могут быть завязаны все, от руководителя группы до дактилоскописта? И неужели это только про деньги? Джейс знал, теперь был точно уверен: где-то есть дневник. Где-то есть дневник, в котором найдутся ответы на большую часть вопросов – дневник очередного то ли врага, то ли друга. Разумеется, Джейс давно уже упустил момент, когда мог бы просто попросить у Грейсон контакты – ох, теперь это было невозможно. Оставался только Виктор. Все вновь замыкалось на одном маленьком призрачном человечке. Джейс не знал ни его фамилии, ни даже возраста. Происхождение тоже терялось в тумане – его стрекочущий акцент более всего напоминал польский. А еще сербский. Или чешский; Дева Мария, да какой угодно. Одно было ясно: Виктор точно не местный. Разумеется, Джейс пробовал интересоваться, и Маркус не соврал: в полицейской базе не нашлось никого похожего, Виктора будто бы просто не существовало, либо же, что более правдоподобно, он не попадался ни на чем. Это вселяло некоторую надежду, – может, Маркус ошибся, и они имеют дело не с преступником? – но вместе с тем факты диктовали свое: Виктор знал про “Мерцание”, когда про него не знала даже Грейсон. Виктор был напрямую связан с теми людьми Хаунда, которые в заметках инспектора Хеймердингера значились под нелепыми прозвищами. Виктор не говорил про себя ничего конкретного и “преследовал свои цели”. Ох, Джейс, может, и не был гением, но сложить два и два умел. Виктор… Виктор, Виктор, Виктор. Он был, наверное, самым интересным персонажем из собранной Джейсом галереи. В нем не было потусторонней инаковости Стэба или лающей жесткости Грейсон; весь он был будто бы… Фрагментарным. Они встречались трижды, и каждый раз Виктор был немножко разным: отстраненно сосредоточенный или миролюбиво язвительный, – в его случае это не взаимоисключающие понятия. Какой из этих Викторов приближен к настоящему? Как он вообще оказался здесь, маленький человечек со всезнающими глазами? Джейс понимал, что должен разобраться и в этом, поставленный сам собой в положение крайне неудобное – он был вынужден доверяться тому, которому верить нельзя никак. Возможно, Джейс становился излишне тревожным, психопатом, мучимым манией преследования, однако ошибка могла стоить слишком дорого. Никто не давал гарантий, никто не говорил, что Виктор на его стороне. Джейс почти жалел, что согласился. Чувствовал, что связался не меньше, чем с Рейнеке-лисом, существом, способным разрушить мир до основания одним лишь взмахом пушистого хвоста. Виктор и был похож на лиса: юркий, яркий, с острыми белыми клыками, обманчиво безопасными, и абсолютно рыжим взглядом – такими под светом лампы виделись его внимательные глаза. В контексте сегодняшнего дня это могло значить лишь то, что Джейсу следует захлопнуть рот, глядеть в оба и пытаться соответствовать. Виктор – всего лишь человек, такой же, как все остальные; он тоже чего-то боится, чего-то не хочет, что-то ему не под силу. И, все же было нечто, что не давало Джейсу покоя – тяжкая вынужденность, секундами отражавшаяся на чужом лице, лишь более заметная от того, насколько быстро исчезала. Иногда улыбка Виктора больше напоминала оскал, намертво впечатанная в мышечную память, выученная до мельчайшего движения. “Не Маркусу рассуждать о чести и честности”, – так он сказал, но Джейс старался не придавать этому значения; чего еще можно ожидать от преступника? День разгорался, как костер. Бессердечный, сияющий, он пробивался через окно; небо захлебывалось солнечными лучами, а безымянный цветок, кажется, умер – Джейс забывал его поливать. Работа не клеилась, и он, по большей части, просто имитировал бессмысленную деятельность; настоящие вопросы ждали вечера. Все, что происходило в стенах полиции, выглядело оглушительно бессмысленным, везде чудились глаза и уши, а, вдыхая, Джейс чувствовал железо. Железом частенько пахло в судебных моргах, оно впечатывалось в волосы, вплеталось в одежду и забивалось под ногти, и невольно Джейс задумался – останется ли сейчас? Множество мыслей теснилось в голове; о, как всегда. Про Маркуса не было слышно ни слова, – кто же ему скажет? – а с момента заключения бессрочного договора прошло два дня. Два чистых, тяжелых дня – весна на Лейпциг находила приступами, неотличимыми от лихорадки, будто бы апрель, подойдя к финишной черте, старался утвердить, укрепить собственное право на жизнь. Можно было уже не носить куртку, солнце переставало быть колючим, и небо с трудом выдерживало его вновь обретенную силу. Дома подставляли тяжелые бока лучам, отогреваясь после затяжного промозглого холода – будто бы хотели впитать этот свет, сохранить в швах кладки так много, чтобы хватило на следующую зиму. Джейсу нравилось об этом думать; когда неизбежность хода времени обещала летнюю легкость, все чувствовалось несколько… Проще, и неизбежность переставала казаться неизбежностью, лишь закономерностью. Возможно, пришла к нему спасительная мысль, происходящее с ним самим сейчас – тоже закономерность? Совсем скоро на смену влаге и изменчивости весны придет беспечный июньский воздух, и фонари начнут зажигать позже – станет лучше видно. Уже сейчас Джейс по утрам упускал все больше рассветов: то, что три недели назад было только красным росчерком вдоль линии горизонта, теперь преобразилось рыжей, похожей на леденец солнечной половинкой, казавшейся над крышами. Если бы не солнце, Джейс давно бы сошел с ума, не выдержав абсурда происходящего – так ему казалось. Все эти ночи – две, невыразимо длинные, – ему снился дождь, затапливающий город до краев. Джейс, закрыв вкладку с отчетом, – ох, он давно не писал такого редкостного бреда, – перевел взгляд на окно, туда, где в точку сходились лучи перспективы. С самого момента пробуждения он был, как на иголках, а все из-за одного человека. Виктор, очевидно, вставал рано или не ложился вовсе: сообщение, которого Джейс все это время ждал с безысходной отчаянностью самоубийцы, было прислано в пять утра. “Привет”. – он написал. – “Думаю, нам стоит встретиться. Я понимаю, откуда начать. Примерно.” У контакта появилось имя – только первая буква, две черточки вразлет. Джейс подумывал о том, что надо завести отдельный телефон или, хотя бы, номер; минимально обезопасить себя от возможных неприятностей. Грейсон не спускала с него глаз, Джейс этого не видел, но чувствовал, как зверь шкурой ощущает опасность. Раздражало чувство общей недосказанности, липкий, непривычный страх кусал загривок, а нетерпение подстрекало к немедленному действию, однако здравым умом Джейс понимал – он не готов к прямой конфронтации, пока – нет. Приходилось постоянно, каждую минуту, что-то изображать, какого-то чужого человека, которым он никогда не являлся – как скоро Джейс перестанет узнавать себя в зеркале? Безукоризненная корректность, вежливость, достойная инициативного стажера, и новоприобретенное умение сливаться с окружающей средой – все липло к нему, как постыдная болезнь. Незнакомый, но постоянный теперь спутник – глухая тяжесть под ребрами, за это ничтожное время успевшая врасти в кости. Джейс не знал, какой нож подходит для того, чтобы её счистить. Иногда ему чудилось, что стены сужаются, когда на них не смотришь. Джейс слишком много себе придумывал. Возможно, ему следовало бы окончательно сойти с ума, и тогда удастся постичь непостижимое; он тыкался, как слепой баран, не только во все двери, но и в то, что хоть немного ими казалось: Скар, архив, Даркнет и, наконец, Виктор – и, самое что забавное, ничему из этого нельзя верить. Ох, мир точно переживет Джейса. Вчерашний вечер был долгим и каким-то очень… стылым. Будто из него украли суть. Осадок от кофе, черенок яблока, пустая коробка, и Джейс совершенно не мог сосредоточиться. Его размышления сопровождали только молчаливые тени, и их тишина была совершенно точно издевательской – ведь им наверняка известна первопричина, просто они не хотят сказать о ней Джейсу; конечно, он ведь с ними не дружил. Стало даже немного смешно от того, насколько это верно. Они вились вокруг, съеживались от света лампы, забивались в углы и разливались на полу чернильными пятнами, то есть, делали что угодно, кроме помощи. А потом позвонила мама, и Джейс не решился ответить. В первые секунды хотел, но потом рука невыносимо отяжелела – уж кто-кто, а мама точно спросит. Она спросит, а Джейс не будет знать, что сказать; не так, не сразу. Впрочем, попытка была предпринята – старым, уже понятным путем Джейс добрался к железной двери черного входа. Все время дороги убеждал себя, что это необходимость; в конце концов, не настолько он плохой сын. Он просто перехватит инициативу, спросит о каких-нибудь очень интересных пустяках, стоящих того, чтобы потратить на них законный перерыв, а про свои дела скажет, что они, мол, в порядке. Идут своим чередом, Кейт просто себе придумала, забудь. И вот таким вот жалким, совершенно беспомощным образом Джейс себя убеждал, щурясь на солнце – единственного на этот момент посетителя курилки. Он совершенно не умел стоять на месте, когда нервничал, и потому скоро кособокие деревца, которым дворик был утыкан по периметру, стали ближе, а дверь – дальше. Нет, в самом деле, это свинство. И редкостный абсурд, если подумать: не бояться лезть в пожар, не бояться связываться с дилерами и варщиками, но бояться позвонить маме. Джейс с тяжелой, давящей тоской посмотрел на строчку контакта и красное сердечко сбоку. Просто есть в жизни некоторые вещи, где существует “надо”. Это сродни срыванию пластыря. В тени деревьев его было почти не было видно. А потом Джейс уловил справа по борту какое-то движение. Очень быстро оно перестало быть просто “каким-то” и приняло форму вполне определенную. Джейс присмотрелся – два человека приближались к железной двери. Понадобилась пара мучительных секунд, чтобы их идентифицировать, выросших будто ниоткуда, а потом что-то в его голове дало сигнал – несвершившийся разговор надо сворачивать. Задавив навалившееся было чувство вины, он, не глядя, убрал телефон в карман. Потускневший всполох зеленых волос был Джейсу хорошо известен, взбудоражило его совсем другое: вторым человеком, вне всяких сомнений, был Виктор. Такой же, каким Джейс увидел его на платформе, в зеленой рубашке и с рюкзаком. Большего издалека было не разглядеть, и потому Джейс подошел ближе, с каждым шагом недоумевая все сильнее: что Виктору делать здесь, в здании полиции, в разгар рабочего дня, в компании Стэба, только что вышедшего из больницы? Это казалось бы странными в отдельности, однако собранное вместе почти ударило. Не должны заметить, Джейс подумал, не так, не прежде, чем он разберется. Прямо сейчас, он чувствовал, нарастала какая-то угроза, медленно, но неумолимо. Стэб был спокоен – ненормально, благостно расслаблен. Он что-то говорил, и Джейс, честно говоря, ни разу еще не видел у него столь активной жестикуляции, да о чем речь, он не видел, чтобы Стэб в принципе изъяснялся фразами, в которых рот нужно открывать больше двух раз! Отпечатавшийся в памяти Джейса полунемым, сейчас Стэб выглядел едва ли не самым обыкновенным человеком на свете. Содержания диалога Джейс, впрочем, услышать не мог, и потому перевел взгляд на Виктора – его выражение лица могло бы пролить свет хотя бы на общую суть. У таких, как он, всегда все написано в жестах – в бровях, глазах, в уголках рта и движениях шеи. Джейс уже успел уяснить, что Виктор руководствовался, в основном, языком своего ненормально подвижного тела, нежели словами. Сейчас это тело явно протестовало. На мгновение Джейсу стало почти жаль: он видел, что тонкие, узкие плечи сжались и застыли в камень, что пальцы крупно подрагивают на рукояти трости, даром, что Виктор сейчас опирался на нее, кажется, всем своим невеликим весом. Голова была склонена чуть вперед, и смотрел он на Стэба будто немного исподлобья, но этот взгляд Джейс не мог идентифицировать – он не был злобным или осуждающим, не был испуганным, а, скорее, просто упрямым, чем-то из того рода взглядов, против которых бессильны любые аргументы. Джейсу показалось, будто он видит тени, тающие в глубине расплывчатых зрачков. Он подошел ближе прежде, чем Виктор открыл маленький рот – впервые, похоже, за все проведенное со Стэбом время: – Ведьма занимается полной чушью, если хочешь знать мое мнение. Теперь Джейс мог слышать – угол здания скрывал его ненадежно, но был лучше, чем совсем ничего. Стэб покачал головой: – У нас совсем не осталось времени. Мы отстаем шагов на десять. Грейсон сейчас вообще привяжет меня к батарее и ничего не позволит делать. А нас в принципе не так много, Вик. “Вик”. Вот как. То, что Стэб со всеми на “ты” не было для Джейса секретом, но что-то виделось в этом скользкое – в том, в какое русло сворачивал странный диалог, на первый взгляд совершенно не имевший смысла. Мелкая тревога поселилась под горлом, будто бы там завелось еще одно сердце. – Так и правильно сделает, что привяжет. И считать надо не в шагах, а в милях. – Началось… – Оно и не заканчивалось! – Виктор прошипел отчетливо злобно и передразнил: – “Нас в принципе не так много”... Я не думаю, что ведьма выпустит меня отсюда живым. А у меня дела. Сегодня вечером. Стэб прервал его на редкость для себя самого горячо: – Прекрати истерику. – Посоветовал он. – У тебя всегда дела. Это кабинет, всего только. Не допросная и не изолятор. Почему я вообще должен тебя уговаривать? Ты же уже пришел. – Вы и мертвого достанете. – Кстати, – Стэб слегка понизил голос, и Джейс напряг слух, – по поводу “достать”... Мы же договорились? Виктор смягчился, даже плечи будто бы немного разжались: – С тобой – да. *** Джейс чувствовал себя охотничьей собакой, идущей по следу. Суть: его не должны заметить, а, значит, дышать Виктору и Стэбу в спины нельзя. “Кабинет, всего только” – то, что Стэб сказал, а Джейс пришел к выводу, что имелся в виду, вероятно, кабинет Грейсон. Подслушивать – это нехорошо, разумеется, об этом рассказывают еще в школе, но другого выбора Джейс для себя не видел. В конце концов, он уже начал, и очень сложно сойти со скользкого пути, когда он, в сути, единственный. Пару дней назад Джейс все поставил на собственный хрупкий союз со странным человечком из Леснига, о котором не знал ровным счетом ничего, и теперь этот человечек неожиданно появляется у здания полиции в компании их предполагаемого общего врага, а конечная его цель – общий враг вполне явный. Джейс невероятно боялся ошибиться, тревога выскребала из него мысли. Он не хотел, но должен был узнать, какой поворот примет история, потому что теперь она напрямую касалась и его – он должен быть готов к тому, что Виктор никогда не был с ним на одной стороне. Он должен решить, что делать, заранее – как в шахматах, думать вперед на два хода, но чтобы думать вперед на два хода, нужно разобраться в стратегии оппонента. Джейс разбирался, как мог, всеми скудными, грязными инструментами, которые у него были. Он подошел к кабинету Грейсон через правую лестницу – знал, что Стэб и Виктор поднялись по левой. Специально выждал в атриуме ровно пять минут, чтобы ненароком не столкнуться нос к носу – упустит часть разговора, но зато останется невидимым. Какая противная, жуткая вещь – оставаться невидимым. В скрытности Джейсу всегда виделась определенная доля трусости, будто бы ты сам становишься мельче, чем есть, это и теперь в нем ворочалось; Джейс никогда не был человеком из тени, не собирался становиться. В конце концов, это просто глупо, но, нельзя было не признать, что иногда именно глупость спасает положение. Выстрел был сделан наугад, но попал в цель: подкравшись к двери, Джейс действительно уловил звуки знакомых голосов. Тогда он обратился в слух. Шорохи шагов, скрипы, и мерзкое, горчащее ощущение, разлившееся под языком – именно оно не позволяло Джейсу бросить все и уйти. – … Видимо, повторяется прошлая история. – Грейсон говорила так, будто бы ей надавили на горло. – Раньше было другое. – Возразил Стэб, звучащий не громче скрипа мела по доске. – Сейчас это все, напротив, очень… Интеллигентно. – Мы не нашли водителя. – Джейс, не видя, готов был поклясться, что Грейсон покачала головой. Вновь вмешался Стэб: – Слушай, я правда мог бы… Грейсон тут же его оборвала, и ее голос отлетел рикошетом от двери: – А тебе, я посмотрю, было недостаточно, да? И в прошлый раз, и в этот – все всегда начинается со Стэба. Сейчас ты еще легко отделался, а тогда? – Тогда все было нормально. – Всего лишь два месяца больничного и отстранение от дела. – Фыркнула Грейсон едва ли не презрительно. – Ты даже не представляешь, каких сил стоило вернуть тебя сюда. Джейс почувствовал, как его брови ползут вверх. Этого о Стэбе он не знал; что его отстраняли от дела. Вероятно, когда его вел еще инспектор Хеймердингер. А ведь Стэб даже не полицейский – он дактилоскопист, то есть, он не может быть завязан ни в задержаниях, ни в арестах, ни в каких делах, которые представляют опасность для пустяковых вещей, вроде здоровья и жизни. – Не хочу представлять. Еще одно обстоятельство, которое Джейса здорово беспокоило – молчал Виктор. Виктор, один из тех людей, которым всегда есть, что сказать, за все это время пока не произнес ни слова. Джейс начал сомневаться, был ли он там вообще. Разговор, меж тем, продолжался: – Вот и не надо. Занимайся своей работой, только своей работой, я тебя прошу. Никуда не лезь. С собой я разберусь, но уследить за всеми вами я не смогу физически, приходится надеяться только на твое здравомыслие. Ты нам нужен живым и, желательно, с обеими руками. – Ты говоришь так, словно только меня пытались… Как это по-твоему? – Стэб звучал звеняще, без пяти минут возмущенно, и Джейс его не узнавал: – Вывести из строя, да. Просто теперь у них появился новый способ, менее энергозатратный. Тот мотоциклист – это система. Меня помнят, а Талис засветился. Джейс вздрогнул, услышав свою фамилию. – Никаких контактов с Талисом. – Отрезала Грейсон. – По крайней мере, пока мы не поймем, что это за Дьявол. Тишина была грузной и давящей, длилась она несколько секунд. Джейс перестал даже дышать: сейчас Виктор может либо открыть рот, либо промолчать, и от его решения будет зависеть ход всего расследования. Джейс готов был биться головой об стену – дурак, идиот, кретин; полностью вверить себя этому человеку. “Он не работает на Грейсон”, – подумал Джейс с горячечным отчаянием, – “он же точно на нее не работает. Он же так сказал”. Виктор мог сказать, что угодно – и тогда, и сейчас. Однако же, не говорил ничего. Джейс все еще не слышал ни длинных “т”, ни звонких “д” – эта тишина была то ли звонкой, то ли звенящей. Ее разорвал звук шагов, неумолимо приближающихся, и Джейс едва успел, как какой-то школьник, прогуливающий уроки, отойти за угол, в более-менее безопасное место. Оттуда он мог наблюдать, как полоска света, в прошлый раз ознаменовавшая неизбежную встречу, вновь появилась на полу, и как в ней выросла длинная тень. Перед тем, как выйти в коридор, Стэб оглянулся, но Джейса физически невозможно было заметить – если, конечно, не придумали способа смотреть сквозь стены. Дверь он за собой закрыл, об этом сообщил щелчок – значит, Виктор все еще оставался внутри. Дождавшись, пока прямая, как игла, спина, скроется за поворотом, Джейс вернулся на свой пост несколько разочарованным; от Стэба он не услышал ничего нового, кроме предположения о мотоциклисте – о том, что обе аварии не были случайностью. Впрочем, Джейс вспомнил, о чем-то подобном говорила еще Грейсон, таким безапелляционным тоном, будто Джейс должен был об этом знать. А еще в этом разговоре, нынешнем, вновь были тени, пришедшие из неизвестного прошлого. Что здесь происходило раньше? Джейса осенило, как облило водой, догадкой: если не пытаться предсказать будущее, исходя из прошлого, а, наоборот, через настоящее это прошлое выстроить – не будет ли там ответа? Только, впрочем, фантазия. Обычный город, такой же, как и все. Из размышлений Джейса вырвал голос – негромкий, очень уставший, приглушенный расстоянием: – Ну, что? Может, ты расскажешь мне, какого черта вообще происходит? Виктор впервые за все время своего пребывания в кабинете заговорил. Джейс вновь перестал дышать. – Может. – Согласилась Грейсон. – Вопрос в том, с какого черта ты хочешь начать. – О, – Джейсу показалось, будто бы в голосе Виктора послышалась издевка. – я вообще ничего не понимаю. Например, зачем ты закрыла Маркуса в изоляторе? Это полная чушь, мы оба знаем. Так сильно мешал? – Этого я не скажу. Точно не тебе. – Ответ Грейсон был предсказуем, но Джейс все равно остался немного разочарованным. На краткую долю секунды он посмел надеяться. Виктор издал полустон-полувздох, раздраженный, резкий: – Справедливо. Но справедливость не отменяет того, что я сказал. Это бред, Грейсон. И, ладно, хорошо, я соврал: я примерно понимаю, чего ты хочешь добиться, хотя, возможно, и ошибаюсь. Цитируя тебя же: я посмотрю, Сесила было недостаточно? Помимо всего прочего. Снова секундная передышка. Виктор замолчал, молчала и Грейсон, а Джейс пытался заставить время течь медленнее: понять, запомнить, связать. – Не тебе читать мне морали. Слова повисли в воздухе, как нечто очень значимое, но Виктор их сбил: – А кому еще? Я твой голос разума, если угодно. И этот голос разума говорит: Маркус не стоит твоих усилий. Даже если он где-то есть, он ничего не стоит, иначе все давно бы уже были в курсе. Я более, чем уверен, что ты не найдешь никого, пока они сами не решат показаться. Джейс чувствовал явственный запах электричества. Он шел из-за двери, из ее щелей и зазоров. Жаль, что нельзя было увидеть, в самом деле, сквозь стену, что там происходило. Джейс чувствовал себя ослепшим. Слышались скрипы и шорохи. – Едва ли это как-то на тебя повлияет. – Вашей милостью на меня влияет все, включая погоду. – В голосе Виктора сейчас слышались ноты абсолютно незнакомые. Джейсу приходилось слышать, как Виктор злится, но это была не злость. Это был скрежет ржавого металла, это был визг отказавшего тормоза, хрипы неисправного механизма – очень тихие, будто он по капле цедил слова. – Оставим эту тему. – Миролюбиво предложила Грейсон. – В конце концов, ты здесь не просто так. Обреченная пауза, разорванная свистящим вдохом. Джейс жалел, что не поставил разговор на запись. Едва ли он относился к делу, и на первый взгляд выглядел как дежурный обмен любезностями, но электричество в воздухе показывало: все имеет смысл. – Что от меня требуется? – Помнишь, я посылала Маркуса к тебе с формулой “Мерцания”? Как он себя вел? – Как полный идиот. Ничего нового. Если бы Джейс мог сейчас слиться с тенью, он бы обязательно это сделал. – А второй? – Второй? – Виктор переспросил очень быстро. Джейс вновь напрягся – не только потому что у него, все же, было имя. Фамилия, на худой конец. Разговор вернулся в зыбкое, шаткое русло, и недоверие внутри вскинуло уродливую голову – Виктор мог сказать что угодно. Если бы Джейс верил в богов, он бы начал молиться всем и сразу, но, увы. Поэтому ему оставалось лишь беспомощно ждать, лишь надеяться на хрупкую договоренность, которая могла быть нарушена любым, даже самым крошечным, незначительным движением. – Я видел его всего один раз. – Виктор, наконец, вынес вердикт. – Правда? Я считаю иначе. Джейс похолодел. Пересохло в горле. – Пересчитай. – Огрызнулся Виктор. Из его слов абсолютно пропала нежная тягучесть, которую Джейс привык слышать, оставив после себя отрывистые, царапающие язык согласные. – Я знаю, что он здесь что-то вынюхивает. К тебе не приходил? – Боже, помоги. Что он может здесь вынюхивать? Он абсолютный ребенок. Не хуже меня знаешь, как выглядят все эти подставные ребята. Он не из них, он просто наивный идиот, которому до сих пор везло. Это исчерпывающая характеристика. Джейс должен был обидеться, однако, напротив, почувствовал, что в теле разжимаются все мышцы разом – это как сбросить с себя тяжкую ношу. Ему бы следовало задуматься всерьез, почему Виктор гнул свою линию столь упрямо и бескомпромиссно, – в конце концов, кто ему Джейс? – и что это вообще за человек; человек, у которого нет чувства страха? Каждое его слово будто вцеплялось Грейсон в глотку. – Твои исчерпывающие характеристики не убеждают. – Устало резюмировала Грейсон. – В любом случае, если ты что-то делаешь, то лучше прекращай сейчас. Займись, я не знаю… “Мерцанием”. – Я делаю то, что считаю нужным. – Иногда приходит время выбрать сторону. – У меня она есть. Не вижу причин выбирать вашу. – По-моему, ты все еще не понимаешь своего положения. Пора бы уже сообразить. – Джейсу было отвратительно от того, насколько дружелюбно говорила Грейсон. – Но, если ты предпочитаешь вернуться и сдохнуть в том дерьме, откуда тебя вытащили… Джейс услышал короткий стук, который был ему уже знаком – Виктор щелкнул об пол тростью. – А, – он сказал, – то есть, я должен быть благодарен или что-то вроде? – Немного сознательности не помешало бы. Иначе ты просто-напросто предатель. – Обойдетесь. – Короткая, раскаленная добела пауза. – Предатель? Бог мой, да кто угодно. Сейчас его голос звенел – он резал, как стальное лезвие режет кровавое мясо, и жег, как металлическое клеймо сжигает кожу. Голос – все, что у Виктора было, он звучал настолько тихо, что показался вдруг Джейсу единственным, что реально в совершенно придуманном мире: – Я ничего не должен полиции Лейпцига в общем и тебе в частности, так что избавь меня от громких слов. Если не нравится то, что получилось, то могу только принести свои искренние соболезнования: повторюсь, я делаю то, что считаю нужным. Делаю то, что ты говоришь делать, но вот то, чего мне не делать – не твоя юрисдикция. – По-моему, ты забываешь… – Про что, Грейсон? Про то, что у тебя в подшивке? Я бы охотно посмотрел, как ты используешь это при нынешних обстоятельствах. Позже – пожалуйста, твое святое право. Мы, кстати, закончили? Можно мне домой? Я безумно устал и от тебя, и от этого разговора. Он комически бессмысленен. За что мне быть вам должным? За эту собачью жизнь? Знаешь, лучше было сразу застрелить. Это избавило бы нас обоих от большинства проблем. Виктор выдыхал слова, лишь немного подталкивая их голосом. Джейс едва мог слышать эти бестелесные звуки – они скребли дверь, угловатые, твёрдые. – Я не это имела ввиду. Паршиво получилось, но у нас нет другого выхода, кроме как друг друга терпеть. Я просто прошу тебя не принимать необдуманных решений. Они все имеют последствия, ты знаешь. Мы тебе не враги, хоть ты и считаешь иначе. – Конечно. – Откликнулся Виктор, вернувшись к обычной своей силе голоса; то есть, его стало слышно. – Не надо меня трогать, сейчас ключицу выбьешь. – Вы со Стэбом договорились? Ты понял, что нужно? Джейсу тоже вдруг стало очень интересно, договорился ли Виктор со Стэбом: было бы неплохо понять, о чем. – Да. Повторять не нужно, я все понял. Что-то неясное и в то же время совершенно знакомое – Джейс не мог понять, к чему прислушаться первым. Единственное, что он теперь знал наверняка: Виктор их не выдал. Не обольщайся, Джейс сказал себе, это ведь только часть от тех бесконечно долгих двадцати минут, что он провел за дверью. Явно не для посторонних ушей – то, что Джейс услышал. Он решил, что поразмыслит чуть позже о том, как и к чему следует относиться. Сейчас, в текущую минуту, важнее было иное – подвести черту, обозначить границу. В конце концов, было бы глупым ожидать, что Виктор не будет “преследовать свои цели” в обход Джейса – ох, он и не думал. Чем они, впрочем, были, эти цели, выяснить лишь предстояло; глупее ожиданий только неведение. Хотя бы примерно понять, на уровне математической погрешности – Джейс не понимал, как, но понимал, что должен. Например, пару минут назад Виктор говорил так, будто ему не хватало воздуха; говорил о тех вещах, которые наверняка успели стать привычными. Маркус упомянул, еще давно, а Джейс запомнил, что Виктор – не новое явление; по крайней мере, не для Грейсон. Едва ли это обстоятельство говорило в пользу полиции Лейпцига, но Джейс поймал себя на том, что будто бы в нем зарождается некое примирение с обстоятельствами. Медленно и неуклонно – ужас не может длиться долго. Это эмоция, не чувство и не знание. Возможно и то, что сознание просто дало Джейсу краткую передышку, призрачную возможность почувствовать себя человеком – живым, мыслящим, – а не безмозглым, бездушным инструментом в неизвестных руках. Из размышлений Джейса вырвала полоска света и, увидев ее, он отошел лишь на два широких шага – осознанно не стал прятаться. Не теперь. Виктор заметил его не сразу, и у Джейса оказались на руках две неоценимые секунды – возможность рассмотреть внимательно, хотя бы запечатлеть в собственной памяти, чтобы проанализировать позже, когда не будет мешать бьющийся под горлом рваный пульс. Глаза Виктора в нещедром свете лампы выглядели почти черными, из них исчезли прожилки и блики, будто кто-то вынул нарочно – только зрачки, обращенные не к миру, а внутрь, и густая темнота радужной оболочки. Под веками расползлись глубокие усталые тени, потрескались высохшие уголки губ, – Джейс увидел, как в увеличительное стекло, свежую ранку, – и все его лицо выглядело так, будто из него слили кровь. Вспомнилась, взялась откуда-то в голове обгоревшая свеча – Виктор выглядел примерно так. Очень расплавленно. Джейс не стал здороваться, просто кивнул. Еще две секунды понадобилось Виктору, чтобы поднять взгляд и, наконец-то, увидеть. А Джейс не знал даже, чего конкретно ожидал, какую предвосхищал реакцию – однако, к тому, что тонкие белые губы дернутся, силясь сложиться в улыбку, точно не был готов. Тем Виктор и ограничился; не улыбкой, лишь условным ее обозначением, а в его глазах Джейс не заметил ни дрожи, ни удивления. Отсутствие хоть какого-то существования и, честно говоря, лишь поэтому Джейс молча увязался за Виктором следом. Рядом не было никого, кто мог бы заметить и спросить, а разговаривать перед носом у Грейсон – безрассудство. Как раз его было Джейсу сегодня достаточно. Возражений не последовало, и до лестничной двери оба шли, не сказав ни слова, единственным звуком между ними был шорох шагов и в такт им – размеренный стук трости. Лишь когда Виктор схватился за дверную ручку и потянул, Джейс смог начать: – Привет. – Он сказал. Виктор пожал плечами, не удостоив Джейса даже взглядом. Ручку он, впрочем, тоже отпустил: – Привет. – Он смотрел на свое отражение. Оно мало чем отличалось от настоящего Виктора; разве что, просвечивало чуть сильнее. – И как много ты слышал? Джейс тоже смотрел на отражение – правда, на собственное, выросшее у Виктора за правым плечом, привычно чуть кренящимся. Теперь они оба пропускали через себя свет. От него само стекло казалось темнее, чем было на самом деле. – Почти все. – Сказало отражение Джейса отражению Виктора. – Я заметил вас еще у входа. Плохо шифруетесь. Отражение Виктора улыбнулось, неожиданно тепло и привычно колюче. Вот-вот рассмеется; крошечные ниточки морщин появились у уголков глаз, но тут же исчезли: – Кажется, я все еще тебя недооцениваю, а? – Спросило отражение, не разжимая стиснутых полупрозрачных зубов. Джейс в стекле вскинул бровь: – А что еще мне было делать? – Да нет, все верно. – Теперь отражение Виктора смотрело не на самое себя, теперь оно тоже изучало внимательным взглядом Джейса. Или то, что он из себя представлял. – Хочешь спросить? Пришла очередь Джейса пожать плечом: – Вряд ли. Скорее, хочу сказать “спасибо”. – Пожалуйста. – Бросило отражение, склонив вбок стеклянную голову. Призрачная рука взметнулась, коснулась белеющего виска. Сквозь Виктора было видно лестничную клетку. – Меньшее, что я мог бы сделать. – Ты меня не сдал. – До сухости в глотке странно было говорить это вслух. – Зачем бы мне? – Виктор обернулся обескровленным лицом к нему, ненадолго, лишь для того, чтобы ответить. Потом его глаза вновь устремились к стеклу. – Я не знаю. Совсем. Я ведь не могу угадать, зачем ты здесь, и… какие цели преследуешь. – Задумчиво откликнулся Джейс. Взгляд его отражения метнулся к отражению Виктора, и там остался, у взлохмаченных волос, у страдающе сомкнутого рта и нешироких, нездоровых, трагически пронзительных скул. В этом отражении все было так складно – не как в окружающей их реальности. Доверие питается временем, а у них натикало совсем мало. Джейс сейчас очень остро чувствовал его – время. Чувствовал, как оно течет по венам, – может, всего лишь кровь? – и, выходя из пор наружу, улетучивается в глубине полутемного коридора. Возможно, он даже смог бы услышать его шаги, если бы их не перекрывал едва слышный, по-весеннему осипший звук чужого дыхания. Как будто заложен нос. Виктор изучал взглядом его отражение – они изучали друг друга, словно видели впервые. Неловкий, бестелесный контакт, непрямой; невежливо ведь смотреть напрямую? Через призму лестничной клетки по одну сторону и провала коридора по другую уже, вроде бы, терпимо. Вот такому человеку, – человеку ли? Здесь только отражение, пускай, что со своим пульсом и дыханием, – Джейс вынужден будет доверяться. Думать об этом хотелось меньше всего, но вечер ведь был уже близко. Виктор, в своей мягкой зелёной рубашке и с наивным синим кристалликом, подвешенным за серебристую цепочку на шею, выглядел самым мирным человеком на планете. Джейса раздражал этот диссонанс; как он может быть преступником, если у него веснушки на носу? Отражение Виктора протянуло тонкую, разбитую царапиной на стекле руку, коснулось кончиками пальцев, по-паучьи расставленных, отражения Джейса – там, где в реальности у него было плечо; осторожный, трогательно любопытный жест. – На самом деле, с технической точки зрения ты все делаешь верно. – Джейс уловил в чужом голосе уже знакомый, добродушный смешок. – Ведь кто меня знает, а? Несвершившееся прикосновение исчезло, оставив после себя белесый след – забавно, ведь это, по сути, были отпечатки пальцев. Виктор снова схватился за ручку и решительно толкнул дверь плечом. Отражения дернулись и пропали. – Но, я надеюсь, – сказал Виктор, вдруг остановившись на полпути, – эта неприятная ситуация не убила в тебе… Энтузиазм? Было бы обидно приехать вечером, чтобы никого не найти. Знаешь, очень не хочется зря тратить время. *** Вечер вступал в свои права. Незаметно, он приземлился на крыши домов и оттуда спустился на тротуары. Сбитые с толку этой неожиданностью оконные стекла ловили последние лучи угасающего солнца. Так, будто старались удержать. Недавно прошёл дождь, по-весеннему смелый, и вечер затаился не только в окнах и домах, ещё и в лужах, отражениями перевернутый с ног на голову. Впрочем, Джейс точно не знал, какие у вечеров бывают ноги, а какие головы. Он поразмыслил бы об этом, просто для того, чтобы не думать ни о чем другом, но для глупостей в голове уже не осталось места. Все же, оно – место, то есть, – было строго ограничено, и львиную его долю занимало сейчас ближайшее будущее. Не то чтобы Джейс боялся – о, конечно же, нет. Но сказать, что грядущее совсем не трогало, значило бы соврать; себе самому, прежде всего. Такой роскоши, как ложь, Джейс сейчас позволить не мог, и потому отчаянно старался интерпретировать свое нынешнее состояние, объяснить, разложить по полочкам и каталогизировать – его возбужденно потряхивало, каждой клеточкой тела. Едва ли это было заметно внешне, но Джейс чувствовал эту дрожь – болезненное предвкушение необъяснимой неизбежности, словно далеко в космосе запустили исполинский механизм, ответственный за точку невозврата. Так, как было, больше не будет. Тело переживало это по-своему. Джейс никогда не был фаталистом, и речи о предопределенности человеческой судьбы были ему откровенно смешны – выбор есть всегда, если умеешь его видеть. Он может быть плохим или хорошим, верным или неверным, простым или сложным, но ведь весь мир – есть суть решений, принятых или нет, каждого человека, в нем живущего. Джейс оставил машину у дома, не потому что Виктор так сказал, а потому что сам так решил, доехал до места на городской электричке, как и всегда, переполненной. Виктор назначил ему встречу в Линденау, печально известном – Джейс уже начинал полусознательно верить в особую значимость этого вытянутого в струну района. В семь часов, а сейчас было как раз без пяти минут. Пять минут – это триста секунд. Соответственно, примерно триста сорок восемь ударов пульса. Столько времени было у Джейса на то, чтобы успокоить волнение. “А что, если он просто не придет?” – Джейс вдруг подумал, вглядываясь в яркую неоновую вывеску на стене соседнего дома. Обычное здание, обычная вывеска, какая-то то ли кофейня, то ли черт его еще знает что. Виктор был предельно конкретен в координатах: четвертый дом, но жди на улице. Джейс не знал, следует ли ему относиться к этому, как к издевательству, но единственное понимал точно: от Виктора можно ждать чего угодно. Ох, наверное, это было иррациональное чувство, ведь, если смотреть в сухой сути, он не сделал Джейсу ничего плохого. Все еще настораживала неизвестность, до навязчивого зуда под ногтями – он знал о Викторе только то, что он, собственно, Виктор. Что его зовут так, то есть, так называют. Джейс ведь не мог быть уверен в том, что это имя – настоящее. Казалось, будто он упускает нечто, нечто очень важное, нечто настолько близкое, что стоит лишь протянуть руку – и коснешься. А вдруг Виктор просто не придет? Но он же обещал, Джейс себе напомнил. А вдруг вместо него придет кто-то другой? Тогда нужно будет разбираться предметно. Джейс вскинул голову, устремив внимательный взгляд к выступу крыши: “смотри по сторонам”, – сказал ему Виктор, – “и вверх”. Но наверху Джейс не видел ничего, кроме бездонного неба. Как это просто – смотреть, и как сложно – увидеть. Он упорно упускал что-то из внимания; что-то маячило тенью на грани его зрения, как в той страшной истории, которую рассказывали в детстве – про чудовище, которое появляется лишь на секунду, быстрое, как свет, настолько, что человеческому глазу не дано уловить полностью. Джейс опустил голову и посмотрел по сторонам, влево, потом вправо. Стоит здесь, дурак дураком. Он достал из кармана телефон, разблокировал, проверил время. Семь часов, пять минут. Кое-кто опаздывает. Тревога вновь всколыхнулась под ребрами, лизнула грудь – правда, а что, если Виктор решил не приходить? Что, если Джейс спугнул его сегодняшней сценой? Может, оно и к лучшему, он подумал, совершенно неискренне. Может, это его шанс, последний, не делать из себя предателя. Может, это намек, откуда-то свыше, от какого-то небесного существа, в которого Джейс никогда не верил, идти и разбираться самостоятельно? Всегда есть выбор, в конце концов, и Джейс его сделал. Неверный выбор, совершенный только лишь потому, что он не увидел другого – видел ли что-то, кроме жёлтых трещин внимательных, знающих наверняка глаз? Виктор выглядел, как человек, который знал, и поэтому Джейс стоял сейчас здесь, самого себя разрывая на клочки. И… Ох. Нет, он понял в следующую секунду, исправляться уже слишком поздно. Джейс заметил издалека: Виктор шел навстречу по узкой улице, некоторое время будучи только темным, юрким силуэтом. Очень вежливо петляя между лужами, все ближе и ближе, он обретал цвет и форму. Джейс уже привык к болотно-зеленой клеточке, но сейчас она сменилась видавшим виды винно-красным “Харрингтоном”. Из знакомого остались только шарф, рюкзак, небрежно закинутый на одно плечо и зачесанный на сторону взрыв темных волос. Еще Джейс заметил перчатки с обрезанными фалангами, – не кожаные, как у рок-звезд, а обычные, осенние, черного цвета – видимо, чтобы ладоням, в обход пальцев, было теплее. И вновь Джейс разглядывал Виктора – откровенно, не скрываясь, словно бы молчаливое наблюдение могло помочь ему разобраться. Виктор казался только меньше от того, насколько одежда была ему велика. Он не был крошечным, Джейс вдруг подумал, ни в каком смысле, но выглядел очень… Компактно. Будто его можно было положить в карман и оставить там жить. Виктор остановился напротив него, на расстоянии подчеркнуто безопасном – чуть короче вытянутой руки. Он молчал. Смотрел внимательно, сощурившись, как коты щурятся на яркое солнце. Джейс растерялся и тоже не смог придумать, что сказать. Так они и стояли некоторое время, просто глядя друг на друга – то ли тяжкая вынужденность их нового положения заставляла делать это, то ли безмолвная попытка понять, откуда в людях берутся слова. – Давно ждешь? – Несильный, простуженный голос разрезал тишину. Перед тем, как начать, Виктор осторожно прочистил горло. Джейс ответил быстро и не в тон: – Всего пять минут. Виктор протянул свой задумчивый, уже знакомый Джейсу звучок, что-то среднее между “е” и “эн”, кивнул. Джейс задавил в себе порыв кивнуть тоже, хотя просто смотреть было столь же глупым – ох, тем не менее, именно этим он занимался. Просто смотрел, какая нелепость. Новая деталь, которая появилась в Викторе – белый проводок наушника, протянувшийся от скрытого небрежным мазком волос виска. Он уходил под высокий воротник. То ли Виктор проследил его взгляд, то ли и так собирался сделать, но с едва слышным “сейчас, дай мне секунду”, он расстегнул молнию на куртке и достал из внутреннего кармана… Джейсу понадобилась пара секунд, чтобы идентифицировать эту вещь. Круглая, как тарелка, металлически-серого цвета, с несколькими кнопками и маленьким зеленым экранчиком – да, это был портативный дисковый плеер. О, Боже. Последний такой Джейс видел лет десять назад. Тот, что обнаружился у Виктора, был, вероятно, и того старше – слезла краска, наклейки, которыми по периметру легкомысленно облепили корпус, стерлись добела. Виктор щелкнул кнопкой выключения, убрал плеер – нет, правда, первый в мире неорганический реликт, – обратно в карман и посмотрел на Джейса с безмятежным недоумением: – Все, я готов. Можем идти? И вот сейчас Джейс уже мог себе позволить кивок. Кажется, в это мгновение он немного потерялся, – ох, видимо, как и всегда, когда Виктор делал что угодно, кроме привычного, пускай даже самую незначительную мелочь, – и потому выглядел, как совершенный идиот. Взгляд Виктора был доходчивее любых слов – такие предназначены для людей, безнадежно больных. Некоторое время они шли молча. В противоположную сторону от той, где появился Виктор. На главную улицу выходить не стали, наоборот, Джейсу казалось, будто бы с каждым пройденным ярдом тротуар становился уже, а дома – ближе. Трость мерно отстукивала секунды об асфальт, и кроме этого звука не существовало больше ничего. Вокруг жил мир, а слух Джейса сузился до одного крошечного, глухого ритма – щелк-щелк-щелк. Взгляды украдкой – самые подлые взгляды, но только их Джейс и мог сейчас себе позволить. Виктор, казалось, не обращал на него никакого внимания, будучи полностью погруженным в свои мысли. Он смотрел вперед, приподняв острый подбородок, и яркая вечерняя тень разрослась под тонко срезанной линией челюсти. Узкие плечи были мучительно сведены, будто на них надавили, нервный маленький рот тревожно сомкнут, на кончиках полупрозрачных ресниц ютился угасающий свет. Асфальт под ногами все меньше напоминал именно асфальт и все больше – каменное крошево. Джейс то и дело натыкался на ямки и выбоины, один раз даже споткнулся. Он уже уяснил то, что у Лейпцига, как и у любого большого города, есть оборотная сторона. Как свет не добирается до густой тени подвалов, как вода не может течь в гору, как Солнце не может упасть всем своим весом на Землю, так и он не может быть полностью однороден. Фонари еще не зажгли, но в воздухе чувствовалось приближение вечера. – Куда мы идем? – Джейс спросил. Виктор отвлекся от собственных, вероятно, невеселых размышлений и пожал плечами: – Насколько я помню, ты хотел кого-то увидеть. Джейс посмотрел перед собой, на приплюснутые, развернутые в профиль морды домов. Старая застройка. Низкие обесцвеченные фасады, по которым расползлись граффити, до странного похожие на трупные пятна. Между домами – лабиринт узких прогалин, лишь по недоразумению звавшихся “улицами”. В очередной такой провал Виктор свернул, и Джейс последовал за ним. Он старался одновременно и упорядочить бардак в голове, и запомнить путь: от дома с вывеской по прямой, третий поворот налево, сквозь навязчиво пахнущую кошками, неосвещенную арку. На мгновение темнота скрыла Виктора полностью – а, возможно, Джейс просто заметил, что моргнул: – Ты действительно хочешь показать мне Хаунда? – Уточнил он, все еще сомневаясь. – Не то чтобы хочу, – тягуче возразил Виктор, вырываясь чуть вперед, так, чтобы Джейс оказался у него за спиной, – но я, кажется, имел неосторожность это пообещать. – То есть, мы… – Спускаемся в самые глубины Ада, да. – Виктор остановился, обернулся через плечо. Он посмотрел на Джейса с не отвечающим ситуации озорством, и улыбка, которая на мгновение растянула уголки надтреснутых губ, выглядела так, будто речь действительно шла о какой-то невинной шалости. Сердце ударилась о реберную клетку дважды, прежде, чем Виктор заявил: – Сегодня я твой Вергилий. Ого. Джейс почувствовал, что кончики ушей у него потеплели, и скулы тоже. Вопреки ситуации, стало значительно легче, как если бы изнутри вынули что-то тяжелое, лишнее. Виктор предлагал ему очередную неоднозначность, отвечать на которую не следовало, однако, к собственному прискорбию, молчать Джейс не умел. – Только сегодня? – Он спросил, и улыбка появилась на лице сама собой, мимолетная, однако же, не бессмысленная. Виктор лениво повел плечом, будто бы отмахнулся: – Сегодня, и в любой день, когда тебе это потребуется. – Протянул он, перекатывая гласные на языке. – Но, если помнишь, Вергилий исчез в конце. Иноверцам нет входа в Рай. А Джейс задержался взглядом на этом плече: – Хорошо, что я не ищу Рая. Виктор посмотрел с сомнением настолько глубоким, что его невозможно было воспринять всерьез. Джейс и не стал, вместо этого поравнялся с ним, вновь, рука к руке. Больше они не говорили, будто бы обоим стало несколько неловко – по крайней мере, уши Джейса продолжали гореть. Тем темнее становились улицы, чем дальше приходилось идти. Джейс заметил, что в этом районе почти не было фонарных столбов, словно бы изначально здесь не предполагалось света. Было сыро и холодно, здания давили на шею всем своим размером и весом, своим одинаковым, всегда темно-серым, грязным цветом. Дорога, зажатая со всех сторон, уходила по диагонали вниз, под гору, небо резали на фрагменты безжизненные, жирные черви проводов, а пыльное солнце не проникало в густые, темные, как нефть, лужи. Пахло бензином, дымом и мусорными баками – это все еще Линденау или они уже покинули его пределы? То здесь, то там у домов не доставало ртов и глаз – взгляд Джейса слишком часто упирался в заколоченные накрест двери и окна. Виктор, маленький и аккуратный, небрежный, но безукоризненно чистый, здесь смотрелся настолько чужеродно, что Джейс на секунду перестал верить в его реальность. Холод закрадывался под воротник и там оседал зябкой дрожью – сюда, в эту бетонную клетку, не доходил не только свет, но и тепло. Джейс посмотрел на раскрытую, решетчатую пасть подвала – оттуда шел пар, будто он дышал им, как живой. Они шли уже минут десять, а финала все не было видно: сначала по прямой, потом поворот налево и еще раз налево, через арку в переулок с мусорными баками, потом на улицу, похожую на тоннель, наискосок через темный перекресток с истершейся разметкой – смотрите в оба, не пропустите ни шага. Джейс знал, что обычно бывает в таких местах, видел много подобных и в Дрездене, но сейчас все равно чувствовал… Ох, это очень странно: будто бы у нет ничего, кроме глаз. Виктор, напротив, выглядел в себе вполне уверенным – тот ритм, в котором трость ударялась о скальпированный асфальт, не изменился ни на такт. Так идет человек, которому привычен его путь. Однако, вместе с тем, Джейс смотрел и все не мог понять, что здесь не то – свободно Виктор тоже не выглядел. Собранные плечи, и рот, вновь намертво сомкнувшийся, твердый, будто на камне оставили прорезь. Джейс хотел бы задать вопрос, но знал, что ему не ответят. Поэтому он спросил другое: – Долго нам еще? Виктор рассеянно покачал головой и даже не посмотрел на Джейса: – Минут пять. В этом ответе послышалась обреченность, как будто Виктору на шею накинули веревку и сдавили – не так сильно, чтобы задохнуться, но достаточно, чтобы понять, что задыхаешься. Джейсу не оставалось ничего, кроме как бросить Виктора наедине с его мыслями – он ведь не знал их сути. Как Джейс не доверял Виктору, так и Виктор не доверял Джейсу, и их странное сотрудничество, что естественно, не было ничем, кроме, собственно, сотрудничества. Не такое, какое обычно возникает между друзьями или коллегами, а родившееся из безысходности, неправильное, но единственно возможное. Джейс уже устал себя корить за то, что попросил, но не думать об этом он не мог. Виктор не сделал ему ничего плохого, напротив, как будто бы совсем не было причин относиться к нему с подозрением. Исключая, разумеется, загадку его появления на платформе, загадку его подозрительно обширных знаний, загадку самой его личности. Кто он, этот Виктор без фамилии? Сколько ему, хотя бы, лет? Ну, если начать с простого. На вид Джейс не дал бы больше двадцати пяти. Его лицо еще хранило остатки юношеской нежности, те, которые не успели забрать болезненная острота выпирающих костей и глубина тенистого взгляда – определенно, глаза Виктора были гораздо старше, чем он сам. А Джейс снова разглядывал, как будто это помогло бы ему найти ответ. Возможно, действительно так, потому что в Викторе было то, за что можно зацепиться: язык тела. Мимика, настолько живая, что он мог не говорить вовсе, и все осталось бы ясным. В конце концов, Джейс никогда не отрицал, что Виктор ему понравился – как человеческая единица, существующая на одной с ним плоскости. Говорить с ним было легко, и держал он себя очаровательно – по крайней мере, с Джейсом. Мешал только опасно таинственный флер, окружавший Виктора со всех сторон – густой и тяжелый, как воздух, которым они оба сейчас дышали. Улица опрокинулась, вильнула влево и резко расширилась: из промозглого, пропитанного тенью тоннеля они вышли на вымощенную камнем дорогу. Дома здесь стояли в отдалении друг от друга, и их крыши не скрывали неба. Все еще чувствовалась затхлость, резкая, как пощечина, но теперь было пространство для того, чтобы вздохнуть. Это Джейс и сделал, а Виктор вдруг спросил, медленно, будто бы на ходу подбирал слова: – Тебе… Тоже не нравится ощущение тесноты, да? “Да”, на гласной взлетевшее вверх, было совсем крошечным, и, отталкиваясь от “д” Виктор наклонил голову вбок и вперед – как кошка, которая опасливо к чему-то принюхивается. – Да. – Джейс доверчиво подтвердил. – Скажем так, я от него не в восторге. Даже в лифтах стараюсь не ездить. Виктор кивнул до странного понимающе, и жестом показал “пойдем дальше”. Джейс вначале не сообразил, куда конкретно его собираются вести, но оказалось, что совсем недалеко, через круглую черную лужу и направо. Им в спины дышал измотанный дождем город, а в лица – двухэтажное здание. Массивное, – в нем будто бы были кости, – принципиально грязное; Джейсу показалось, что, если коснуться стены, то на ладони останется черный след. Проверять теорию он не стал. Под землю уходила лестница, ведущая в подвал, скрытая пластинчатым помятым козырьком и грубо сваренной железной решеткой. Сверху горела ярко-зеленая, взрезавшая глаза вывеска. – “Последняя капля”. – Джейс прочитал вслух. – Это что, бар? – “Оставь надежду всяк сюда входящий”. – На тяжелом, уставшем выдохе ответил Виктор. – Ты же не хотел увидеть собачий приют, правда? Вопреки незавидному положению, Джейс усмехнулся: – Я так понимаю, что это он и есть. Теперь мимолетная, миролюбивая ухмылка коснулась чужого рта: – В некотором смысле. Спустились по ступенькам вниз, под землю – в самом деле, как в Лимб. Ступени были скользкими, их давно не мыли; Джейс видел неряшливый узор чужих следов. Стена была измучена приметами времени: здесь выбито, там нацарапано, тут наклеено. Яркие, мелкие граффити, сморщившиеся от времени и воды шершавые плакаты, прорези – кто-то попробовал на кладке остроту своего ножика. Дверь была тяжелой, металлической, и, – это показалось Джейсу забавным, – вместо ручки к ней был приварен огромный стальной вентиль. За него Виктор, шедший первым, схватился, схватился и на мгновение застыл, опустив растрепанную голову. На узкий лоб упала черная тень от пряди волос. Джейс видел, как узкая грудь приподнялась и опустилась на резком выдохе. Доли секунды, не больше, но он почти успел испугаться того, как Виктор выглядел в тот момент. Будто за дверью его ждал смертный приговор или чудовище из ночных кошмаров. Он явно не хотел туда идти, настолько, что Джейсу вдруг показалось, будто Виктор исчез из собственного тела. Ох, это было ему знакомо. Джейс захотел что-то сказать, хоть что-нибудь, но не успел. Он только набрал воздуха в грудь, а Виктор уже вернулся в себя: встряхнул головой, словно бы на что-то решаясь, и расправил напряженные плечи – острый, как лезвие. – Краткая инструкция: делаем то, что я скажу. Никуда не лезем и ничему не удивляемся. – Сказал он слишком тихо, слишком мягко для команды, и толкнул дверь локтем. Оказывается, она открывалась внутрь. *** Внутри было дымно, душно и шумно. Пахло спиртом, аэрозолем и потом. Вытянутое помещение с низкими потолками и больными белыми лампами. Нет окон, а людей чуть меньше, чем мест за барной стойкой. Надрывался, хрипя, динамик – Клаус Майне перешел на фальцет. “Если тебе нужно узнать некоторую информацию”, – сказал Виктор, глядя перед собой то ли удрученно, то ли презрительно, – “ тебе сюда”. Джейс недоверчиво вскинул бровь: – И что, мне скажут что-то, кроме “пошел к черту”? – Тебе – нет. – Ответил Виктор, тщась перекрыть музыку, – А мне, возможно, да. Джейс уже видел: Виктор пробирается между людьми, ловко, как кошка, и ему ничего не оставалось, кроме как последовать за ним, наблюдая белые искры, загоравшиеся в темных волосах – только отсветы. Виктор смотрел по сторонам, очень озабоченно, и на гранях его глаз тоже ютились блики. Воздух здесь был таким густым, что его, казалось, можно было потрогать – тяжелый, прокуренный, оседающий налетом на связках. Людей было много, и все какие-то странные: много кожи, металла, цепей, ярких цветов – волосы, губы, брови, линзы. Куда бы Джейс ни посмотрел, взгляд обязательно натыкался на что-то из этого. Он цеплял фрагментами: крошечного роста человечек, притаившийся в углу, его лицо полностью скрывал капюшон с напечатанной на нем белой акульей улыбкой; чьи-то навязчиво зеленые дреды; куртка кричащего желтого цвета. От этого буйства красок лишь заметнее становился преклонного возраста толстячок, на вид абсолютно мирный, устроившийся на высоком стуле возле барной стойки. Джейс не стал задерживаться на нем взглядом слишком долго, тем более, что Виктор уже потащил его к стене; натурально потащил, крепко обхватив пальцами за запястье. Джейсу вспомнилось, как когда-то давно, – совсем недавно, – эти пальцы заставляли его пульс биться по буквам. Азбука Морзе, всего только – к чему Виктору было ее знать? И вот они стояли. У стены. Делили место с отблесками прожекторов, белыми, как клыки. Виктор молчал, прижав затылком кружочек света, и Джейс видел в его лице трудноуловимые, мелкие движения – может, лишь игра бликов и теней, но вдруг показалось, будто он ищет что-то, но не может найти. Вполне логично, подумал Джейс, и тоже стал искать; за неимением большего, ему пришлось следить за взглядом Виктора. Скользящий, медленный, неизменно внимательный – так не смотрят хищники, выискивающие себе ужин, так длинноухая добыча оценивает пространство, на мгновение показав нос из высокой травы. Искать то, что ищет другой, не зная, что ищете вы оба – наверное, слишком много поисков на квадратный дюйм. Джейс отметил, что Виктор задержался взглядом на входной двери, потом им же метнулся в угол, и медленно перетек к толстячку перед стойкой – и вот на этой точке полузнакомо дрогнули блестящие глаза. Джейс посмотрел чуть ниже, на полупрозрачную, мраморно белую шею, чтобы найти там напряженные, крепко сплетенные жилы. Непреклонно, решительно сомкнутая челюсть, чуть крепче, чем это было естественно. Джейс счел нужным спросить: – Что-то видишь? Виктор качнул головой сначала вправо, потом влево: – Как раз-таки не вижу. Судя по всему, его здесь нет. Странно. Виктор, совершенно потерявшийся среди бликов, теней, звуков и чужих тел, но в то же время ошеломительно реальный – Джейсу нужно было потрогать, чтобы убедиться. Он остановил себя еще на мысли: нельзя трогать незнакомых людей без разрешения. События, меж тем, развивались, как и положено развиваться событиям – постепенно. Виктор провел Джейса сквозь мигающий свет, и на этот раз только взглядом, только кивком головы. Незаметный, кособокий и липкий столик в углу, он столь чудесно подходил для слежки, что Джейс на секунду подумал, мол, было бы глупостью его занять. Держать стену слишком долго, впрочем, виделось еще более плохим решением. Стул скрипнул тонкими ножками по дощатому полу, мелькнул блик, и теперь Джейс увидел Виктора, сидящим напротив, устроившим на столешнице острые локти. Пальцы, собранные в тревожный замочек, узкий подбородок, о них опершийся, и взгляд, вновь намертво вросший в барную стойку. Джейс начал смотреть тоже. Сначала не происходило ничего, кроме обычной для подобных заведений суеты: звон стаканов, удушающе пронзительный фальцет, рвущий динамики, обрывки разговоров, редкие задорные выкрики; голоса, лица, руки, стекло и металл. Что странно – не было видно бармена. Зацепиться взглядом хоть за что-то оказалось задачей невыполнимой, – больше, чем Джейс на то рассчитывал, – он вяз в многообразии людей и красок, как в болоте. Из цветной клейковины Джейс цеплял как будто бы лоскутки и складывал их по углам своей памяти: толстячок зацепился языками с каким-то мальчишкой, а поодаль обнаружился еще один молчаливый наблюдатель, о которого взгляд, будто бы, укололся; ярко-желтую куртку Джейс невольно приметил еще в начале, а вот за другую оригинальную деталь зацепился лишь сейчас – непонятного назначения металлическая накладка на нижней челюсти. Она выглядела тяжелой и не то чтобы функциональной; о, Джейс вскользь подумал, сможет ли бедолага хотя бы открыть рот? – Можешь сказать, что конкретно мы ищем? – Спросил он наконец, отчаявшись понять. – Варианты. – Откликнулся Виктор. Вот как. Джейсу захотелось сказать, что Виктору вовсе необязательно скрывать от него абсолютно все – в конце концов, они уже здесь, а, значит, отступать некуда. Джейс и не планировал; в подобных местах самым важным обычно оказывается самый незаметный человек, это ясно, как день. Вычленить самого незаметного из толпы заметных было делом едва ли сложным, – Джейс уже нашел одного, – но, судя по тому, что до сих пор они бездействовали, его измышления неверны в сути. Виктор, меж тем, сощурился, и Джейс вначале подумал, что просто из-за навязчивого света, однако же, колебание глаз подсказало, что он вновь ошибся. Виктор всматривался, Джейс уже привычно проследил его взгляд и, кажется, нашел – сначала ярко-красное пятно, похожее на зажженный факел. Присмотревшись чуть внимательнее, Джейс понял, что этим пятном были волосы на чьей-то голове, небрежно зачесанные набок. Голова принадлежала молодой женщине, вдруг появившейся, как Джейс понял, из-за маленькой дверки с табличкой “только для персонала”. Некоторое время, – всего пару секунд, – он всматривался, всматривался молча, чувствуя, что липкая, мигающая в такт лампам тревога разрастается между напрягшихся плеч. Джейсу захотелось с размаху удариться лбом о столешницу – потому что с этой женщиной он, судя по всему, был знаком. Вспомнился тот вечер, – точнее сказать, ночь, – ночь после смерти Декарда, ее удушливый черный цвет и фонари. Термокружка на стойке, бесстрастно брезгливое лицо Скара, вопросы испанского винного экспорта, надрывающаяся колонка и, как закономерное завершение – стычка у дверей. Джейс посмотрел еще раз в дурацкой надежде на собственную ошибку, однако, к прискорбию, память на лица у него была безупречной – профессиональная черта. Да-да, конечно, даже если бы захотел, не смог бы столь быстро выкинуть из головы волосы факелом, и крыло широкого носа, пробитое кольцом, и бровь, рассеченную шрамом, и крупный разрез подозрительных глаз, – теперь, впрочем, они таковыми не были. Джейс просто запомнил выражение, но сейчас оно, конечно, сменилось. Стало куда более благожелательным, открытым, будто бы смягчился сам цвет глаз; с большого расстояния Джейс не смог бы сказать точно, так что, скорее всего, просто себе придумал. Расстояние было и преимуществом, и недостатком: с одной стороны, Джейс мог быть уверен, что его, скрытого от ламп, не заметят, но и он сам оказывался очень ограничен в… в возможности проведения анализа, это ведь так называют? Виктор меж тем, выругался; тихо, себе под нос, но очень выразительно – Джейс сразу вернулся к нему взглядом. – А эта-то что здесь делает… – Очевидно, раздраженно-недоуменный выдох не адресовался Джейсу. Ответить, впрочем, было необходимо: – Кто это? – Спросил Джейс. Виктор покачал головой, и тень за ним тоже поколебалась: – Самое безрассудное создание на свете, как я понимаю. “Я видел ее раньше”, – то, что Джейс хотел сказать, но осек сам себя, не успев открыть рот. Ему вдруг стало неловко, и вопрос встал ребром – противный, зудящий. Должен ли он рассказать Виктору о произошедшем инциденте? К ушам прилила кровь, и Джейс подумал, что вариантов здесь три: если знает Грейсон, то может знать и Виктор – тогда упоминать вслух собственный провал не требуется; второй – Виктор не знает, но ему нужно знать; третий – Виктор не знает, и ему не нужно знать. Определиться Джейс не успел, потому как Виктор, едва слышно фыркнув, поднялся со своего места – оттолкнулся от столешницы локтями, как от дна. – Сейчас выясним, что здесь происходит. – Он сказал, но никуда не пошел. Джейс поднялся было за ним, но Виктор жестом указал ему остаться на месте. Потом полез в карман куртки и достал оттуда телефон, – о, его, кажется, Джейс видел впервые и потому обратил внимание на синий чехол-книжку с тиснеными цветными узорами, вроде мандалы, – подключил к нему наушники. Сначала не вполне понял, что и к чему, но в следующую минуту настойчиво завибрировал уже его телефон. Джейс вскинул бровь, посмотрел на дисплей – да, так и есть, две черточки вразлет в строке контакта. Джейс поднял взгляд, и Виктор вернул ему его же жест – чуть приподнял бровь: – На наушниках есть микрофон. Почти на всех, мои – не исключение. – Терпеливо пояснил он. – Тебе светиться нельзя, поэтому… – Такой аудиоконференции у меня еще не было. – Джейс усмехнулся, но тут же стал серьёзным. – Погоди, но я ведь уже здесь? Меня заметят, так или иначе. – Сюда очень легко войти незамеченным, – Виктор повел опасливым взглядом в сторону. – а вот выйти – большой вопрос. Джейс смотрел на Виктора снизу вверх, и это показалось немножко странным – непривычным, ведь обычно бывало наоборот. Виктор ведь был значительно меньше ростом. – Впрочем, – Виктор потер жилистое запястье ладонью, – у нас неплохие шансы. – Из-за наушника не будет вопросов? – Поинтересовался Джейс, наблюдая за тем, как Виктор прячет телефон обратно в карман. Маленький прямоугольник микрофона отбрасывал резкую тень на родинку над уголком рта. Виктор хмыкнул: – Скорее, возникли бы вопросы, если бы его не было. Видишь ли, зачастую мне абсолютно все равно, что здесь происходит. Но в следующий раз обязательно обзаведемся петличкой. Джейс посмотрел на дисплей: таймер отсчитывал секунды. Пришлось подключить и свой наушники, – в отличие от тех, что у Виктора, у них не было провода, – надеть только правый, как Виктор вставил только левый; не может же он здесь поставить вызов на громкую связь. На мгновение Виктор исчез, – Джейс потерял его среди теней, цвета, незнакомых людей, цветистого многообразия звуков, запахов и форм, – потом появился снова. Как в день, когда за ними следил неправильный дорожный знак, Джейс видел взъерошенный затылок, маленькие, остроугольные плечи и упрямую, выправленную спину. Виктор пробирался между людьми, никого из них не касаясь, а Джейс полусознательно искал хоть одну живую пару глаз. Женщина-факел вновь появилась в поле его зрения – очевидно, местный бармен, она обнаружилась за стойкой, абсолютно мирно набиравшая лед в большой металлический стакан. Кажется, он назывался шейкером. Связь немного сбоила, – конечно, они ведь в подвале, – но, в целом, жить было можно. Виктор протиснулся к стойке, и Джейс заметил, что от толстячка на ее углу он старался держаться подальше, практически демонстративно. Некоторое время он видел только вытянутую фигуру и склоннную к плечу голову, а слышал только помехи и скрежеты, примерно четыре невыносимых секунды, прежде, чем Виктор обратил на себя внимание. – Не ожидал увидеть тебя здесь. Голос был прерывистым, искаженным искусственным эхом. Из-за микрофона и сбоящей связи он совсем утратил мелодичность, став шершавым и ломким. Джейс одновременно и слушал, и смотрел. Женщина встряхнула шейкер, и из-за согнутого локтя бросила взгляд на Виктора: – А я не ожидала, что тебя все еще сюда пускают. – А куда вы денетесь? – Ясно. – Джейс даже с большого расстояния мог видеть, как женщина возвела взгляд к потолочной перекладине. – Пора закупить крысиный яд. – Какой в этом толк? – Голос Виктора был, конечно, искажен, но не звучал обиженно; скорее, очень привычно к такого рода обвинениям. – Но я серьезно, Вайолет. – Я тоже. Женщина, – Вайолет, Джейс запомнил, – на разговор настроена явно не была, но Виктор, судя по всему, не отчаивался. Его голос звучал чуть громче колющихся об стенки шейкера льдинок, и так же холодно: – Хаунд не отпускает никого просто так? Вайолет остановилась, и со стуком, которого Джейс почти не слышал, поставила шейкер на стойку. Теперь она смотрела на Виктора, прямо и неприязненно. – Если ты пришел сюда, чтобы тебе разбили нос, мог бы просто попросить об этом. Что ты вообще тут делаешь? – А ты? – Невозмутимо спросил Виктор, и Джейс увидел, как его ладонь взметнулась к виску. – Я первый спросил. Вайолет пожала плечами, снова взяла шейкер в руки и дернула крышку. Та не поддалась: – Просто помогаю на баре. – Закончились бармены? – Сочувственно уточнил Виктор, глядя, как Джейс мог понять, не в лицо Вайолет, а на ее руки, крепкие, но ставшие вдруг нервными. Пальцы никак не могли перестать тщетно пытаться победить крышку. – Мне кажется, или это не твое дело? – Вайолет, кажется, раздражалась больше из-за шейкера, а не из-за Виктора; странный разговор, внезапно напомнивший Джейсу перекрестный допрос, звучал очень… обыденно. – Тебе кажется. – Виктор вздохнул, отнял от столешницы локоть и протянул руку. – Позволишь? Дальше Джейс больше смотрел, чем слушал, потому что наушники передавали только помехи. Виктор взял из рук Вайолет шейкер, встряхнул его двумя четкими, резкими движениями и ударил по блестящему боку ребром ладони. Без оттяжки, без замаха, твердо – то ли знание, то ли опыт. – Некоторые вещи со временем забываются, да? – Он сказал, без труда снимая крышку. Вайолет улыбнулась так, как улыбаются дразнящие дети – широко и натянуто: – Стрейнер, наверное, застрял. – А зачем ты его туда запихнула? – Виктор удивился, кажется, искренне. – И, главное, как? Вайолет потянулась вниз и достала из-под стойку штуку, похожую на большую дырявую ложку с протянутой по периметру пружиной, продемонстрировала ее Виктору. Сталь блеснула на белом свету. – Никак. Хоть разговор перетек в более мирное русло, Джейсу не давала покоя одна вещь: кое-кто еще, помимо него самого, не обошел Виктора и Вайолет вниманием. Мирный толстячок отвлекся от своей кружки и, совершенно не скрываясь, наблюдал – Джейс видел, что взгляд маленьких глаз под стеклами очков скользит по Виктору недоверчиво, на грани между враждебностью и удивлением. Ничего не происходило, но росла молчаливая угроза, и Джейс поймал себя на том, что запястья сами собой напряглись. Будто воздух сгущался, обретая сложную, трудноуловимую форму. Кажется, Виктор совсем этого не замечал – или только делал вид. В любом случае, он продолжил: – Так или иначе, мне правда очень интересно, где он пропадает в такой сложный для страны момент. Если свора здесь, значит, и хозяин должен быть неподалеку? – Не знаю, на что ты намекаешь, но все равно оставь при себе. – Вайолет пожала плечами. – Думаешь, Вандер будет торчать здесь целыми днями? Джейс, наверное, должен был возмутиться имени “Вандер” в обход прозвища “Хаунд”, но не нужно быть гением, чтобы понять, что у прозвища всегда есть имя. Возможно, ему просто хотелось так думать, что; о том, что, говоря о некоем Вандере, здесь имеют ввиду еще и некоего Хаунда. Во всяком случае, пока что не было причин предполагать обратное. – Я надеялся, что смогу его застать. И уж точно не думал, что встречу здесь тебя. За каким чертом, Вай? Мы же оба знаем. – А с каких пор ты ищешь его, а не прячешься по углам, как крыса? – Огрызнулась Вайолет, судя по выражению лица, больше для порядка, чем на самом деле. Говоря, она не отрывалась от дела, переливая через смешную ложку в стакан прозрачную жидкость из шейкера. Глаза ее, однако, были все еще опасно прикованы к Виктору. Виктор был, наверное, меньше, чем кто угодно в этом баре, – возможно, исключая крошечного человечка в капюшоне, который все еще сидел в углу и равнодушно потягивал через соломинку нечто приторно-розового цвета, – и уж точно меньше Вайолет. Беспричинно, Джейс обеспокоился этим контрастом: ничего не стоит разбить лицо или голову такому, как Виктор, и уж тем более это не составило бы труда широкоплечей, тренированной Вайолет – Джейс помнил, что у нее крепкий, точный захват. Ох, он надеялся, что до этого не дойдет, но, так или иначе, если нужно будет вмешаться, то Джейс вмешается. – С тех самых, – Виктор начал легко и небрежно, – в которых по некоей договоренности в полиции под следствием человек, который должен быть на свободе. Хотя бы потому, что здесь он полезнее. И я готов на этом настаивать. – О чем ты вообще? – Вайолет сморщила нос. Виктор вдохнул, потом выдохнул, и этот звук врезался Джейсу аккурат в ухо: – О том, что если Вандер и Грейсон хотят таким странным образом добраться до убийцы, то у них ничего не выйдет. Никто никогда не заботится о судьбе расходного материала. Вайолет посмотрела на Виктора совершенно по-новому, сверху вниз. Она оторвалась от стакана, развернулась всем телом, возмущенно, гневно, и отчеканила – Джейс слышал сквозь помехи, как зазвенел ее голос: – Грейсон? Это ты про ту, которая пасет булли? Вандер никогда не стал бы мараться об эту грязь. Джейс чувствовал себя одним большим ухом. Одним большим, очень удивленным ухом. Что-то происходило: слова Вайолет и тот взгляд, которым ответил на них Виктор – возникло ощущение, будто точка непоправимого ущерба неизбежна, и она приближается. Совершенно электрический воздух, и Джейс почти разозлился, когда прошмыгнувший мимо силуэт на мгновение скрыл от него фигуры за стойкой, разорвал этот односторонний, очень важный контакт. Свет мерцал в такт навязчивой музыке – безжизненно отсчитывал секунды. На бомбах иногда ставят таймер, чтобы точно знать момент детонации. – Правда? – Все, что Виктор сказал. Это было больше, чем какое-либо другое слово, чем самая длинная, самая обстоятельная речь. Правда? А вот следующих слов микрофон не уловил, потому что они были произнесены не Вайолет и не Виктором – Джейс увидел, как они оба, почти синхронно, повернули головы в сторону мирного толстячка. Он что-то сказал, Джейс заметил, как шевельнулся маленький жирный рот, но не успел определить; все же, чтение по губам – не его конек. Тишина, подзвученная помехами, наполненная гулом чужих, ничего не значащих голосов, длилась несколько секунд. Виктор стоял неподвижно, живыми были только его глаза, презрительно сощурившиеся. Несколько отсветов, несколько нот из динамика, кто-то в стороне задорно выкрикнул “да пошел ты!”, и из этого, из полной чужих жизней тишины родились следующие слова: – Не мерить всех своей меркой, Бензо? Я, наверное, плохо расслышал. Толстячок, – Бензо, – поднял со стула свое грузное тело. Сделал он это тяжело, как и подобает человеку его почтенной комплекции, а Джейса насторожило даже не это; то, как отреагировал Виктор. Мгновением, его дернуло в сторону, едва заметно, только плечо и шея, будто бы он хотел сорваться с места, но вовремя сам себя удержал. Джейс успел разглядеть, как его пальцы сначала сжали рукоять трости, а потом тихо и плавно, незаметно, переместились к ее горлышку, там остались. Бензо остановился у Виктора за спиной, вынуждая повернуться, и Виктор это сделал. Теперь без внимания осталась Вайолет, на лице которой Джейс уловил колючую тревогу. Бензо скрестил большие руки на такой же большой груди. Ростом Виктор был ниже него, и раза в четыре уже – Джейс даже не заметил, как какая-то неведомая сила подняла его самого со стула и повела сквозь толпу. Он просто будет чуть ближе. – Я говорю, – Бензо начал, спокойным, устало дребезжащим голосом, – о том молодом человеке, с которым ты имел наглость сюда прийти. Ох, черт. Джейс остановился, застыл на полпути, как примерзший. Виктор остался невозмутимым, но он готов был поклясться, что белки выразительных глаз дрогнули: – Совершенно не понимаю, о чем ты. Я сказал, зачем пришел, остальные детали не имеют веса. С этого расстояния микрофон был уже не нужен, Джейс и так слышал все. Во всяком случае, голос Бензо донесся до него не через динамик – не искаженный, живой, смертельно настоящий: – Микрофон и включенная запись? Мы таким баловались в детстве. – В твоем детстве не было микрофонов, Бензо. – Вставила Вайолет. – Пустое. – Откликнулся Бензо и снова перевел на Виктора бесцветный взгляд. – Твое несчастье, что я менее любезен, чем Вай. Она бы сказала вам обоим убираться по-хорошему, но я отпустить вас просто так не могу. Не то время, да и место не то. – О, пожалуйста, – Виктор возвел глаза к потолку, и припечатал с той смелостью, с которой идут на казнь, – избавь меня от угроз расправой. За тебя уже все сделали, не нужно трудиться. Знаешь, нагрузка на сердце… – В самом деле? – Дружелюбно оборвал Бензо. – Тогда, надеюсь, было достаточно больно. Но прошлые дела не спасают от последствий. Где твой новый друг? Прячется в тени? – Это лишнее, Бензо, послушай… – Вайолет начала, но вот как раз слушать ее никто не собирался. Бензо потянулся было к проводу наушника, – хотел то ли вырвать, то ли просто отключить, – и Джейс вначале не успел понять, что конкретно помешало. Всполох, взблеск, крупное, молниеносно быстрое движение – Виктор еще раз дернулся, на этот раз всем телом. Его будто бы отбросило от несвершившегося прикосновения, отшвырнуло, как ударной волной. Джейс почувствовал, что ситуацию надо срочно спасать, прежде, чем в глаза ему бросилась натянутая струна чужих плеч, спина, по-звериному согнутая, и глаза, по-звериному же испуганные, страшные, ненавидящие. Еще пара секунд понадобилась на то, чтобы свой же взгляд опустить чуть ниже и заметить, что в узкой, твердой ладони Виктор сжимал длинное, острое лезвие. На полу сиротливо валялась трость, лишенная рукояти – о, конечно. – Не трогай меня. – Прошипел Виктор, и Джейс не стал слушать ответ. – Я вовсе не прячусь! – Он выкрикнул, обращая на себя внимание, и подошел совсем близко, под свет прожектора. Кем бы ни были эти люди, с Виктором очевидно творилось неладное; как отчаянно разбивались о радужку его зрачки. Поэтому Джейс добавил уже тише, игнорируя отчаянное биение пульса под глоткой: – Добрый вечер. Бензо повернулся, тяжелый, как товарный поезд. Широкие плечи, короткая шея, клумбочка седых волос на лысеющей макушке. Джейс мимоходом отметил, что силы в этих руках должно быть много, как в кабаньих клыках, но вес помешает ему, в случае чего, двигаться достаточно быстро. – Какая встреча. – Проговорил Бензо и коротко улыбнулся, на мгновение обнажив желтые, постаревшие уже зубы. Джейса было не обмануть этой деланной доброжелательностью: – Вы хотели что-то спросить у моего нового друга. Или у меня? Видите ли, я не все хорошо услышал. – Он сказал, пытаясь пустой болтовней выиграть время. Виктор за спиной Бензо будто бы очнулся. Джейс смотрел из-за чужого плеча на то, как выправляется мучительно сдавленная грудь, как разжимаются мышцы, словно видел сквозь – так ослабляются пружины. Оставались только глаза, – ох, от Виктора всегда оставались только глаза, – удивлённые. Будто бы он не ожидал; то ли сам от себя, то ли от Джейса. Впрочем, думать времени не было. – Меня зовут Джейс. – Он представился, стараясь казаться как можно более дружелюбным, протянул руку. Разумеется, его неискренний порыв был безапелляционно отклонен: с одной стороны взглядом, а с другой – неприязненно удивленным выдохом: – Сукин ты сын. – Это сказала Вайолет. Джейс удостоил ее только одним коротким взглядом. Проглотив все, что хотелось сказать на самом деле, он ответил: – Я тоже рад встрече. Разумеется, никто не был ей рад. Куда больше Вайолет и Бензо Джейса интересовал Виктор: глаза постоянно, в обход воли и здравого смысла, возвращались за чужую спину, к угольно черным, болезненно пульсирующим зрачкам. Виктор смотрел на него тоже, даже когда возвращал свою опасную игрушку на место. Из ножен трость снова превратилась в, собственно, трость. Обычная, металлическая, серебрящаяся на ярком свету, скучное вспомогательное приспособление для ходьбы. Кстати, о ней: теперь удивляться следовало уже Джейсу, потому что Виктор, существо совершенно безрассудное, обошел Бензо по дуге, и встал рядом с ним, с Джейсом, плечо к плечу. – Никаких вопросов у нас нет. – Бензо ответил неторопливо, словно оценивая обстановку. – В целом, ситуация нам ясна. И она нам не нравится. – Послушайте, – навязчиво начал Джейс, – Я не знаю, кем вы меня считаете, но… – Стервятником, вторгшимися на чужую территорию. Что непонятного? – Это сказала Вайолет, презрительно выплюнула, а потом просто перемахнула через барную стойку, так, будто ей совсем это не составляло труда. Теперь они стояли друг напротив друга, двое против двух, и, – краем зрения Джейс это тревожно заметил, – в круг начали подтягиваться другие люди. Другие люди, другие лица – кажется, Виктор на кого-то рявкнул. Дьявол, Джейс подумал, видимо, все-таки, надо было сказать. Надо было сказать Виктору о той ночи, о том вечере – изменило бы это хоть что-то? Сейчас уже не удалось бы проверить. – Я бы не стал называть это так. – Джейс покачал головой. Неизбежность нарастала, в воздухе звенело электричество. Последствия не остановить, Джейс сказал себе спокойно, и в собственных мыслях не уловил ни сожаления, ни жалости. Отступать было поздно, изначально слишком поздно, в первый день его приезда в этот безумный город уже было слишком поздно, для всего. Ладно, хорошо, раз так, то у него все еще есть цель – и плевать, что сама жизнь чинит препятствия. Всегда есть выбор: делать или нет. Ответа Джейс не услышал – он потонул и растворился в дверном хлопке, настолько громком, что он перекрыл музыку. Перекрыл музыку, на мгновение оглушил его самого, в ушах встрял пронзительный звон. Будто кто-то не открыл дверь, а просто выбил ее, и… – Пригнись! – В нарастающем тревожном гомоне, как маяк, прозвучал голос Виктора, и Джейс повиновался ему рефлекторно. Время ускорилось и сжалось до одной маленькой точки. Потом оно взорвалось – с отскакивающим от стен топотом. Где-то рядом разбили стекло. Отдельно от всего шума всплыл возглас Вайолет, звонкий и возмущенный. “Какого…” – договорить она не успела, ее голос потонул в шторме других звуков. Джейс огляделся, но ничего не успел определить – ничего, кроме прикосновения. Не прикосновение; это Виктор обхватил его запястье, с той силой, которую не ждешь от такого, как он, и потянул на себя. Пробирались против потока; пока все, в тревоге и смятении, спешили кто к барной стойке, кто к двери, Виктор натурально тащил его в обратную сторону. Лавируя между людьми, как легкая лодка лавирует между рифами, – Джейс хотел спросить, но в гомоне его не было слышно, – они дошли до стены незамеченными, и прижались к ней спинами; может, их просто не хотели замечать, и теперь Джейс мог не только услышать, но и увидеть. Вопреки его предположению, входную дверь не снесли с петель, напротив: она была плотно закрыта, и возле нее, по бокам, как гвардейцы у ворот дворца, выросли два человека. Вместо парадной униформы, однако, на них были надеты обычные куртки, вручную изрисованные маркерами или красками, Джейс не мог определить точно. Что он смог определить, так это то, что лица у людей были скрыты белыми пластиковыми масками. Как звериные морды, одна – тупоносая, ощерившаяся в волчьем оскале, вторая – с торчащими кошачьими ушками. Такие же, – птичья маска, собачья, паучья, совиная, – рассредоточились у стойки, как на плацдарме. – Что за черт?... – Джейс спросил негромко, склонившись к Виктору. – Это? – Виктор ответил в тон, тихо и очень напряженно. Его взгляд неустанно, тревожно метался из угла в угол. – А это проблемы, Джейс. Доводилось бывать в заложниках? – В за… Что? – Сейчас разберемся. Джейса это не успокоило. Впервые в жизни он пожалел, что не взял с собой табельное – строго говоря, не имел права, но если Виктор говорил правду, если это не очередная злая шутка, то… Лихорадочные размышления прервал стук, а потом – треск. Человек в маске – она разительно отличалась от остальных, потому что не имитировала никакого зверя: полуоткрытая, с овальными прорезями ноздрей и рта, – взлетел на барную стойку и беспардонно спихнул на пол стакан: – Доброе утро, черти! Джейс искал взглядом знакомые фрагменты: красный факел волос и проблеск маленьких, подлых очков, но, кажется, понял верно – Вайолет и Бензо исчезли. В общей суматохе не был завязан только один человек, который даже не потрудился повернуть головы, не то что слиться с недоуменной толпой: крошечное существо в углу все таке индифферентно потягивало все ту же приторно-розовую жижу. Музыка смолкла, остался только гомон, и перекрывающий его голос – визгливый, скрипящий тенор, – человека в маске: – Немного пошаримся по вашим карманам, общественность не против? Взгляд Виктора был прикован, однако, не к нему – Виктор всегда видел что-то свое, и снова Джейсу пришлось мысленно протянуть нить.Она вела к желтой кожаной куртке, к латунной накладке на челюсти, и к ладони, спрятавшейся за поясом. – Дерьмо. – Виктор пробормотал себе под нос, и обратился к Джейсу: – Надо уходить. Срочно. – Как? – Джейс возразил. – Дверь заблокирована. И…Ты хочешь здесь вот так все оставить? – А что ты предлагаешь? – Прошипел Виктор. – Драться? Или вызвать полицию? Ох, да, даже думать было смешно. Прорваться с боем невозможно: Джейс насчитал двенадцать масок, но пугало даже не это. Они были вооружены, все – у маски, взобравшейся на стойку, на ремне демонстративно болтался обрез, у волчьей морды под курткой угадывались очертания лома, птичья маска уже взяла наизготовку узнаваемого издалека “Скорпиона”. Да просто здорово, Джейс подумал мгновением, состав преступления тянет лет на пятнадцать – другое дело, что здесь не справиться без оперативной группы. Сейчас у них были, впрочем, только они сами. Вызвать полицию – не такая плохая идея, но как потом оправдаться перед Грейсон? Она ведь узнает и… С другой стороны, лучше остаться в живых, чем поймать виском пулю, это Джейс знал твердо. Он хотел сказать вслух, но Виктор толкнул его плечом: – Видишь дверь? Для персонала? Джейс кивнул. – Очень медленно и очень тихо идем к… Раздался грохот, и Джейса рефлекторно дернуло в сторону, всем телом. В нос ударил запах металла – это прогремел выстрел. Толпа зашумела и раскололась надвое, мир вытянулся, запестрел красками, и в этом потоке Джейс вырвал еще одну деталь: вскинутую руку в желтом рукаве, а в ее же пальцах зажатую черную рукоять – то ли пистолет, то ли револьвер, он не успел определить, потому что зрение потонуло в звуках. Выкрики, движения, скрежеты, звон и треск – успел понять, что стрелок не попал в цель и человека-маску задел, разве что, по касательной. Виктор выругался, но не сдвинулся с места. Джейс снова заметил стекло в его глазах. Он не успел сориентироваться, потому что звуки нарастали: кто-то толкнул его плечом и даже не заметил, маска соскочила с барной стойки, вцепившись левой ладонью в правое предплечье, где-то опрокинули стол. В стену полетел стакан, разбился, разлетелись осколки, отразив бликами свет, и среди всего этого Джейс нашел неожиданный синий всполох: сначала лишь его, а потом на секунду удалось увидеть, не тенью, не мазком краски – как тонкой рукой откидывается улыбчивый капюшон, и открывается лицо; крошечное существо, до того державшееся в стороне, а потому столь заметное, оказалось женщиной, почти девочкой. Синий бросился в глаза, потому что такого цвета были волосы, но даже не это оказалось главным – девочка вскочила на стол, ее стало видно; то есть, стало видно то, что в маленькой ладони был наизготовку взят блеснувший серебром многоствольный пистолет. Черт, здесь есть хоть кто-то без огнестрельного оружия, Джейс подумал несоизмеримо ситуации спокойно, и не стал дожидаться случайной пули. Виктор прав, надо убираться отсюда как можно скорее, убираться и вызвать группу так быстро, как это возможно – если до сих пор этого никто не сделал; пока драка не переросла в бойню. Люди-маски мелькали то тут, то там, и последнее, что Джейс видел, прежде чем оторваться от стены – что там Виктор говорил, дверь для персонала? – как человек с волчьей мордой зарядил парню в желтой куртке поперек хребта. Теперь Джейс держал Виктора за запястье, и как раз где-то там, кажется, в кончиках судорожно сжатых пальцев, колотилось сердце. До двери недалеко, Джейс прикинул, шагов семь-десять. Сейчас никому до них не было дела, но в общем бардаке пришлось, не глядя, двинуть кому-то локтем, отправив обратно в беснующуюся, беспорядочную толпу. На секунду обернулся, убедиться, что стекло в чужих глазах разбилось – да, Виктор был в порядке, а о наборе его странных реакций Джейс подумает позже, когда убедится, что все завершилось. Толпа выплюнула человека, он шумно ударился спиной о стену и сполз вниз, на пол; Джейс дернулся было, компульсивно, навстречу, но окончательно проснувшийся Виктор потянул его на себя, как рычаг, и Джейс скорее почувствовал, чем услышал его полуголосое: “разберутся”. Дверь не была заперта, Виктор толкнул ее плечом и она поддалась: первым впустил Джейса, проскользнул сам и захлопнул ее. Щелкнул тяжелый шпингалет, остались позади крики и звоны, теперь они были слышны как сквозь вату, будто бы мир разделился надвое, и тогда Джейс смог почувствовать, как жжет у него в груди – колко и ржаво, от ключиц до ребер. Тишины не было, не могло быть, но все равно вдруг показалось, что все звуки мира остались за дверью – может, из-за гула крови в ушах. Виктор выпутался из его хватки, потер запястье, – Джейс даже не заметил, как сильно сжимает, – остро, тяжело выдохнул и оглянулся: лево, потом право, и Джейс посмотрел тоже, только для того, чтобы заметить, осипше, на сомкнутых связках: – Здесь нет дверей. И окон тоже. Только одна; та, через которую они зашли. Строго говоря, обычное подсобное помещение: коробки, высокий холодильник с бутылками, металлический стол на тонких ножках, разложенная на нем барная утварь, по стенам расклеены бумаги, на крюке подвешен за шнурок туристический фонарь, в углу кособокой, узкой тенью притаилась швабра, блестели металлическими боками огромные толстопузые банки – навскидку, литров на пятьдесят. – Сейчас будет. – Откликнулся Виктор сосредоточенно, и попросил: – Помоги мне отодвинуть кег. – Кого? – Кег. Только с Божьей помощью Джейс вспомнил, что так назывались эти самые огромные банки – стальные, странного назначения приплюснутые цилиндры; кажется, их подключали к кранам. – Который? Виктор указал на тот, что спрятался в дальнем неосвещенном углу, за сваленным в беспорядочную кучу бумажным мусором; Джейс бы не заметил, если бы не показали. Дрожь мнимой тишины разорвало еще одним выстрелом, и против воли Джейс вздрогнул, посмотрел на дверь, потом на Виктора – Виктор только покачал головой: не сейчас, мол. Как будто бы крики, стуки – что-то живое об неживое, – и звон совсем не были их делом. Честно говоря, Джейсу не нужна была помощь Виктора в том, чтобы отодвинуть откуда-нибудь что-нибудь, пускай даже это “что-нибудь” оказывалось сотней фунтов стали – кег можно было просто свалить набок и откатить в сторону. Это не заняло много времени, гораздо больше ушло на осознание – под ней действительно что-то было. Сначала Джейс увидел огромное, ввинченное в пол проржавевшее кольцо, а потом – вырезанный квадрат. Виктор за его спиной чем-то шуршал, а Джейсу понадобилась пара секунд, чтобы сформулировать: напольный люк. В доме его матери был похожий, в детстве Джейс боялся к нему даже подходить. Недоуменно, он обернулся к Виктору: – И… Как дальше? Виктор держал в свободной руке снятый с крюка туристический фонарь: – Спускаемся на круг ниже. А что? *** Сердце тяжелыми, болезненными толчками било прямо в горло. Люк еще не успел откинуться на пол, а они уже нырнули в его черную, выдохнувшую холодной влагой пасть. Виктор не говорил, а Джейс не задавал вопросов. Во всяком случае, пока. Темно, хоть глаз выколи, только тусклый луч фонарика освещал путь. Несколько ярдов вперед – из-за чужого узкого плеча Джейс видел кусочек бетонного пола, угол стены и длинную тень – какая-то труба. Они спустились сюда по пожарной лестнице, и Виктора пришлось придержать за локоть – Джейс не спрашивал, нужно ли это сделать. Здесь было сыро, холодно, и стены возвращали их шаги многоступенчатым, объемным эхом, иногда хрустели под ботинками мелкие камешки. Длинный коридор с низким потолком, Джейс определил, протянув вверх руку – кончики пальцев коснулись перекладины. Под толщей бетона, справа, шумела вода. Техподполье или что-то подобное – очередное место, где их быть не должно. – Где мы выйдем? – Джейс подал голос, и его вопрос распался на протяжные гласные и глухие согласные: эхо подхватило их и унесло в зияющую глубину. – Боюсь, пару миль нам придется пройти. – Виктор ответил просто, не оборачиваясь. – Что же это за подвал на пару миль? – Искренне удивился Джейс. – Кто сказал, что мы пойдем через подвал? – Ответил Виктор. Фонарик мигнул, и на мгновение стало совсем темно. – Видишь ли, в нем есть небольшой минус: отсюда только два выхода. Один – через который мы пришли, а второй ведет в канализационный коллектор. Ну, знаешь, для отвода воды… Джейс остановился: – Еще раз? – Он попросил. Виктор развернулся, и теперь луч фонарика был нацелен Джейсу в грудь: – Канализационный коллектор. – Он повторил с мягкой, убеждающей расстановкой. – Там будет немного мокро, но, в целом, ничего. Мы же не хотим возвращаться в “Последнюю Каплю”? Ну, не знаю, как ты, но я лично не горю желанием. Да и.. Знаешь, я не думаю, что твое имя, вписанное в протокол, как-то поможет делу. – Боюсь представить, что там сейчас происходит. – Выдохнул Джейс и вдруг забеспокоился. Здесь же совершенно точно не ловит связь. Что случилось с теми, кто остался? Там были выстрелы, осколки, кровь, крики. Виктор повел плечом. Луч фонарика метнулся и уперся в стену; Джейс заметил, что на ней была нацарапана чем-то острым странная, изломанная клинопись. Будто чья-то треугольная морда, а на ней – острозубая улыбка и два огромных круглых уха. – Думаю, – Виктор ответил, вновь поворачиваясь. Снова эхо считало шаги, на один больше, чем у Джейса – отзвук давала трость, – что как раз сейчас подъезжает полиция со всеми этими вашими мигалками, а завтра в каких-нибудь интернет-изданиях мы увидим новость об очередной перестрелке мигрантов в очередном баре. Ну, или что-то похожее. – Недавно был дождь. – Напомнил Джейс. – Это может быть опасно. – Может быть. – Согласился Виктор, и больше не сказал ничего. Джейс знал, что в теории через какие-то подпольные сообщения можно попасть в коллектор, но никогда не сталкивался с этим лично. Вероятно, где-то здесь должен быть люк? Им придется спуститься еще ниже? Если Джейс определил верно, то сейчас глубина была неважной – обычный подвал жилого помещения, только очень большой: в самом деле, целая система. Джейс и до этого иногда спускался в подвалы – например, его последнее дело в Дрездене, – но никогда через спрятанный люк в баре, и никогда в компании человека, в привычках которого было говорить загадками. Он недоверчиво смотрел в упрямо вытянутую спину, очертания которой угадывались только скудными отблесками фонаря. Пространство сужалось, они прошли через низкую прямоугольную арку, и лбом Джейс ненароком чуть не приложился об очередную трубу. Они были здесь везде, распухшие, как больные вены, обмотанные словно бинтами, толстой пленкой термоизоляции. Пахло сыростью, плесенью и известью. Джейс с тоской подумал о том, что здесь, наверное, водятся крысы. Из коридора они попали в узкую сквозную комнату, абсолютно пустую, из нее – на сваренную из железных штифтов проржавевшую лестницу. Шум воды то пропадал, то появлялся вновь. Из звуков – только шаги, и Виктор один раз коротко шмыгнул носом. Джейсу вдруг до дрожи под кадыком захотелось взять его за плечо или за руку – в темноте было почти ничего не видно, Виктор с его фонарем оставался единственным ориентиром; утратившие смысл органы чувств искали компенсации в сохранившихся. Джейс почти это сделал, уже потянулся, наугад, на ощупь, но вовремя вспомнил: нельзя трогать чужих людей без необходимости. В особенности, тех людей, которые прячут нож в рукояти трости. Темнота жила здесь везде, темнота и сырость. Как единая субстанция, которой еще не придумали названия, и в ней так легко было увязнуть. Продрогли пальцы, высохли глаза от постоянных попыток держать их открытыми. В горле встряла влажная, горькая мерзость, пыль осела налетом. Джейс чувствовал медный привкус ржавчины в стоячем густом воздухе. Фонарь Виктора был, как маяк в ночном шторме, и он цеплял, как камера, отдельные кадры: крутой поворот, кусок трубы, по-нефтяному черная лужа в выбоине пола, увитый сетью проводов потолок – некоторые были вырваны с мясом и свисали безжизненно, как обескровленные сосуды. Здесь все было мертво или просто не рождено – явления разного толка, но схожие. Все, что он видел, было ощерившееся, острое, злое, но словно остановившееся, навсегда оставленное вот так, вот в этом пространстве и вот в этом времени. Пустота рождала ощущение взглядов: Джейсу казалось, что на него кто-то смотрит из темноты круглыми, недвижными глазами, а шум воды начал напоминать ему рык невидимого животного. С каждым шагом оно становилось одновременно и ближе, и дальше. Созданное из темноты, и темнотой же брошенное; темнота – животное голодное и бессмертное. У нее иззубренные когти и холодная, влажная пасть. Они, сделанные из крови и мяса, в масштабах этого продрогшего лабиринта, были совсем маленькими. Дети, заблудившиеся на большой земле; Джейс вдруг вспомнил, что в средней школе ребята из соседнего дома точно также ушли “на дело” – в трех милях от их квартала нашелся вход в систему подвалов, – наверное, она была похожа на эту, – и обнаружили их только спустя двадцать часов; замерзших, больных, от ужаса едва не сошедших с ума. Разница лишь в том, что сейчас время не то, и люди не те. Они оба – взрослые, а Виктор, судя по всему, точно знал, что делал: – Сюда. – Он обронил, и указал лучом фонарика на неоновый полуистершийся крест; кто-то оставил ориентир маркером. – Виктор. – Джейс осторожно позвал. – Он самый. – Кем были те люди? Те, в масках? Ты знаешь? Свернули за угол, за крест, и луч фонарика заскользил по влажной, неумытой стене. Спасительный кружочек света среди хватающей их за запястья пустоты, в нем отражалась длинная, взъерошенная тень. – Те? – Переспросил Виктор легко, и его взлетевший вдруг голос подхватило эхо. – Это не секрет. Они называют себя “Поджигателями”. Дурацкое имя, да? – Что-то вроде группировки? – Она и есть. Кошмарят периодически местный бомонд, так что, считай, мы просто неудачно зашли. – Виктор вздохнул, а потом озадаченно продолжил: – Правда, насколько я знаю, Хаунда они никогда не трогали. Возможно, мои данные устарели. – А ты откуда про них знаешь? Откуда вообще все это берешь? – Видишь ли, – Луч фонаря уперся в пыльную черную дверь. Ее металл потускнел от времени, – я связан со всеми и понемногу. Поэтому, как ты мог заметить, меня не очень любят. Основная проблема работы на себя: ты никому ничем особенно не обязан, но, соответственно, не можешь требовать защиты. Полагаешься только на того парня в зеркале. Не особенно выгодное сотрудничество, да? Джейс вцепился в эти слова когтями – Виктор что-то про себя сказал, что-то про себя подтвердил. Ничего такого, чего Джейс не мог бы предположить, просто наблюдая, но ведь одно – это домыслы и теории, а совсем другое – прямая информация. Ее он закопал поглубже в свою память, чтобы никуда не делась. Виктор – маленький, странный человечек, который без труда ориентируется в подземельях, который знает, но не говорит, который может запросто отчитать Грейсон и хватается за нож, когда его загоняют в угол, – один и без никого. Конечно, это могло быть ложью, даже если звучало правдоподобно, но… За все время их знакомства Виктор не подвел его ни разу, он играл честно – настолько честно, насколько возможно. Легко потерять бдительность, когда не видишь последствий, Джейс себе сказал. Виктор долго возился с дверной ручкой, – видимо, она проржавела, как воздух, – и Джейс снова не спросил, прежде, чем помочь. Общими усилиями они смогли сдвинуть дело с мертвой точки, и еще он заметил, что руки у Виктора продрогли также, как у него самого. Трогательно тонкие, трагически холодные, твердые пальцы – на безымянном была сожжена подушечка, Джейс помнил. Дверь открылась с протестующим ревом – вскрикнули тяжелые петли, и пришлось приложить некоторое усилие, чтобы привести их в движение. Сначала Джейсу показалось, что откос, который ему открылся, был отвесным, но потом фонарь выцепил из темноты очередную лестницу, тоже металлическую, а под ней – ребристую перфорированную панель, вроде площадки или мостика. Виктор за его плечом обреченно вздохнул, потом пробормотал что-то про подводную лодку, из которой нет выхода. Джейс почти рассмеялся, – никогда не слышал этой идиомы, – но сам себя оборвал, потому что ситуация совсем не отвечала его неожиданному легкомыслию. Джейс спустился первым, невольно думая о том, что будет делать, если Виктор сейчас захлопнет дверь. Лестница опасно скрежетала, но держалась крепко – если выдержала его вес, значит, и Виктор не сорвется. У него спуск занял чуть больше времени, оно и ясно, – трость и фонарь Виктор просто сбросил вперед себя, вниз, – и уже странно привычно Джейс, не спрашивая, поймал его на последней ступеньке: до площадки оставалось еще около полуярда, Виктору было бы объективно сложно; на этот раз, перехватил под ребра. Он весил также, как выглядел – практически ничего, и даже под курткой легко можно было прощупать тонкие, но крепкие кости. Что странно: Виктор даже не брался возражать, только недовольно поджал тонкие губы. Здесь был свет, поэтому Джейс увидел. – Осталось совсем немного. – Виктор сказал, когда Джейс отнял ладони; черт, кончики пальцев почти сошлись под ребрами, кто-нибудь вообще его кормит? – Нам по прямой. Джейс, кажется, понемногу привыкал – а, может, наоборот, всеми силами старался отвлечься. В любом случае, тоннель, в котором они оказались, его ничуть не удивил: Джейс знал, как выглядят коллекторы. Да, тоннель, по дну заполненный грязной водой. Пахло соответствующее: сыростью, разложением, похожий запах стоял в Дрездене в те дни, когда ветер приносил на его улицы дым с ближайшего завода. Там он был куда менее явным, здесь же развернулся в полную силу, от него закладывало нос. Джейс слышал, что Виктор тоже отфыркивался. Выбора у них, впрочем, особенно не было. Спустились к воде, дальше не было ни площадок, ни бортиков, только тоннель, и в нем вода. Придется вброд, Джейс понял. Воды, вопреки его опасениям, было немного, где-то, может, до середины икры. Не страшно, что испачкается, они и так грязные – стены подвала здорово их обоих отметили, теперь Джейс видел. – Сколько у нас будет времени, если она начнет подниматься? – Спросил он больше наугад, чем с какой-либо целью. – Стандартно, минут пятнадцать. – Откликнулся Виктор и ровно сообщил, – Боюсь, в этом случае тебе придется меня бросить. Видишь ли, бегать я не умею. – Разберемся. – Джейс вернул ему его же слова, но не сказать, чтобы ответ успокоил. Спустились в воду, и Джейс тут же начал невыразимо скучать по безопасной, хоть и шаткой площадке. Очевидно, сразу стало холодно и мокро, джинсы пропитались влагой насквозь, закономерно отяжелели. Дно было неровным, неустойчивым – заросшее илом, заваленное осевшим мусором, но, в целом, ничего из разряда невыполнимого. Какая же Дьявольщина, Джейс вдруг подумал, делая первые неверные, неловкие шаги, суеверно поднимая ноги повыше – прямо над ними сейчас живет город, город, который не знает, что они здесь. Он не знает, а они здесь, и почему-то это понимание явилось, скорее, забавным, чем тревожным – возможно, для пустых беспокойств просто не осталось сил. Это безумие, если подумать, такое может присниться только в лихорадочном сне: в каком-то баре на отшибе мира есть подвал, в подвале есть сквозной проход, заканчивающийся черной дверью, а за ней – скудно освещенный тоннель, заполненный жидкой грязью. Лампы мигали, их чадящий свет боролся с лучом фонарика, и Джейс обернулся – Виктор держался поодаль, но мужественно шел след в след, проверяя тростью каждый шаг, как если бы прокладывал себе путь через болотную трясину. Молча они брели минут пять, и Джейса постоянно тянуло обернуться. Тяжелая ткань липла к телу, как корка, мышцы скрутились, будто бы в предожидании судороги – вода была действительно холодной. Холодной, до черноты грязной, текла медленно и лениво, больше похожая на масло или бензин. Мутило от запаха, и Джейс, кажется, мог даже почувствовать его привкус под языком – кисловато-горький, как гной. Даже трупы не пахнут так отвратительно. На стенах разлились рыжие потеки ржавчины, кирпич на ощупь был скользким и будто бы распухшим, на нем наросла какая-то гнилостная слизь – случайно отерся рукой при особенно неловком шаге. До вершины тоннеля он мог бы достать ладонью, даже не вытягивая полностью руки, и эта теснота, особенно после приплюснутой шири подвала, давила на без того сведенные плечи. Виктор вырвался было вперед, когда вдалеке, – вперед и вверх, – замаячил тусклый островочек света, но ненадолго: в отличие от Джейса, который, быстро приноровившись, готов был ускорить темп, каждый шаг давался ему все тяжелее и тяжелее. Спина больше не была идеально прямой, как стрела, угадывались очертания болезненно собранных лопаток, встрепанная, пропитавшаяся влагой голова чуть клонилась вбок. Напряженная, едва гнущаяся рука, вцепившаяся в рукоять трости, и снова полузнакомый крен – при каждом шаге Виктор тяжело припадал на одну сторону. Холодная вода, Джейс подумал, не спуская взгляда. Холодная вода, Бог знает, сколько пройденных миль, стресс, подъемы, спуски, неровная, цепкая поверхность – в этом иле увязаешь, как в ловушке. – Все, хватит. – Джейс сказал, отмахнувшись от внезапного укола вины и рывком поравнялся с Виктором. На него посмотрели недоуменно, огромными, блестящими в тусклом свете глазами. Долю секунды Виктор выглядел почти испуганным. Джейс видел, что он сделал вдох, похоже, собираясь сказать, но осознанно не дал ему этого сделать: – Хватайся. – Предложил, протягивая руку. Виктор вскинул бровь: – Чтобы что? – Он осторожно уточнил, а потом, поняв, видимо, что к чему, едва слышно фыркнул. – О, нет. Только не надо меня спасать. – Еще даже не начинал. – Ответил Джейс в тон. – Я не выйду отсюда без тебя, так что считай это взаимовыгодным сотрудничеством. Слова Виктора убедили, но не сразу; прошло несколько секунд, – в течение которых, вероятно, гордость боролась со здравым смыслом, – прежде чем настороженно подрагивающие пальцы нашли его, Джейса, предплечье. Виктор не опирался всем весом, только его частью, так, словно бы сомневался. Пришлось немного снизить темп, но ничего страшного не было, все ближе становилась полоска света. Виктор принимал помощь, как иные принимают пулю, с растерянным, плохо скрытым отчаянием. На высоком белом лбу Джейс заметил крошечные капельки испарины. Наверное, Виктору это было унизительно, – это все, от начала и до конца, – и Джейсу захотелось сказать, что он держит вовсе не из жалости. Здесь, как ни сформулируй, все равно выйдет плохо, но жалость – не то, в чем Виктор нуждался, не то, что хотелось к нему испытывать. Досадное стечение обстоятельств, – что нагрузка оказалась несоизмеримой, – досадное, но не удивительное. Виктор молчал. Ни голоса не было, ни звука, только мерный шум воды, разбивающейся о скользкие, грязные стены. Джейс чувствовал, что ткань липнет к коже, будто он внезапно обзавелся панцирем. Других мыслей в голове не было. Начинали надсадно гудеть мышцы, от виска к виску кровь перегоняла удушливую тяжесть, и только биение чужой жизни под его пальцами заставляло помнить, что они все еще находятся в нынешней реальности. Впрочем, грань между реальностью и вымыслом сейчас казалась настолько тонкой, что Джейс не взялся бы поручиться ни за что. Капало с потолка, крупно, холодно, густая влага – вода, но не вода, – путалась в волосах и присыхала к рукам, оседала в горле, смешиваясь с горькой подвальной известью, навсегда, похоже, там поселившейся. Луч фонарика юлил и дрожал, его желтый свет тонул в смрадном потоке, просачивался сквозь забетонированные щели, сплетался с тенями. Шаг за шагом, было все сложнее. Джейс с испугом подумал, что полоска света не приблизилась ни на дюйм, но потом оборвался – просто себе придумал. Они идут медленно, увязая в грязи, в этом все дело. В полутьме секунды растягиваются на века, это нормальная вещь для них; секунды – самая подлая мерка времени. Их много, и они ускользают. Джейс чувствовал, что волосы липнут ко лбу, а запах впитывается в них, такой же липкий, такой же назойливый, как в морге; ох, да, после него одежду надо сразу менять. Шаг за шагом, шаг за шагом, шаг за шагом – интересно, он останется с ним навсегда? Как след, как отпечаток произошедшего. Виктор здесь, очевидно, не впервые, к нему же ничего не приросло? Жаль, что Джейс не догадался прислушаться внимательно к тому, как пахнет Виктор, но отчего-то он был уверен – в нем нет ни ржавчины, ни разложения. Джейс слышал его дыхание, подчеркнуто ровное, будто бы Виктор пытался контролировать каждое сокращение мышц, каждое малейшее их движение. Он молчал. Молчал и Джейс, но не потому, что ему нечего было сказать, просто слова в нем будто бы… Закончились. Будто бы они совсем не имели ни силы, ни веса – не тогда, когда находишься под землей. Справа возник зияющий чернотой провал – поворот, отсюда прибывала вода. В коллекторе есть развилки; хорошо, Джейс подумал, что им нужно идти по прямой, Виктор так сказал. Плохо, что воды здесь было больше, почти по колено. На дне скопился скользкий, вязкий ил и крупный сор, который принесла с собой подземная река. Джейс полусознательно перехватил чужое плечо крепче – если Виктор споткнется и упадет, то есть шанс, что в ближайшее время он не встанет. Джейс не хотел испытывать судьбу – не здесь, не сейчас, не в этих обстоятельствах и не с этим человеком. Плечо под его ладонью было холодным, влажным, мелко дрожало. “Все нормально?” – хотел Джейс спросить, но в очередной раз промолчал. Поворот вникуда провожал их своим насквозь черным, полусгнившим, полувыбитым, плачущим грязью глазом. Как нарыв – темное, и желтая точка посередине, вдалеке. Джейс старался туда не заглядывать, когда проходили мимо, и не смотреть назад, когда миновали – в темноте всегда живут, живет кто-то или что-то. Оно может не иметь физического тела, но… Наверняка, здесь когда-нибудь тонули. Не всегда же воды так безопасно мало, ливень мог застать врасплох какого-нибудь урбаниста или рабочего. Следующие ярдов десять Джейсу пришлось идти, пригнувшись, проход резко сузился, едва не ударив его по затылку, будто хотел проглотить. Тоннель стал похож на огромную голодную глотку, из которой они тщились выбраться. Едва не поскользнулся, мышцы свело, стянуло челюсть, Джейс покачнулся, пытаясь вернуть равновесие, и за долю секунды успел сойти с ума трижды, когда мир перед глазами обернулся вокруг оси, и тут на помощь пришел Виктор. Он вцепился мертвой хваткой, – слишком сильный для столь тонкого тела, – скорее, для того, чтобы самому не упасть, но Джейсу было этого достаточно, чтобы в отсутствии красок найти ориентир. Теперь свет приближался – как блудный огонек в безбрежной степи, но разлитый не белой, как казалось вначале, а синей линией, разделенный решеткой на равные сегменты. В желчи удушливого запаха Джейс почти перестал себя чувствовать, а в тяжести скрученных узлами мышц перестал осознавать; только плечо и ладонь, ледяные, крепкие, только спасительная полоска, и влажная, липкая корка прилипших джинс, и дыхание, и луч фонарика, и мучительно обнадеживающее ожидание конца, и сердце, сердце, сердце, отбивающее стук. Стук – тоже трижды. Стук-стук-стук, по два в секунду. Во рту стояла горечь, слюна густела, от холода начинало потряхивать, но в то же время он задыхался от придуманного жара, и ничего уже себе не говорил, ни о чем не думал, стук – это “дойти”. Тина обвивалась вокруг лодыжек, цеплялась, не хотела отпускать, – Виктор с трудом вырывал из ее крепких лап трость, – а Джейс смотрел вперед. Он смотрел вперед, только для того, чтобы увидеть и остановиться. Каких-то десять шагов осталось, и еще одна, последняя трубчатая лестница, а он остановился. – Ви. Там цепь. – Что? – Виктор переспросил сипло, полуголосо. – На решетке. Цепь. Джейс смотрел и не верил. Тяжелая, проржавевшая, проведенная между створок. И замок. Ему стало страшно, как будто ил обвился не вокруг ноги, а вокруг груди, забрался под ребра и в глотку. Начало мутить. – А? А, да. – Виктор выпустил из Джейса из руки и тяжело привалился спиной к изогнутой стене, прямо к налипшей на нее слизи. Джейс посмотрел с ужасом на уставшее, грязное лицо, на синие тени под глазами, на болезненно блестящие глаза и крупную капельку пота на левом виске. Волосы Виктора слиплись от влаги, и испарения тоже, должно быть, поселились в них. Он уже не был таким прямым и стройным, как раньше, в который раз за последний час Джейс это заметил, и каждый раз был, как первый. Виктор стал будто бы еще меньше, и он щурился на свет не как кот, а как человек без глаз, пытающийся увидеть. Джейс хотел спросить, но слова встряли в глотке неизданными – и как теперь? А это ты спланировал, Виктор? – Разумеется, у меня есть ключ. В правом кармане, возьмешь? Джейс смотрел молча, чувствуя, как у век появляется резь. Тонкие белые губы растянулись в подобии улыбки, и глаза на мгновение стали знакомыми, в них отразились озорные, хитрые искорки – лишь воспоминание о прежних, не покрытых пылью усталости. – А ты думал, – Виктор проговорил тихо, на долгом выдохе, – что я поведу тебя через все это дерьмо, не будучи полностью уверенным, что мы сможем выйти? Джейс отмер. – Очень смешно, Виктор. – Ну, вообще-то да. – Лисий взгляд метнулся в сторону и обратно, почти привычный. – Ты бы свое лицо видел. Против собственной воли, Джейса тоже тянуло улыбаться, и это сглаживало ощущение пощечины. Кажется, это было один-ноль в пользу Виктора, если он верно понял негласные правила этой игры. Странно, что она рождалась здесь, среди темноты и грязи сточных вод, но Джейсу не соврали – ключ в кармане действительно был. Пришлось подойти ближе, и когда чужой взгляд оказался совсем рядом, очень захотелось щелкнуть Виктора по носу, как заигравшегося ребенка – от досады. Даже сквозь слои ткани ладонь наткнулась на остро выбитую тазовую кость. А еще в чужом кармане обнаружилась зажигалка. В пальцах Джейса оказался большой, острозубый ключ из закопченной, захватанной латуни, он неохотно блеснул в луче фонарика. Десять шагов до решетки показались не меньше, чем сотней, и Виктор больше не цеплялся за его плечо – шел, опираясь на склизкую стену. Было уже все равно, абсолютно – такое “все равно” бывает, когда аргументов против реальности не остается совсем. Не помнил, как поднимался по лестнице, помнил, что вздувались вены на запястьях, когда хватался за перекладины. Джейс просунул руку между прутьев решетки, рванул замок на себя, чтобы дотянуться до скважины; продрогшие пальцы не слушались. Ключ вгрызся в пружины со скрипом и скрежетом, видимо, им давно не пользовались, но с третьего раза Джейсу удалось – раскрывается на два оборота. Темнота дышала в спину гноем, кислотой и горечью, растревоженная и возмущенная фонариком, но Джейс видел только разбитую полоску света – не думал, что вечера могут быть такими белыми. Визг петель врезался в уши, и в запястья вгрызлась боль, – Джейс не отдавал себе отчета, что открывает створку, и что цепь болтается на решетке побежденной змеей, он узнал об этом будто бы случайно, так, словно не он и не с ним. Очнулся, только когда снова почувствовал, как пальцы смыкаются под тонкими, птичьими ребрами, – он спустился, плеснув водой в стороны, позволил Виктору пройти первым, – и когда ударил в лицо воздух, и когда услышал шипящее: “можно. Никого нет”. Из коллектора они не вышли, а, скорее, вывалились. Будто огромная хищная пасть выплюнула их прямо на мокрую весеннюю траву. Джейс припал на колено, оглянулся, пытаясь понять, где вообще они находятся. Звезды обожгли ему глаза. Хрупкий, темный вечер смотрел на них с недостижимой, космической высоты, и небо было бездонно синим, не скрытое толщей пропитанного скользкой дрянью кирпича. Они на улице, Джейс понял. Черт дери, они на улице, и здесь Луна, а не фонарик, и здесь воздух, а не кислый, полумертвый пар, и здесь ветер, а не промозглый, душащий холод. Джейс, проверяя, с ним ли еще его легкие, вдохнул и выдохнул. В носу, в горле, все еще стоял запах желчи, и его затошнило. Горький ком Джейс проглотил, с трудом, чувствуя, как тяжело он возвращается обратно в живот, и только тогда смог повернуть голову. Виктор все еще был здесь, – конечно, а где же ему еще быть? Он сидел на траве, – черт дери, какая она зеленая, – вытянув одну ногу, а другую подтянув к груди, и дышал. Глубоко и размеренно, так, будто тоже чувствовал похожее: доверчивое неверие. Джейс посмотрел по сторонам: все еще не мог понять, где их выплюнуло. Это был город, точно, но очертания домов виделись в отдалении, скрытые дымкой ночного тумана. Это была то ли высохшая канава, то ли просто низина, где спрятали вход: не обычный люк, а огромный, прямоугольный, горизонтально положенный колодец. Взгляд Джейса снова вернулся к Виктору. Свалявшиеся войлоком волосы, узкое лицо, измазанное подсохшей грязью, мокрые, налипшие на худые колени джинсы. Джейс подозревал, что сам выглядит не лучше – чувствовал липкий след у себя на щеке, и как неприятно, нудно тянет кожу головы. Ох, да – они оба были очень мокрыми и очень грязными. – И как дальше? – Джейс спросил, почти смеясь. Его захватило чувство вселенского облегчения, оно пришло вместе с порывом ночного ветра. – Нас ни одна машина не возьмет. Где мы вообще? Виктор махнул серой от грязи рукой, полез в карман: – Оставь. Здесь минут пятнадцать ходьбы до моего дома. Очень удобно, тебе не кажется? Джейс рассмеялся, тихо и хрипло. Все еще мутило. Ощутив внезапную слабость в замерзшем насмерть колене, он тяжело опустился на траву рядом с Виктором. Перед глазами, над срезом возвышения, расстилался город – нужно было чуть приподнять подбородок, чтобы различить врезанный в небо штифт высотки Хензельмана. – Я, конечно, знал, что метро в Германии не очень, но чтобы настолько… – Джейс фыркнул, а Виктор протянул что-то неопределенно задумчивое, зубами вытянул из пачки тонкую сигарету; за ними лазал в карман, Джейс понял. – Позволишь? – Виктор спросил, а потом сам же себе ответил: – Нет, послушай, какой бред. Что с сигарет, когда от нас несет… Сточными водами. – Да дерьмом от нас несет, Вик. – Устало, весомо припечатал Джейс. Это было что-то сродни безумию; то, как они оба от неожиданности рассмеялись. От звуков, – негромких, вымученных, шипящих, – рвало горло. Виктор уронил голову Джейсу на плечо, грязь отерлась о грязь, а Джейс, так, будто бы это было самой естественной на свете вещью, устроил отяжелевшую руку поперек собранной, мелко дрожащей спины, ладонью на маленьком, взрезанном ключицей мокром плече. Виктора согнуло, то ли под ее весом, то ли просто от собственного смеха, засеребрившегося в воздухе. Ох, они были, вероятно, не в самых своих адекватных вариациях. Да не все ли равно? Это Джейс спросил сам у себя сам у себя, только для того, чтобы тут же прийти к выводу: абсолютно наплевать. Воздуха сколько угодно. От него голова чувствовалась блаженно пустой, огромной и гулкой, как цистерна. Расправлялись завязавшиеся узлом легкие, мучительно, но верно, а перед глазами сновали темные мушки. Джейс поднял необыкновенно легкую, необыкновенно тяжелую голову – почему-то ему показалось, что чем ближе к небу, тем чище воздух. Огромное, безбрежное пространство, усыпанное, как крошками соли, звездами, и колючая, дерзкая трава под пальцами, еще не нагретая весенним теплом, и чье-то мягкое, живое присутствие – вот то, что Джейс хотел запомнить, вынести из этого вечера, вынести и навсегда спрятать; это, а не грязь, смог и металлический дым выстрелов. Черт возьми, и как сегодняшний день уместился в такое маленькое количество часов? Виктор на его плече затих, замолчал и Джейс, теперь звучал только ветер, огромный, но бестелесный. Он был везде, Джейс понял: на земле и над землей, заставлял звезды мерцать, как маленькие костры. Ох, если бы звезды были на самом деле сделаны из огня, в космосе бы несладко пришлось. – Виктор. – Джейс позвал очень серьезно, очень тихо. – Скажи, а где мы только что были? – Рановато для ретроградной амнезии, Джей-Ти. – Я просто хочу убедиться в реальности происходящего, и мне нужен живой свидетель. – Пояснил Джейс. Виктор поднял голову, вздохнул глубоко, полной грудью и откинулся на спину, прямо в траву – в целом, все верно, хуже уже не будет. Теперь он смотрел в небо, а Джейс смотрел на него, на очерченную лунным лучом тонкую фигуру, на небрежный излом изящной шеи. В этой картинке совсем не было остроты, даже кадык не выбивался, Джейс впервые обратил внимание на отсутствие болезненной, резкой линии. Виктор дернул плечом: – Сначала мы пошли в бар, принадлежащий этому твоему Хаунду с четкой надеждой его увидеть. Наткнулись на банду вооруженных подростков, едва не ввязались в две драки за пять минут, а потом уходили через подвал и коллектор, потому что банда вооруженных подростков заблокировала все видимые входы. В самом деле, я попрошу их составлять расписание на месяц. Полный бардак. Джейс неумолимо приходил в себя, он это по тому понял, что почувствовал, как присыхает к коже одежда. Сразу захотелось содрать ее с себя, как пластырь с нагноившейся царапины. И… Ого. – У тебя с ними такие близкие отношения, что ты можешь их о чем-то просить? – Джейс спросил как можно легче. – Или у вас это в порядке вещей? Даже не глядя, он знал, что Виктор улыбнулся: – Не пытайся заговорить мне зубы, ты же знаешь, не получится. Ну, и ладно. В конце концов, Джейс всерьез ни на что не надеялся. Как бы там ни было, вновь становилось холодно, колючий озноб поселился в складках между кожей и рубашкой. – Ты идти можешь? – Джейс спросил, не думая. Виктор имел полное право обидеться, однако же, он этого не сделал; попытался подняться, оттолкнувшись локтями от земли, но вышло у него это очень тяжело – хватило только на то, чтобы сесть, как был, плечом к плечу с Джейсом. – Думаю, да. – Виктор соврал, очевидно и просто. Джейсу не хотелось спорить, не хотелось ничего доказывать – не хотелось искать лжи, чтобы получить правду, не хотелось требовать объяснений, чтобы дать самому себе ясность, не хотелось размышлять перед тем, как говорить и говорить после того, как размыслил. Пустое сотрясание огромного воздуха, в самом-то деле. – Хватайся. – Он только сказал, встав, и протянул руку. *** Никто не помнил, как добрался домой. Фактически, до дома Виктора – оказалось, что найти его двор очень просто, когда не идет дождь. Почти весь путь оба молчали, это единственное, что отпечаталось у Джейса в памяти четко. Какие уж тут разговоры, дойти бы. Виктор повел его узкими проулками и безжизненными, пыльными дворами – “а что, хочешь, чтобы нас забрали прямо с улицы? Мы грязные, как Дьяволы, Джейс. Лучше, чтобы нас увидело как можно меньше людей. Они не заслужили бесплатного шоу”. Было темно, фонари еле коптели. Джейс проверил тогда телефон, чтобы обнаружить, что вечер уже подбирался к полуночи. Два скользких лестничных поворота, кряхтение ключа в замке, и вот, они здесь, в крошечном коридоре – Джейс чуть не сбил плечом рейл. Мгновением подумал, что сейчас, как в прошлый раз, с книжной полки должна сверзиться неуклюжая Рио, но потом вспомнил – не то. Время не то, и место не то. Он был здесь совсем в другой жизни; в той, в которой было дело, и не было коллекторов, подвалов, внезапных перестрелок, а Виктор только-только собирался появиться – оттуда, из-за двери. То, что Джейс сегодня останется здесь, не обсуждалось, а осознал он этот факт лишь тогда, когда они переступили порог. “У меня есть диван, на кухне. На диване есть плед”, – только и сказал Виктор, прежде, чем засунуть Джейса в душ. Это он тоже не сразу осознал; что его пустили первым, и что впихнули в руки полотенце и пахнущую сладким мылом футболку. Забавно, пришла к Джейсу рассеянная мысль, Виктор носил вещи, которые ему самому были настолько велики, что подходили Джейсу. Вода была горячей, а от его тела становилась еще и серой. Некоторое время Джейс глупо, невидяще, в тяжелом оцепенении расслабляющихся постепенно мышц смотрел, как она исчезает в сливе. Душ мерно, ровно шипел, по пластиковой дверце кабины стекали капли, рассекая хвостами скопившийся конденсат. Ванная комната, как и все в этой квартире, была крошечной. Виктор поделился не только полотенцем, но и мылом. Все это Джейс запоминал фрагментами; как запах тины и желчи сменяется чем-то химически свежим, и как становится все легче отскребать от кожи толстую корку грязи. В носу щипало. Очнулся Джейс только тогда, когда обнаружил себя сидящим на чужом диване, одетым в чужую мягкую футболку. Защелка ванной комнаты скрипнула – Виктор всегда закрывал за собой все двери, ох, Джейс уже понял. Он вдруг почувствовал себя до странного одиноко, – Кейт не поверит, если ей рассказать, но Джейс и не станет, – а потом увидел, что Виктор оставил у стены свою трость. На полу под ней скопилась маленькая грязная лужица. Некоторое время Джейс просто смотрел, без какой-либо цели и смысла. Слишком часто он оказывается на этой кухне без цели и без смысла; то самое место, где началась его с Виктором договоренность.Джейс отвел взгляд от трости, посмотрел на стол, на забытую там кружку со сколотым краешком, потом на стену, потом на цветок, росший на подоконнике – дальний родственник того, комнатного, которого Джейс захватил в заложники, – а потом, сам себе не отдавая отчета, вернулся к трости. О, нет, Джейс был не в силах совладать со своим любопытством. Что это за механизм? Не резьба, очевидно – долго раскручивать. Металл был холодным, мутным, от пальцев на нем оставались следы. Джейс покрутил трость и так, и эдак, чтобы понять – достаточно тяжелая и уже порядочно сбитая. Темно-бордовая, увесистая рукоять, ее прямой угол казался воедино слитым с продолговатым телом, но Джейс же видел, что это не так. Место сопряжения – там, где рукоять заканчивалась, – было схвачено потемневшим от времени медным колечком. Джейс попробовал его повернуть – в одну сторону, потом в другую, и пришел в неожиданное возбуждение, когда его предположение оказалось верным. Рукоять выскочила из кольца, будто бы внутри была встроена пружина, и Джейс, обмирая от собственной наглости, потянул. Лезвие блеснуло в луче лампы, тонкое и длинное. Трость в самом деле была скроена наподобие ножен – внутри нашелся узкий паз, не пружина. Вот оно как, Джейс подумал, вытягивая лезвие полностью, до кончика. Блестящая, с двух сторон заточенная режущая кромка; Джейс проверил на свет – идеально ровная, ни выбоины, ни зазубрины. Настоящее холодное оружие. Смертоносное, если знать, как с ним обращаться, и если приноровиться к рукояти – но, в конце концов, у Виктора едва ли возникали с этим сложности. – Чужие вещи трогать нельзя. Джейс вздрогнул, едва не выронив лезвие. – Это часть моей профессии, – он невозмутимо ответил, – трогать чужие вещи. Виктор стоял, прислонившись плечом к стене, и в его глазах не было ни осуждения, ни злости. Волосы, влажные после душа, пушились, а вместо пятна зеленой грязи снова возникла родинка, на выдающейся, крупной скуле. – Ты мог просто спросить. Я бы показал. – Мне было интересно, как это работает. Виктор пожал плечами, и Джейс вдруг подумал, что сходит с ума: потому что за чужой локоть была зацеплена еще одна трость, рыже-коричневая, из дерева. Кажется, Джейс ее уже видел. В целом, логично, и нечему удивляться – не станет же Виктор каждый день выходить на улицу с составом преступления в руках? – Да и черт с тобой. – Сообщили Джейсу, прежде, чем скрыться в комнате. Он ненадолго остался в одиночестве – достаточно для того, чтобы вернуть рукоять на ее законное место и отставить к стене, как была. Абсолютно ничего не произошло. Луна засовывала в окно любопытные отсветы, будто силясь понять, чем этаким они занимаются. Виктор вернулся и с решительным, весомым стуком поставил на стол пузатую стеклянную бутылку. Виски, Джейс бесцветно определил, и у него не было ни сил, ни желания возражать. Он пригляделся к этикетке, но ничего не понял, кроме цвета – синий и белый. – Стаканов нет, но есть кружки. – Объявил Виктор, открывая дверцу шкафа. – А еще есть лапша в пакетах, будешь? Что-то из далекого студенчества, Джейс подумал, много-много лет назад. Так или иначе, стаканов не было, были кружки. Одинаковые, зеленые, с каким-то замысловатым узором, он не стал вглядываться. Что запомнил до неприличия, до смущения хорошо: подлая дверца расположилась чуть выше, чем Виктор мог бы достать без усилий. Как вытянулась и плавно, безболезненно прогнулась узкая, расслабленная теперь спина, и как цепкие, ловкие пальцы поймали ручку, – вот, что он запомнил. Виски обжигал шершавое после извести горло, сердито пыхтел чайник. Виктор смотрел в окно, почти отстраненно. Джейс бы подумал, что отстраненно, если бы не видел в чужих глазах мучительной, тягучей задумчивости. Тогда он решился задать вопрос: – Эти ваши… “Поджигатели”... Они давно здесь? – Орудуют периодически. – Виктор вскинул бровь. – Местным дилерам неплохо достается. – Странно, что мы до сих пор о них ничего не слышали. – Джейс хмыкнул. – А зачем вам? – Резонно возразил Виктор. – Они не дураки, чтобы слишком часто светиться в юрисдикции Лейпцига, а Хаунд не дурак, чтобы их сдавать. – Они разгромили его бар. – Бывает. – Виктор пожал плечами. – В любом случае, я очень удивлюсь, если эта история получит продолжение. Какой-то фарс. Они сами разбираются со своими делами. Не значит, что мы не можем в них лезть. Джейс улыбнулся. – По-моему, первая вылазка вышла интересной. “Интересной” – да, именно так. Джейс подумает об этом позже, он решил, все разложит и расставит по полочкам. Пока что ему зверски хотелось есть. Виктор поджал губы, поставил свою кружку на стол и осторожно присел на подлокотник дивана, подтянув к себе здоровую ногу. Даже сейчас он был в джинсах, истерто черных, легкомысленно порванных на коленях. На левом тоже притаилась родинка, Джейс заметил, темное крупное пятно на белой безволосой коже, туго обтянувшей острую кость. – Послушай, – Виктор начал, склонив голову к плечу. – мне правда жаль, что так вышло. Клянусь, я не знал. Я пойму, если ты решишь закончить на этом, но… – Ни в коем случае. – Оборвал Джейс. – По-моему, вечеринка только начинается. Кто эта Вайолет? Она ведь не просто бармен, я прав? Виктор усмехнулся, и будто бы его шея немного разжалась – сколько на ней узлов, вечно тревожно стянутой? А сколько по мосту позвоночника? – Конечно же. Я давно ее не видел. Думал, она закончила с этим, но, как видишь… – Виктор помедлил, – Как видишь, “Последняя Капля” крепко держит за глотку. – Это какая-то приближенная? Давно в деле? – Можно сказать и так. И снова Виктор начал закрываться, едва возник диалог. В другой раз Джейс бы разозлился, но сейчас сил уже не было. Виктор не подвел его за сегодня, ни разу; можно же простить ему некоторые причуды для того, чтобы вернуться к ним позже? – Как нога? – Джейс спросил. – Ну, – Виктор ответил, – она есть. Уже неплохо. – Я не об этом. – Нормально. За это тоже извини, правда. Я иногда… Будто бы забываю, что не могу многих вещей. Знаешь, не соизмеряю желаемое с действительным. На правом колене был какой-то разрыв, Джейс четко его видел. Крупный рубец, глубокий провал центра и лучи, пошедшие в беспорядочный разлет; не похоже ни на ожог, ни на татуировку. Заметил только на секунду, прежде, чем от движения кожа скрылась за тяжелой, застиранной тканью. Некоторые вещи встали на свои места. Джейсу нужно было кое-что узнать – некорректно, но необходимо: – Извини за вопрос, но это… Врожденное? – Не совсем. – Виктор сказал негромко, просто, потер подушечками пальцев пушистый висок. – Некоторые детские болезни дают такой неприятный дефект. Печально, но… Что есть, то есть. Джейс не стал комментировать, и не только потому, что Виктору это было бы неприятно; темные брови уже свелись в тревоге. Чайник задохнулся паром, взвизгнул и зафырчал – с неожиданным вдохновением Джейс подумал, что их безыскусный полуночный ужин становится все ближе. Черт, если он расскажет Кейт, она точно не поверит. *** Было около двух часов ночи, но сон не шел. Джейс не мог думать ни о чем конкретном, а поэтому думал сразу и обо всем – понемножку. Плед был теплым и тяжелым, из-под него не хотелось вылезать, но Джейс себя пересилил, и поэтому теперь оказался не на кухне, а в маленькой, утопающей в черноте комнате. Вопросы цепляли его за плечи, безотчетное любопытство теснилось в груди. Если хочешь узнать человека чуть лучше, посмотри, как он живет – лишь осмотр места происшествия. У Джейса больше не было весомых причин не доверять, которыми он мог бы прикрыться – во всяком случае, на данный момент. В любую секунду правила игры вольны поменяться, он не уставал напоминать сам себе. Каким бы очаровательным ни казался неожиданный спутник, не забывай о базовой осторожности. Усталость скосила Виктора едва ли не прежде, чем было покончено с лапшой. Он коротко попрощался и ушел, сказав только, что упадет прямо здесь через пять секунд. “Я серьезно, меня иногда будто… Выключает”. Отчаянность смертника – засыпать при незнакомце, но, с другой стороны, они с Виктором ведь уже таковыми не были? Не скрипел пол, не свистел сквозняк, единственные звуки издавала Рио, наводившая порядки в своей стеклянной квартирке. Цветы из листьев, книги, все синевато-серое из-за ночи. Джейс осмотрелся. Включать фонарик было бы безумием, а поэтому он просто запоминал очертания. Здесь был порядок, практически безупречный; он заметил еще давно, с какой беспощадностью из этого дома изгонялась пыль. Наверное, это естественно для людей, привыкших работать в стерильных условиях – у криминалиста в Дрездене тоже была похожая привычка. Стол, на котором Виктор сложил локти в первую их встречу, и на котором спрятал диктофон; стеллаж, с которого Джейс зацепил смешную э-хе-ве-ри-ю, а за стеллажом – трогательно маленькая кровать, спрятанная от мира. Содрогаясь от собственной мерзости, Джейс подкрался ближе. Обнаружился низенький прикроватный столик, на нем – очередная книга, разложенная домиком, пухлая и уже, видимо, зачитанная; совсем истрепался переплет. Что-то еще там стояло, Джейс не смог разглядеть, потому как тут же отвлекся на стену – к ней была прибита пробковая доска. Ее содержимое сложно было отличить, темнота играла на стороне Виктора, и скрывала надежно приколотые листки и фотографии; даже не мог поручиться за то, что последние там были. Джейс опустил взгляд. Виктор спал; до прозрачности бледный, тонкий, маленький, он свернулся под одеялом в зябкий комочек. На бескровном, высоком лбу чернела тень от пряди волос. Выразительный, тонкий рот был полуоткрыт – обнажились короткие, острые клычки. Сейчас подвижное лицо не было осложнено никакой эмоцией, – ни морщинок, ни сердито поджатых губ, ни удивленно вскинутой брови, никакой из всего цветистого многообразия улыбок, – можно было увидеть его таким, каким оно изначально создано. Скудный свет, лившийся из окна, не давал необходимой точности, но Джейс довольствовался тем, что имел. Ох, наверное, это ненормально – разглядывать человека, когда он спит. Но Джейс смотрел и не находил внутри себя ничего, что могло бы заставить его прекратить; только несмелую, доверчивую волну неожиданной теплоты – такая бывает, когда смотришь на что-то, что хочешь видеть. Джейс не удивлялся; в конце концов, он никогда не отрицал, что Виктор ему больше нравился, чем “не”. Как человеческая единица, существующая с ним на одной плоскости – Виктор был интересным. Всегда хочется узнать больше, когда тебе не позволено даже самой малости. Лицо, острое, не резкое. Узкие, но крупные черты, удивительно гармоничные, широкий разрез закрытых сейчас глаз, густые, темные брови, между которых сейчас не лежало задумчивой складки и две темные точки на голубовато-белой коже. Небрежная нежность его облика говорила о молодости, а взгляд – о сотне прожитых лет. Его язык был заточен, зазубрен и закален, а плечи собирались в ужасе, как сломанные крылья. Его мозг не боялся ничего, а тело выдавало неизжитый, огрубевший от времени страх. Джейс не знал, – не мог знать, – где и как, почему и зачем Виктор врет. Почти не отличить было правду от вымысла, когда речь шла о нем, о человеке, который говорил также легко, как дышал. Наверняка знал только один случай, и все равно не смог бы доказать – сегодня вечером Виктор ему солгал. Детские болезни, дающие неприятные дефекты. В это легко было поверить, и Виктор имел право молчать, имел право придумывать, что хочет, но… Дело ведь было в другом. Нет, это совсем не нормально – так разглядывать человека, который спит. С Джейсом, видимо, в этом вопросе были согласны, потому что Виктор вдруг встрепенулся, будто кожей ощутив, что на него смотрят, и спрятал лицо в подушке. К счастью, он не проснулся. Виктор имел право молчать; даже лгать об этом, – Джейс с неохотой был вынужден признать, – он имел право. Детские болезни, дающие неприятные дефекты. Дело было не в этом. Он не сказал вслух, конечно, но… Но Джейс ведь хорошо знал, как выглядит след от выстрела.