Кости лжеца

Джейс был ранним, но желанным ребенком, и только трагическое стечение обстоятельств не позволило ему ощутить родительскую любовь во всех ее гранях. Его отец умер совсем молодым, – чуть больше лет, чем Джейсу сегодняшнему, – еще в Испании. Они с мамой остались вдвоем, а через год после смерти отца случился переезд: как-то так исторически вышло, что многочисленные Талисы, – некоторые из них обрели другую фамилию, однако меньше Талисами от этого не становились, – рассредоточились ровным слоем по Испании и Германии. Маме предложили эту авантюру родственники отца, к тому времени прочно пустившие корни в Саксонии; у нее ведь совсем никого не было. Так и получилось, что маленький Джейс, его мама и большой плюшевый заяц оказались в не-совсем чужой стране. Сейчас заяц, конечно, куда-то подевался, – возможно, перешел по наследству к нынешним маленьким Талисам, – а мама и Джейс остались. Джейсу нравилась Германия, а Испанию он помнил обрывками, и то из-за летних каникул во времена средней школы, проведенных то ли у мамы двоюродного брата, то ли у младшей сестры дяди; навсегда с ним остался только язык. Крепкую связь с семьей Джейс утратил, когда стало понятно, что так называемым “общим бизнесом” – по сей день не понял, или какие-то заводы во владении, или производство запчастей ко всему на свете, – ему заниматься скучно, не нравится, да и вообще… Изначально ведь в него не верила только мама; потому как она знала Джейса лучше всех. В детстве он был ужасно любопытным и нелепым, непоседливым, как большая блоха: чего стоил только флаг, сконструированный из любимого маминого платья и граблей. С течением лет Джейс превратился в странного, мечтательного подростка, читавшего слишком много книг, слишком много времени проводившего в школьном спортивном зале и в приюте для бездомных собак: тогда у Джейса совсем не было друзей; ему не с кем было поговорить, а энергия требовала постоянного выхода. Он вырос из ребенка до юноши как-то странно – меньше, чем за полгода, тем самым поставив окружающих в тупик. Еще вчера Джейс был нескладным, круглолицым заучкой с кривыми зубами и набитой разрозненными фактами про камни и космос головой, а сегодня ударяется лбом о верхние косяки, круче всех гоняет в баскетбол и отстаивает перед учителем честь “Поколения 98-го года”, потому что “я читал в оригинале!”. Иное дело: в голове то и осталось, что камни и космос, из нового появились лишь Великие Идеи – Джейса легко было увлечь миром во всем мире, абсолютным добром, побеждающим абсолютное зло; он по натуре оказался максималистом, что уж говорить о том, что творилось восемнадцать лет назад?... Несмотря на это, решению поступать в Полицейскую Академию удивились все, включая самого, собственно, Джейса. Отговаривали долго, но тщетно: если Джейс чем-то загорался, то этот огонь уже невозможно было потушить. Он так себе придумал, что спасти Вселенную собственными силами не получится, да и на нее, вроде как, не покушается никакое чудовище, но ведь должен же быть кто-то постоянный, кто-то, кто защищает этот мир? Очень ведь хрупкая конструкция – мир, к нему не подойдешь с костью и палкой, да даже колеса будет недостаточно. “Насилие порождает насилие” – сказала ему мама, но Джейс тогда не понял. Только сейчас, кажется, начал понимать. – Мне всегда было интересно, как функционируют большие семьи. Я имею в виду, как вы не теряетесь? – Спросил Виктор, смотря каким-то очень неопределенным взглядом на черневший в кружке кофе. – Теряемся периодически. – Джейс пожал плечами. – Но, знаешь, есть и плюсы: при таком большом выборе никто не замечает потерь. То, что отвалились я и мама, никого не оскорбило, и мы… Вполне мирно сосуществуем. Мама периодически до сих пор ездит в Виго к сестре отца. Потом очень сложно переходит обратно на немецкий. Получается такое странное смешение… – Мне это знакомо. – Коротко ответил Виктор. – Я тоже путаюсь в языках, когда волнуюсь. – Правда? А в каких? Откуда ты вообще? – Спросил Джейс как бы между делом. В конце концов, все это он рассказал Виктору с далеко идущей целью, зацепившись за очевидно риторическое “откуда ты такой взялся?” – другое дело, что Виктор слушал, слушал и порою подавал реплики, как в театре, и лишь потому Джейс слегка увлекся. Про конечную точку, впрочем, он не забыл. Виктор улыбнулся: – Из Ривенделла. – Он ответил. – Похоже. – Подтвердил Джейс. – Но попытка была хорошей. – Спасибо. Виктор наконец поднял взгляд и посмотрел на Джейса настолько внимательно, что он сразу же попытался еще раз: – Мне просто интересно, правда. – Пояснил Джейс, и даже не соврал. – Ты знаешь здесь все и всех, но про тебя будто бы никто ничего не знает. Маркус сказал, что ты взялся из ниоткуда. – Ну… – Виктор состроил задумчивое выражение, и серьезно ответил: – Меня родила женщина, как и любого человека на этой Земле. – Твой акцент похож на польский или болгарский, – Упрямо продолжил Джейс. – но построение фраз типично немецкое, как у носителя. – Все может быть. Еще выводы, мистер Холмс? Виктор над ним смеялся, беззлобно и открыто, а Джейсу даже не было обидно. Тревожно, разве что, чуть-чуть – он все еще достоверно не знал ничего, кроме имени. Где Виктор работает, сколько ему лет, чем он занимается по вечерам, есть ли у него друзья, и, главное: что он забыл здесь, на отшибе жизни, среди наркоманов и преступников? Возможно, сам был таким же, но что-то неуловимо подсказывало – эта история глубже, чем представлял ее Маркус. Утро занималось на горизонте жизнерадостной желтой полоской. Кофе вяз на языке, из соседней комнаты раздавались звуки: Рио, видимо, решила начать день с зарядки. Виктор, выйдя полчаса назад из комнаты, взъерошенный ото сна, объявил, что сегодня воскресенье, и, следовательно, ему никуда не надо; у Джейса же выходных не предвиделось. Так или иначе, Виктор поделился с ним кофе, как вчера – лапшой и полотенцем. – Виктор, – Джейс позвал, – одно в этой истории не дает мне покоя. – Только одно? – Деловито уточнил Виктор. – Помимо всего прочего. – Легко согласился Джейс. – Мы не нашли Хаунда, да и пес бы с ним. Виктор негромко, коротко рассмеялся, дернулся неприступный лед его глаз, а Джейс невозмутимо продолжил: – То есть, не пес, конечно, но… Ты же знаешь здесь все и всех, я уже говорил. Расскажи, а Марго ты знал? – Видел периодически. – Виктор пожал плечами. – Но я и ее бизнес – это параллельные прямые. А что, с ней что-то не так? Джейс кивнул: – Ее убили. – Виктор был в курсе, а потому заявление было встречено лишь усмешкой. – Но… Там есть одна сложность. В том деле, которое я стащил из архива, были заметки инспектора Хеймердингера, помнишь, я говорил? Он считал, что место преступления кто-то подправил, прежде, чем вызвать полицию. – Думаешь, дело рук Хаунда? – Возможно, через Грейсон? Виктор задумался, зачем-то завел ложкой в кружке водоворот: – Возможно. – Он согласился нехотя. – Но, если ты читал, то знаешь, что и первый, и вторая работали на Вандера, а… – Это его имя? Джейс ожидал, что это сочтется Виктором за ошибку, – то, что он назвал Хаунда по имени, – однако же, вопрос оказался встречен до странного легко: – Вроде того. Не знаю, насколько настоящее. – Настолько же, насколько твое? – Мое настоящее. – Виктор хмыкнул. – Если твой Маркус меня не нашел, значит, не там искал. Вы все не там ищете. Джейс принял к сведению, но сказал совсем другое, отложив пока вопрос с фрау Марго. Судя по тому, как свободно Виктор говорил о Хаунде-Вандере, он действительно не имел серьёзного личного интереса, а, следовательно, эту часть информации из него было можно попробовать вытянуть: – Чем он вообще занимается? Я понимаю, что вы все с ним считаетесь, но… Можно ли добавить конкретики? Сперва Виктор вернул Джейсу его же слова: – Тем же, чем и ты. В некотором смысле. Сейчас, в основном, контролирует трафик. Это то, что я знаю. – Контрабанда? – Поддержка теневого бизнеса. – Вежливо поправил Виктор. – Можем называть это так. – Согласился Джейс. – Но это будет значить лишь то, что Грейсон тоже завязана в поддержке теневого бизнеса. Он сказал это больше самому себе, уже не разочаровываясь; грустно, если все это, в конечном итоге, история про деньги. Приземленная, бытовая фатальность – деньги нужны всем, в каких-то случаях даже больше, чем люди. Говорить про этическую сторону вопроса не хотелось даже с тем парнем зеркале – Джейсу ли об этом рассуждать? Моральным камертоном он не был никогда; начинать сейчас поздно и глупо. Его устои – его дело, к тому же, Джейс с тоской подумал, с каждым днем они становились все более шаткими. Что будет дальше, если даже Виктор – со всеми вытекающими, – уже не казался ему чем-то удивительным, неприемлемым? Деньги – это неинтересный, самый распространенный на свете мотив; другое дело, что из-за них страдали вполне настоящие люди. Маркус, например, все еще заперт в изоляторе, разбирательства вот-вот начнутся. – Ужасно. – Виктор фыркнул, возведя уставший взгляд к потолку. – И кто бы мог подумать… Как известно, на полицию работают самые честные люди на свете, ага? Теперь он звучал откровенно насмешливо, и уязвленный Джейс счел нужным встать на собственную защиту: – Я помню, что мы тебе не очень нравимся. – Сказал он. – Не нужно это демонстрировать при каждом удобном случае. – Я бы не использовал в этом случае “мы”. – Возразил Виктор. – Они мне не очень нравятся, это правда. Забытый кофе медленно остывал. Виктор обхватил свою кружку ладонями, будто бы надеялся об нее согреться. Бесполезно, Джейс подумал и принялся со всей сосредоточенностью изучать узор на скатерти. Она была скучной, бежевой, без признаков жизни: ни пятен, ни вылезших ниток. В иных случаях разговаривать с Виктором было тем же самым, что искать провидца среди незрячих. А еще иногда это было похоже на щелчок по носу; куда ты, мол, полез, дурак? Но Джейс ведь уже полез, и дороги назад нет. – Тебе никто не нравится. – Сказал Джейс просто, намереваясь продолжить, но Виктор прервал его, изогнув бровь: – А что, – поинтересовался он миролюбиво, как всегда, когда хотел сказать что-нибудь важное, – по-твоему, то, что мы вчера видели, заслуживает симпатии? Или сочувствия? – Зависит от того, кто ты сам. – Джейс вставил как бы между делом, но Виктор снова его поймал: – А где написано, что я заслуживаю симпатии? Я, вообще-то, довольно мерзкий тип. Джейс мысленно согласился, но чуть-чуть; Виктор был к себе слишком беспощаден. Как будто бы, Джейс подумал вдруг, он очень хотел не нравиться, но даже колкости у него выходили чересчур обаятельными для отрицательной роли. Такая, на самом деле, нелепость: то, что Виктор, со всеми его очевидными талантами, оказался здесь. Эту загадку очень хотелось решить – лишь сильнее от того, насколько мало Джейс знал. На варщика Виктор становился похож все меньше и меньше, – Джейс допускал, что просто успокаивает собственную совесть, думая так, – но отлично помнился разговор, подслушанный вчера в кабинете Грейсон. Наркотики или нет, но существует что-то, от чего Виктор не может или не хочет избавляться; что-то, о чем знает Грейсон. – Скажи об этом очкарику. – Бензо в курсе, поэтому он и хотел меня выкинуть. Джейс понял, что случайно обратил разговор в русло крайне неприятное – в конце концов, он все еще не объяснил Виктору, откуда Джейса знают в лицо. Впрочем, Виктор и не спрашивал, но может же быть так… – Он хотел нас выкинуть из-за меня. – Джейс сказал так, будто нырял в холодную воду. – Наверное, Вайолет сообщила. Виктор посмотрел на него несколько непонимающе, но не настолько, чтобы это можно было счесть за незнание: – То есть? – Поинтересовался он. Джейс вздохнул. Странно, но Виктор, кажется, не слышал о той позорной ночи; возможно, лишь делал вид, но, наверное, теперь не оставалось иного выбора, кроме как рассказать честно. Изначально надо было, и лишь обостренное самолюбие не позволило Джейсу это сделать – ох, еще немного, и он совершенно зазнается: – Я… – Начал, не пытаясь бороться с неловкостью, – в ночь после смерти Декарда ездил к месту обнаружения тела. Хотел посмотреть, что там и как, но… Меня не пустил бармен, мы едва не подрались. Виктор улыбнулся почти успокаивающе, уголками сухих губ, и покачал головой: – Да, первый акт этой трагедии я видел. А причем тут Вай? Теперь настала очередь Джейса удивляться. Пару секунд не мог подобрать слов, будто они все в нем вдруг закончились, увязнув сначала в смущении, а потом в недоумении: – Видел?... – Ага. Думал уже идти спасать свою кружку, ты выглядел так, будто хотел ее увести. Говорю же, смотри по сторонам, иногда это полезно. Джейс ее вспомнил: черную термокружку с серой каемкой. Сначала она возникла на барной стойке, а потом у Виктора в руках; тогда, когда он встретил промокшего, наполовину сошедшего с ума Джейса на лестнице. Такие выпускаются серийно, Джейс сам себя успокоил, эти точки он физически не смог бы связать, а, значит, и переживать не о чем. Виктор, меж тем, продолжил: – Но я все еще не понимаю, как в этом замешана Вай. – Она… Тоже была там. Поймала меня на выходе. – Джейс пожал плечами. – Ты ее не видел? Виктор откинулся на спинку дивана, став вдруг странно задумчивым. Тени очертили острые грани скул, а на кончике крупного, правильно вырезанного носа плясал утренний солнечный блик: – Леди-командор, судя по всему, от меня прячется. – Хмыкнул он. – Это плохо. Виктор скрестил руки на узкой груди и сонно сощурился – от уголков глаз расползлись крошечные складочки. У Джейса сразу возникло очень много вопросов: кто она? Почему от тебя? Вас что-то связывает? Почему “леди-командор”? Эти, и еще тысяча других, из первых проистекающих – все их он, чувствуя, как в глотке возникает горькое, зудящее недовольство, приберег на “потом”. Джейсу хотелось слишком много, но сразу ничего не бывает – об этом приходилось напоминать себе постоянно. – Возможно, это глупость. – Он доверчиво поделился. – Но, мне кажется, куда проще будет понять, если увидеть самому. Я про Марго. Я знаю, да и ты сказал, что оба убитых работали на Хаунда. Известно, в чем заключалась их работа? Если Хаунд занимается контрабандой, – Джейс мысленно начал раскладывать все по полочкам, – то логично предположить, что наркотрафик тоже проходит через него, большей своей частью. Вспомнилась краткая приписка к делу о смерти фрау Марго, оставленная рукой инспектора Хеймердингера – “накладные к.”. Если объединить два этих знания, то из тумана начнут проявляться контуры – зыбкие, неуверенные, но понятные. Джейс ждал ответа с замиранием сердца; что-то внутри подсказывало, что Виктор его не разочарует. Он смотрел на него молча, некоторое время, но Джейс уже успел выучить, как Виктор выглядит, когда думает; как до вертикальной морщинки на лбу сводятся брови, как смыкаются бескровно розовые губы в строгую полоску, как взгляд скользит от точки к точке в каком-то лишь Виктору известном порядке – самая беззащитная сосредоточенность, которую Джейс когда-либо видел; впрочем, если ей обмануться, то могут случайно отгрызть руку. – Я никогда не интересовался этим больше, чем нужно. А Джейс уже уяснил, что если Виктор говорит, что “ничего не знает”, – в той или иной формулировке, – то, скорее всего, у него есть ответ. То ли намеренная ложь, то ли выученная как привычное предисловие; в любом случае, там, где нормальный человек бы расслабился, перестав ждать чего-то важного, Джейс, напротив, собрался и навострил уши. От Виктора это не укрылось, потому что он улыбнулся, прежде, чем продолжить, будто бы Джейс вдруг показался ему невероятно забавным: – Хак был одним из первых; раньше Грейсон, раньше Марго, раньше “Поджигателей”, раньше всех. Ты знаешь, Хаунд – очень старая история. Из разряда живых легенд. Есть такие люди, которые координируют положение вещей, занимаются всякой неприятной, грязной работой. Хак знал все и про всех – просто ввиду образа жизни. Я не удивлен, что его убрали первым. Марго… – Виктор помедлил. – Я слышал ее имя только в контексте каких-то бесконечных бумаг. – Бумаг? – Да, что-то вроде “на столе бухгалтера должно быть столько бумаг, сколько он сможет съесть”. В нюансы я не вдавался, но… Ее бизнес – отличная точка сбыта. И отличная фикция, честно говоря. – Хак – информатор, – Джейс принялся рассуждать вслух, – Марго – часть серой бухгалтерии. А Декард? Виктор выстрелил в сторону опасливым взглядом: – За все три года, что я здесь, я никогда не слышал о нем в связке с Вандером. Знаю только, что он однажды сцепился с Вай, и она вывернула ему руку. Он появился позже всех и особенно, насколько знаю, не светился. Джейс свел брови – то, что сказал Виктор, шло вразрез с уже выстроенной версией. И… Ого. Он не подал вида, но принял к сведению, мгновенно уложил чужие слова в том уголке памяти, которая принадлежала Виктору. – А с “Поджигателями” он может быть как-то связан? – Уточнил Джейс, изо всех сил стараясь казаться невозмутимым, вдруг вспомнив о новых героях этой истории. Виктор покачал головой; потом, безошибочно найдя ладонью трость, поднялся на ноги. Судя по тому, как болезненно он сводил плечи, и как тяжело опирался на рукоять, вчерашнее приключение давало о себе знать. Джейс наблюдал со странным, даже для самого себя неожиданным интересом, как белые сухие пальцы зацепили с подоконника коричневую картонную пачку – сигареты. Виктор выудил одну зубами, – Джейс выучил эту его привычку, – подтолкнул языком к уголку рта. Фильтр он держал большим и средним пальцем, подогнув указательный, а дым выдыхал через нос. Еще Джейс помнил, что у Виктора была электронная, черная с радужными переливами, но не видел ее с тех пор, как Виктор поймал его на платформе. Необъяснимо, но Джейсу вдруг показалось, что в этом тоже существовала своя система – как смена времен года. Из всех этих маленьких особенностей и складывается, наверное, человек, но ту систему, в которой жил Виктор уловить пока удавалось с трудом. Не значит, что Джейс не старался. – Честно говоря, непохоже, чтобы Декард был связан хоть с кем-то из них. – Задумчиво поделился Виктор. – “Поджигатели” охотятся за распространителями, а не сотрудничают с ними. Что до Хаунда… – Ты сам говорил про кастет. Что такой способ – это символ. Я подумал, что Декард мог их предать. Переметнуться на чужую сторону, допустим. Хаунд ведь не связан с “Мерцанием”, судя по тому, что мы знаем, а Декард связан с ним совершенно точно, правда?... Виктор нервным, широким движением откинул от лица волосы, посмотрел в сторону – твердая, крупная мышца на шее взрезала туго натянутую кожу. Джейс вдруг заметил, что над воротником рубашки пряталась еще одна родинка, маленькое коричневое пятнышко, оно было лишь виднее от того, насколько прозрачно бледным казался Виктор в лучах раннего солнца. – Декард – курьер. А Хаунду вряд ли нравится история с “Мерцанием”. Так что, возможно, ты прав. – Виктор замолчал. Он будто бы хотел, в самом деле хотел что-то сказать, но каждый раз запрещал себе в последний момент. – Но откуда-то же “Мерцание” попадает сюда. – Видимо, обходными путями. – Виктор ответил на длинном, тяжелом выдохе, слова смешались с дымом. – А что до Марго… Думаю, это не так сложно устроить. Чем ты занят после работы? Джейс почувствовал, как запястья начинает потягивать. Он посмотрел на Виктора внимательно, в упор, стараясь понять, не шутит ли он, нет ли в его словах какого-то подвоха?... Что же, если он и был, то Виктор ничем его не выдал: он стоял, напряженный лишь в той точке, которая, видимо, болела, в остальном же совершенно свободный. Его телу снова вернулась естественная, рефлекторная гибкость, каждому, даже самому мелкому движению – вот он держит сигарету на отлете, чтобы дым уходил в открытое окошко, вот вернул ее к спокойному, не осложненному эмоцией рту, вот закрылись и распахнулись глаза, крепко, без дрожи сидящие в гнездах, пронзенные темными зрачками, не суженными и не расширенными. – Судя по всему, ничем. – Ответил Джейс. – Но ты уверен? В прошлый раз это закончилось… Плачевно. – Памятуя вчерашний вечер, – Виктор повел острым плечом и превентивно поправил рубашку, чтобы не сползла на ключицу, – я уже ни в чем не уверен. В нем появилось снова нечто вязкое, нечто тягучее, почти томное, что-то, чему Джейс никак не мог придумать названия. Виктор говорил и делал все, как обычный человек, но то ли его голос, то ли манера речи, – жесткие согласные, ленивые гласные, – то ли жесты, всегда острые в своем начале и плавные в завершении, давали его существу такую ядовитую, полупрозрачную краску. Джейс не знал, что чувствовать по этому поводу, поэтому, на всякий случай, просто запомнил и в который раз воскресил в памяти одно из первых своих наблюдений – Виктор похож на лисицу. – Но я постараюсь сделать так, чтобы нашего визита не видели. – Чеканная, твердая “д” ударилась о зубы. – С Марго должно быть чуть проще, чем с “Последней Каплей”. – Снова через коллектор? – Джейс счел нужным уточнить, и после негромкого, пропущенного через смешок “даже не надейся”, подытожил: – Тогда в семь? Виктор посмотрел на часы, потом на Джейса, пожал плечами – “как скажешь”. Джейс тоже, будто очнувшись, обратил внимание на время – ох, черт, уже полвосьмого; Грейсон его убьет, если он опоздает. Виктор сказал, что закроет за ним дверь, а Джейс, вставая, с сожалением посмотрел на недопитый кофе, – видимо, отправится в раковину. Виктор оторвался от подоконника, и несколько секунд у него ушло на то, чтобы определить равновесие; Джейс потянулся было придержать острый локоть, но вовремя сам себя осек. Вместо этого, он сказал, наблюдая за тем, как Виктор возится с тростью: – А про три года я запомнил. Спасибо. Виктор поднял на него взгляд, сначала недоуменный – брови снова свелись до трогательной складочки. Потом он, вероятно, понял, и – совершенно неожиданно, – улыбнулся, дрогнули подвижные плечи. Того и гляди, рассмеется, Джейс подумал, и его самого необъяснимо тянуло улыбаться. – Черт. – Виктор фыркнул, показал зубы, маленькие, острые клычки. – Ладно, допустим. Ты все равно ничего не сможешь с этим сделать. Вместо обиды и в этом взгляде, – почти желтые в солнечном свете глаза, израненные тонкими медными прожилками, – и в этом голосе, мелодично шершавом, чувствовался вызов. У Джейса не было много вариантов, которые были бы достойным его принятием. В груди занялось что-то, какой-то беспокойный, искристый уголек: – Спорим? Виктор усмехнулся, не мрачно и не зло, а будто бы просто так: – Делать мне больше нечего. *** По утрам у Джейса часто случались всякого рода неурядицы. То есть, они могли, конечно, произойти и днем, и вечером, и ночью, но от утра он всегда подсознательно ждал подвоха. Выйдя сначала в темный, сырой подъезд, а из него в пыльный, высушенный ветром двор, Джейс пытался понять, что ему вообще обо всем следует думать. Четких выводов не удалось сделать, и не то, чтобы это было ново – то, что после вчерашнего вечера и проведенной в доме Виктора ночи осталось лишь странное, смутно понятное состояние. Будто бы гудела голова, лопаясь от количества насильно впихнутых в нее событий, людей, лиц. Как полка в шкафу, куда кладешь слишком много и на скорость закрываешь дверцей – знаешь, что обязательно посыпется, когда снова распахнешь, но все равно делаешь. Почему? Да Дьявол его знает. Проблема, отложенная на неопределенный срок, перекладывание ответственности на будущего тебя. На асфальте мелом расчертили “Небо и землю” , кривобокие белые квадратики – видимо, помимо кошек, в этом дворе водились дети. Слишком ранний час, а, к тому же, воскресный, чтобы ознаменоваться хоть чьим-то присутствием, но для Джейса это маленькое очевидное наблюдение вдруг обернулось почти откровением – здесь тоже кто-то жил. В этом затхлом, пропахшим клеем и деревом, крошечном дворе, за этими мутными окнами; кто-то не такой, как Виктор, кто-то обычный и незнакомый – просто люди, просто семьи. У них не было улыбающихся ящериц, ножей, спрятанных в трости, они не знали и не хотели знать о том, что через подвал бара можно попасть в канализационный коллектор, они не видели людей в по-звериному ощерившихся масках, и не бежали от их пуль – наверное, здорово так жить. Иногда Джейс вдруг начинал очень остро ощущать мир вокруг себя; его неспешное, размеренное течение, похожее на ветер, его бесконечный воздух, заполнявший пустоты между облаками и крышами, его обитателей, которые и давали этому миру, собственно, жизнь – своими радостями и горестями, победами и неудачами, проблемами и решениями. Джейс чувствовал, будто бы он немножко не вписывается, как кусочек пазла, насильно вставленный не туда, не подходящий каймой к выемке; он честно пытался исправиться, встать туда, куда, как будто бы, нужно, в последний раз три года назад – придумал сам себе, что хватит, что нельзя так. “Работа должна оставаться на работе” – часто говорила Мэл; Кейт изъяснялась более доходчиво – “хватит растрачиваться на каждого идиота, джанки того не стоят”. Джейс был, разумеется, согласен и, разумеется, его хватило ровно на одну спокойную неделю. То дело было правда интересным, а несносный, суетливый мозг Джейса словно устроен был изначально так, что искал любую возможность уцепиться за любые странности, чтобы распутывать их потом, как клубок. И вот как сейчас, теперь, он мог не думать о том, что через подвал бара можно попасть в канализационный коллектор, что “Поджигатели” не должны были чинить Хаунду проблем, но именно это и сделали, что фрау Марго – часть серой бухгалтерии, что в Лейпциге существует единый трафик, который надо просто раскопать, и тогда все станет ясно? О том, что если доказать причастность Грейсон к этому трафику, а Хаунда – к убийству, то обвинения с Маркуса можно будет смело снять? О том, что Виктор приехал в Лейпциг три года назад, а еще солгал о болезни? Что его, судя по всему, терпеть здесь не могут, но вместе с тем считаются с его мнением? Только Стэб разговаривал с Виктором, как с другом, и Джейс, вдруг вспомнив об этом, насторожился – Стэб и с Грейсон разговаривал, как с другом. Он со всеми так? Нет. С Маркусом он, например, не говорил вовсе. Джейс обернулся через плечо и посмотрел на оставленный за спиной дом. Он словно бы цеплялся за него когтями, не отпускал. Обычная многоквартирная коробочка, с обеих сторон зажатая двумя такими же, с сердитой, вытянутой в ширину, плоской мордой. Джейсу казалось, что дом тоже на него смотрит, но это были, конечно, только блики юного еще солнца, их ловили и вбирали в себя стекла. Джейс нашел взглядом окно на третьем этаже, второе справа, чтобы обнаружить его настежь открытым. Виктор, совсем как в день их первой встречи, примостился на подоконнике со стороны комнаты – снова мастерит самолетик, чтобы запустить им в Джейса?... Конечно же, нет; такие вещи не повторяются, случаются только один раз – тем более, сейчас Джейса не в чем было упрекнуть, он ведь больше не пугал птиц криками. В первый раз Виктор бросил в него самолетик, во второй показался лишь тонким, угольно черным силуэтом, вписанным в квадратик желтого света, а сейчас, прекрасно видный, вовсе занимался своими делами – прищурившись, Джейс увидел, что к тыльной стороне узкой, изодранной татуировкой ладони, которую Виктор выставил перед собой, прилипла Рио. Он не пытался ее стряхнуть, напротив – кажется, Виктор что-то настойчиво, растерянно доказывал. Джейс смотрел, наверное, слишком долго. Слишком долго для того, чтобы остаться незамеченным – Виктор, вероятно, был из людей, способных кожей чувствовать взгляды. Прятаться или опускать глаза Джейс не стал, ему показался трусливым и глупым этот секундный порыв; он дождался, пока Виктор его найдет. Он всегда находил не сразу, будто видел то ли чуть сквозь, то ли чуть мимо. С такого расстояния невозможно было услышать, но Джейс был уверен, что Виктор фыркнул, – он часто так делал, когда чего-нибудь не понимал; тихо, от себя и для себя, – прежде, чем взмахнуть рукой. Джейс помахал в ответ. Они прощались, конечно же, ненадолго – всего ничего осталось до семи часов вечера. Иногда мир казался огромным, необъятным, а иногда умещался в ладонях. Здесь легко было углядеть парадокс: когда Джейс стоял, зажатый со всех сторон стенами кособоких, глотавших пыль домов, мир виделся ему безбрежным и бездонным, совершенно непроходимым. Когда он выпутался из цепочки домов, выйдя к станции, прыгнул ему в руки, снова став привычным и понятным. Насильно вписав себя в общий ритм часов и секунд, Джейс успел даже доехать до дома, пересесть в машину, сменить одежду, – ночью Виктор закинул старую в стиральную машинку, игнорируя “тихие часы”, но все равно легко можно было догадаться, что джинсы пережили одно из самых больших потрясений в своей жизни, – и все это без риска опоздать. Немножко подумав, на всякий случай собрал в спортивную сумку всякой дряни на смену; подумав еще, раскопал в аптечке давно забытый блистер обезболивающего, оставшийся еще с той истории про руку, – надо будет закинуть в багажник; неизвестно, куда они с Виктором еще заберутся. Главное, Джейс напомнил себе, закрывая дверь в квартиру, не стараться вести себя, как обычно; всегда ведь видно, когда ты делаешь что-то нарочно, любой наметанный глаз отличит фальшивую естественность от правдивой. День обещал быть светлым, но бесцветным; апрель был на излете, и будто бы он уже настолько привык к своему постоянному присутствию в городе, что совсем обленился и уже не смешивал никаких ярких красок – все бледное, полупрозрачное, видное как сквозь мутную, захватанную стекляшку. Джейсу нравилась весна даже такой, отпечатанной лишь зеленью редких деревьев и солнечным теплом под воротником футболки. Мама говорила, когда-то в детстве, что у Джейса есть веснушки, потому что солнцу он нравится – но на его коже, честно говоря, они почти не были заметны, хоть тепло и пыталось постоянно выманить их на нос. На бледной видны лучше, а на почти белой горят, как огоньки. От движения дома сливались в одну разноцветную, глухую длительность и воспринимались, будто бы, не глазом, а слухом. На светофоре Джейс потянулся было включить одну из старых записей, вспомнить, что происходило две недели назад, вдруг найдется что-то полезное, но на полпути передумал. Экран, однако, не погасил, и размышлял над ним очень долго, потому что заметил два пропущенных вызова. Звонила мама, – конечно, а кто же еще? – но, если расчеты Джейса были верны, ответить тогда он не мог физически; под землей плохо ловит связь. Ему очень захотелось сделать что-то бессмысленное – например, зачесать назад волосы или оставить на обтяжке руля след от ногтя, таким дурацким полумесяцем. В лучшем случае, она просто не ответит – может, уже на работе. Потом Джейс с тоской вспомнил о том, что сегодня воскресенье, а, значит, работают либо сумасшедшие, либо избранные. Себя он без колебаний причислял к первым, но мама ни той, ни другой не была. Но, если воскресенье, – эта мысль была уже спасительной, – то звонить слишком рано; нет и девяти. Такое оправдание сработало бы, не знай Джейс наверняка, что мама просыпалась рано – в их семье только у него были проблемы с утром; лишь в университете научился не просыпать будильники. Не перезвонить – это просто свинство, Джейс подумал, подумал и вспомнил Кейт: если он не сдастся сам, будет, кому рассказать. Это понимание отозвалось в нем невнятным, по-детски наивным протестом – прошлось от загривка к вискам противным, зябким зудом. Гудки Джейс считал, как обреченный на казнь считает последние секунды жизни. В голове ворочалось что-то колючее и липкое. “Ты совсем пропал”, сказала ему мама. Вообще-то, он никуда не пропадал. Джейсу вспомнилась распахнутая пасть коллектора, и вспомнился вязкий, густой запах, и липкость холодных стен. Потом – пыльная, пропитанная известью и сыростью глухая темнота подвала и сражавшийся с ней маленький, отважный лучик. Потом визг дверных петель, и то, как неоновая лампа блестела в линзах глупых очков-половинок. Обезглавленная трость на полу, хищная волчья маска – все вчерашнее безумие взметнулось в нем, как ворох листьев, поднятый ветром, забило глотку: – Извини. Все, что Джейс смог придумать. Он не боялся матери, – конечно же, нет, – но душа у него все одно была не на месте, будто из нее выпустили весь воздух, как из шарика. Теперь она лежала где-то на дне реберной клетки, если придумать, что такое есть; глупая, вывернутая наизнанку, размякшая и разбухшая: – Я… Забыл заплатить за связь. Звонки не проходили. “Понятно”. Это то, во что мама могла бы поверить – Джейс предполагал, впрочем, что она, скорее, выбирала в таких случаях ему верить. Конечно же, он не боялся, просто заботился о ее спокойствии. Мама была не в восторге от его работы, по сей день: тактичный человек, она редко высказывала это вслух, но оба знали, как бы… По умолчанию. Она делила с Джейсом его победы и поражения, когда ему это было нужно – потому что она любила Джейса, а не работу Джейса. Он ни секунды не сомневался в том, что мама его любит, пускай даже он самый нелепый человек на свете; Джейс старался отвечать тем же, и именно поэтому старался не занимать в ее жизни слишком много пространства: – Правда, не злись. Я знаю, что я ужасен. Думаю, что с этим делать. Как дома? Джейс правда думал, что с этим делать – если по городу рыскает банда вооруженных людей, запросто затевающих перестрелки в барах, нужно же с этим что-то делать? И если прямо сейчас на человека составляется обвинение за то, что он оказался чуть честнее всех остальных – нужно же с этим что-то делать? Джейс вспомнил о Маркусе так резко, что ему показалось, будто ему отвесили затрещину. А дома все было в порядке; “как обычно”. Мама рассказывала что-то про цветы и про животных, которых привозили в последнее время в клинику – она лечила животных, и с отцом познакомилась много лет назад тоже из-за животного. Из-за собаки, смешного ушастого лабрадора Чероки – отец привел его в клинику, где мама проходила студенческую практику. Наверное, она подумала бы трижды, если бы знала, что результатом этого знакомства станет Джейс. Джейс, который прямо сейчас забрасывал маму вопросами, надеясь отвлечь от главного – от своих собственных дел. Продолжал, даже понимая краем сознания, что лишь тщетно пытается отсрочить неизбежное – конечно же, мама спросила, сразу после рассказа об уличном котенке, которого в рюкзаке притащили две шестиклассницы: “В общем, жизнь идет своим чередом. Твоя, я думаю, интереснее. Ты всегда пропадаешь, когда случается что-то важное. После Мэл ты не звонил неделю”. Джейс скривился так, будто у него разболелись зубы – видимо, потерей Мэл его будут упрекать до пенсии. Маме нравилась Мэл, конечно, как и все люди, которые были когда-то дороги Джейсу. По ту сторону трубки считалось, что Мэл уравновешивает его неуемный характер, и Джейсу, разумеется, было очень сложно сказать пару месяцев назад, что этот противовес исчез – слова вставали ему поперек горла, прямо, как сейчас: – Да ничего, на самом деле, интересного. – Он ответил слишком легко для того, чтобы в этом можно было углядеть хоть какой-то кусочек правды, и потому поспешил добавить: – Дело чуть сложнее, чем я думал, поэтому, наверное, придется задержаться подольше… Здесь варят не наркотик, а какое-то химическое оружие. Моего коллегу обвинили в убийстве. Меня подозревают в содействии. Руководитель нашей группы водит дружбу с контрабандистами. Мне приходится делать все в обход следствия. Человек удавился в камере изолятора. Меня чуть не отправили на больничную койку. У нашего криминалиста рыбьи глаза. Меня вели через подвал и канализацию, потому что в место, где мы были, ворвались вооруженные люди. Там была перестрелка. Мне нравится человек, которого, по всем мыслимым законам, я должен арестовать. Он все скрывает, мам, я даже не знаю, сколько ему лет; иногда мне кажется, что он сильно младше меня, а иногда – что на две жизни старше. Он мне помогает, и с ним интересно – без него я ничего бы не добился. Здесь очень страшно и непонятно. Я не знаю, что буду со всем этим делать, но весна очень красивая. Ничего из этого Джейс не сказал вслух, сбил опасные, трусливые слова на подлете и заменил их спокойным, до мерзкой тяжести в животе уверенным наблюдением: – Но, вроде бы, все в рамках здравого смысла. Я имею ввиду, здесь же целая команда, а Кейт за мной присматривает. Думаю, разберемся. Мама долго молчала, и Джейс успел над самим же собой посмеяться – “команда”. Красивое слово для людей, собравшихся поиграть в баскетбол. “Хорошо, если так.” Джейс перевел дух, и плечи разжались. Он знал, что мама ему не поверила – ее голос, даже искаженный, был пронизан меланхоличным смирением; храни, мол, свои секреты. Будучи самым проницательным человеком из всех, кого Джейс знал, – о, мама могла бы держать в страхе преступный мир или открывать принципиально новые векторы развития психологии, как науки, но разумно выбрала лечить животных, – она предпочитала не задавать вопросов. Она откуда-то всегда знала, что у Джейса нет на них ответа. Впрочем, этим знанием она пользовалась далеко не всегда, и случалось так, что он оказывался в незавидной позиции допрашиваемого. К счастью, не теперь. “Если ты молчишь, значит, все еще идет неплохо”, – мама сказала, – “но если вдруг захочешь, ты всегда можешь признаться, что соврал”. Джейс почувствовал, что у него краснеют уши: – Ну, Кейт же тебе говорила? Когда ты звонила. “Кейт – твой друг, не мой, она рассказывает только то, о чем ты бы позволил рассказать. Это хорошо. Но я все равно беспокоюсь”. Джейс покачал головой: – Здесь не о чем беспокоиться. Ему хотелось провалиться сквозь землю или просто каким-то иным образом перестать существовать – отвратительно и стыло было от собственной лжи, но этот выход был единственным; в самом деле, как тот, что через коллектор. А мама повторила: “Хорошо, если так”. Хорошо, если так. Джейсу ничего не оставалось, кроме как согласиться – и вслух, и в мыслях. Оставшийся путь до работы он проехал молча и изо всех сил старался не думать; ни о чем, кроме того, что предстоит сделать. Хотелось бы ему знать, что на самом деле значит “хорошо”. Не то “хорошо”, которое имела ввиду мама, а какое-то такое… Общепринятое, что ли? Вселенское? Ох, нет, увольте, Джейс не мог найти нужных слов. Будто нечто сломалось в нем после вчерашнего – вот здесь, внутри, между ребер. Джейс ощущал это, как струну, которую вначале натянули донельзя, а потом перерезали, и она порвалась с визгом и треском. Странно, но дышать теперь получалось будто бы чуть свободнее, глубже и больше. В разрозненной бесцельности грядущего дня Джейсу только то и оставалось, что дышать. Здание полиции высилось огромной серой льдиной среди робких, нелепых теней-домиков – казалось, будто оно выросло, как дерево, из-под земли; такое большое лишь для того, чтобы закрыть собой небо. Джейс долго не мог себя заставить выйти из машины, – пытался найти в этом хоть какой-то смысл, – далекий еще вечер в нем сворачивался, как сворачивается кровь; все существо одной секундой захватило колкое, мучительное ожидание. От него, Джейс знал, ему уже не избавиться. Есть такие вещи, которые, стоит лишь их осознать, укореняются в тебе крепко, радостные тому, что на них обратили внимание. До определенного момента могли, вроде бы, сидеть тихо, покидать тебя и возвращаться, снова уходить, опять напоминать о себе – очень вежливо, оттенками физических ощущений; биение в висках, зуд в костяшках, тяжесть или, напротив, неестественная легкость в мышцах. Джейс знал все это наперечет, но каждый раз упускал тот момент, когда маленькие сегментики чувств складывались в общую картину знания. Вот и теперь, пожалуйста – поняв, что ждет, он уже не мог просто перестать, просто отмахнуться. До вечера было еще долго; Джейс отдавал себе в этом отчет, но от того лишь ярче становилась противная горечь в горле – значит, весь день придется заниматься бессмысленными вещами, а в то же время будет, наверняка, происходить что-то очень важное, и Джейс этого не узнает, не увидит, потому что сосредоточится совсем на другом; на всяческого рода имитациях. От этого стало еще противнее, но Джейс напомнил сам себе – это важно для дела. В самом деле, будет сложно не попасться Грейсон, имея на руках столько вводных; Джейсу вдруг подумалось, что она каким-то образом поймет и так, прочитает в его глазах, в его лице и про Виктора, и про коллектор, и про забытое дело, и про “Последнюю Каплю”, и про Маркуса – про все те вещи, которые категорически нельзя открывать никому, даже другу. Джейс запретил себе рассказывать даже Кейт, – во всяком случае, до тех пор, пока он не добьется внятного ответа, – что уж говорить о других? Через окно машины Джейс видел, как к зданию полиции плыл сквозь зябкий утренний воздух понурый Стэб. Разумеется, из-за травмы о мотоцикле теперь не могло быть и речи, так что, Джейс решил, путь лежал от Сити-Туннеля. Похожий в рассеянном холодном свете на собственную тень, Стэб шел, опустив потускневшую голову. Что думать об этом человеке, Джейс не знал, не знал и оттого опасался лишь сильнее: если бы у него спросили, есть ли в мире нечто более непонятное, чем Виктор, Джейс, не сомневаясь, указал бы на Стэба. Один из “не зря оказавшихся здесь”, и его роль лишь предстояло выяснить; и снова Джейс вспомнил, насторожившись, вчерашний эпизод на заднем дворе. Интересно, доводилось ли Стэбу бывать в “Последней Капле” – вряд ли, Джейс сам себе сказал, скорее, обнадеживающе, чем уверенно. В конце концов, это инфернальное место не нашел даже Маркус, – иначе он бы сразу сказал, где следует искать, правда? – и сам Джейс в одиночку обнаружил бы его очень нескоро. О нем знал только Виктор; Виктор и, скорее всего, Грейсон. Ох, не хотелось бы столкнуться там нос к носу, но отступать Джейс не планировал – если не вышло вчера, значит, они вернутся еще раз. Часы делят день на равные промежутки, солнце – на произвольные, всегда немножко по-разному. Вчера лучи освещали кабинет почти целиком, пробиваясь через окно, а сегодня Джейс увидел только жалкий солнечный плевок на пыльном столе. Соседний все еще пустовал, как будто бы Грейсон вовсе не планировала присоединять к группе человека на замену Маркусу, несмотря на открытое вакантное место. Может, оно и к лучшему, Джейс подумал. Скорее всего, к лучшему; меньше людей – меньше поводов для недоверия, а воздух здесь и так слишком грязный, чтобы его можно было вбирать полной грудью. Компанию Джейсу составляло лишь то странное растеньице, примостившееся на подоконнике – Маркус говорил, что иногда поливает его кофе, а Джейс не успел уточнить, шутка это или нет. Зная Маркуса, предположил бы, что нет, но не брался утверждать с точностью. Жаль, что не получится еще раз наведаться в изолятор, обновить информацию – Джейс не мог подвергнуть ни себя, ни Маркуса подобному риску. Им обоим просто повезло, что Грейсон не спросила, откуда у начальника-охраны, человечка, похожего на озеро, взялся номер Джейса. В конце концов, допрос он устроил несанкционированно – об этом надо было помнить; в целом, о том, что, действуя неосмотрительно, непродуманно, Джейс может с легкостью разрушить только начавшее складываться дело. Грейсон сегодня не было видно, ни ее, ни серого “Форда”; Джейсу очень хотелось воспринимать это обстоятельство, как добрый знак, но здравым рассудком он понимал – не то. Повод для тревоги, а не для радости, ведь то, что Грейсон сейчас с ними нет, значит лишь то, что серый “Форд” припаркован где-то в другом месте, вне поля зрения Джейса. В течение рабочего дня, – Джейс знал, – Грейсон старалась держать его на виду, иногда скрыто, иногда едва ли не демонстративно: “я контролирую ситуацию, я вижу, чем ты сейчас занимаешься, не пытайся меня обмануть”. О том, что наблюдение ведется не только ею, но и Джейсом, Грейсон, конечно же, знать не могла. Он тоже старался не упускать ее из виду и, вероятно, у них обоих появилась одна проблема, единственное общее из двух частных – они делали все, чтобы не ставить себя под удар. Джейс, например, уже привык прикидываться мебелью, существуя лишь в рамках отчетов и координации следственных действий; настоящее расследование происходило за стенами тесного отдела, в мире открытом, большом – в нем легко разминуться. Джейс посмотрел сначала на заваленный бумагами стеллаж, – надо будет навести порядок, когда появится время, – потом вновь на соседний стол. Он был идеально пустым, только выключенный компьютер смотрел черным невидящим глазом. Против воли воскрес в суматошной памяти первый рабочий день – когда они задержались до полуночи. Первый день, и сразу же мертвец, со всеми неприятными вытекающими. Джейс тогда знал даже меньше, чем сейчас, и темнота не была ему ни врагом, ни другом, лишь отсутствием света. Сейчас в ней пряталось гораздо больше, что-то несоизмеримое с тем, что может понять и принять один человек – возможно, только Джейс. Возможно, только его головы не хватало на то, что для другого было бы просто и ясно, ведь есть же люди, привыкшие жить в темноте. Джейс сказал себе собраться. Если Грейсон сейчас нет рядом, и никто не следит всевидящим оком, то у него есть шанс; однако же, шанс – это не план. С недавнего времени у Джейса не было никаких, и что делать, он знал лишь приблизительно. Например, воспроизводя в мыслях последний их с Маркусом разговор, Джейс вспомнил, что надо бы связаться с некими “родственниками из Галле”. Для всяких, честно говоря, житейских мелочей: справиться о Рен (точно, впрочем, не знал, у них ли она), сложить общую картину ситуации, – что-то же Маркус должен был объяснить, – уточнить, звонила ли им Грейсон или кто-то еще, по какому поводу. К тому же, доказательства чужой невиновности часто скрываются в самых неожиданных местах; а еще можно было попробовать поймать Грейсон на нарушении регламента. Джейс подумал и сам себе удивился – казалось, с момента своего приезда в Лейпциг он не мыслил столь ясно. Пугающие образы и жуткие картины занимали в его голове все меньше пространства, будто его безумие достигло точки кипения, а потом сколлапсировало, как звезда, оставив после себя только звонкую, холодную чистоту, в которой периодически что-то рождалось – как сейчас, например, когда Джейс смотрел на компьютер, понимая, что не знает ни имен, ни номера. Логическая цепочка выстроилась сама собой, без надсадного скрежета: у Маркуса есть оцифрованная рабочая карточка, – собственно, как и у всех служащих полиции, – а хранится она на компьютере; по сути, ключ доступа к базе данных. В оцифрованной рабочей карточке есть индивидуальный индекс сотрудника, у Джейса тоже такой был, он знал его наизусть – “AF202120247” . Под этим индексом сотрудники записаны во внутренней полицейской базе – то есть, в той базе, где указаны личные данные; не составит труда найти имя жены Маркуса, и потом ее же саму – в базе данных родственников. Разумеется, таковые имелись; если ты работаешь с законом и беззаконием, то в начале тебя разглядывают едва ли не под микроскопом. Как-то раз Джейс нашел в Дрезденской базе карточку своей мамы, например. Признаться, ему это казалось немного забавным, – иногда случались совершенно неожиданные встречи, – но теперь могло помочь, раз уж коротких путей Джейсу не оставили. Какая разница, сколько будет мрака, если можно зажечь фонарь? Джейс, подумав немного и бросив опасливый взгляд на притаившуюся в углу под потолком камеру, встал со своего места, на всякий случай закрыл на щеколду дверь. Потом включил, суеверно стараясь не касаться пыльной столешницы, чужой компьютер. Он заработал с тихим, мерным жужжанием, как будто внутри обшивки завозились сотни механических жуков. Джейс ждал. Кроме жужжания, вокруг не было ни звука – возможно, эту тишину он тоже всего лишь придумал. В самом деле, Джейс придумывал многое, но только не правду – ее он предпочитал узнавать. Как-то раз, несколько лет назад, излишне интеллигентный варщик сказал ему на допросе, что мораль – это матрица. Упорядоченная таблица предлагаемых элементов, которые используются при решении жизненных уравнений только тогда и только так, как вам удобно. Человеческое существование вообще очень похоже на алгебру, вы не находите? Джейс уже тогда принципиально не попадался на эти уловки, отмахнулся и сейчас. Монитор зажегся светом, сам по себе, будто бы, немножко недоуменный – разбудили впервые за несколько дней. Джейс его понимал; сам не любил работать, когда хотелось спать. Выскочила строка для ввода пароля, и тогда он задумался: они всегда типовые, – что в Дрездене, что здесь, в Лейпциге, – отличаются двумя-тремя цифрами. Гораздо более правильным был бы случайный набор, но даже здесь полиция стеснена массой трудностей. Хорошо, Джейс подумал, ладно. Он посчитал: в пароле на его компьютере было тринадцать цифр. Четыре цифры после пятой бросались в глаза сразу – идентификационный код их подразделения, он будто бы разделял вереницу на две неравные части. Начало – “14713”, конец – “1020”. Вопрос в том, что из этого должно повторяться. Джейс напряг память; что может быть связано с сочетанием “1020”? Если перекладывать на знаки, то получится бессмыслица, азбукой Морзе это тоже быть не могло. Представить, как шифр, Джейс решил. К шифру всегда есть ключ; иногда это нужное слово в книге, иногда – номер буквы в алфавите. С законами в Германии нынче туго, так что номер уголовной статьи исключен, а книги – слишком разрозненная субстанция, слишком романтичная. В этом недостает внутренней логики. Скорее всего, эта часть индивидуальна; и что делать, если это именно что случайный набор? Какой-нибудь порядковый номер? Джейс почувствовал, что тревога стянула плечи, и попробовал ее отогнать. В голове что-то скрипело и визжало, как вышедший из строя механизм, и настойчиво выплевывало ему из своих жерновов совсем другое сочетание: “14612”. Джейс разозлился было, сам на себя, но в следующую секунду остановился; практически насильно заставил себя самого притормозить. “14612” – пять цифр, идентификационный код города Дрезден; странно вышло бы, не знай его Джейс. “14612” – пять цифр, “14713” – тоже пять цифр, и если первое – это номер Дрездена, то второе – код Лейпцига? Звучит логично, Джейс сам себе, но на всякий случай сверился с банальным поисковиком; да, так и есть. Неизменная связка найдена – первые семь цифр. Джейс одновременно и радовался, и нет, потому что это означало лишь то, что, по всем законам здравого смысла, последние значения индивидуальны. Ах, черт, почему Маркус не мог написать это где-нибудь на бумажке и оставить под клавиатурой? Индивидуальное – что-то свое, можно смело ставить знак “равно” между этими понятиями. По поводу “1020” нашлась всякая чепуха: Интернет знал, что это код ошибки доступа, а еще год смерти правителя Гренландии и рождения Го Си, некоего китайского живописца. Модель телефона “Nokia”, малотоннажный китайский грузовик – Дева Мария, да хоть какой; в любом случае, это все не подходит. В строке ввода сиротливо горели семь черных точек. Десять-двадцать, Джейс подумал. Десять-двадцать. Может, следует разделить не так? Может, смысл имеет каждая цифра? Тогда он пропал. Что есть у сотрудника полиции такого индивидуального, такого, что у каждого свое? Табельное оружие можно исключить сразу. Индекс сотрудника слишком длинный, пришлось бы выдумывать принцип, по которому его можно на части. Номер дела? Вероятно, но не подходит. Что вообще есть у человека своего, кроме имени? Ключи к шифрам обычно простые и лежат на поверхности – в самом деле, никому не нужен триумф “Энигмы”. Простой, понятный алгоритм, по которому можно идентифицировать человека. Код звания? Нет-нет, не то. Джейс вдруг почувствовал себя самым глупым и самым беспомощным человеком на планете. За все жалкие пять лет работы ему довелось разгадывать всего лишь один шифр, и тот детский – всего лишь подстановка. Ему хватило четырех часов частного анализа, чтобы подобрать ключ; каждая цифра кода соответствует порядковому номеру буквы алфавита. Таким пользуются даже школьники – в детские годы Джейса “A1Z26” был в моде. “А” обозначается цифрой “один”, “B” двойкой, и далее по списку. Джейс вдохнул, потом выдохнул, а потом ему захотелось вдруг ударить себя чем-нибудь потяжелее. Он будто вынырнул из сна, потому что, если считать подобным образом, то “J” окажется под десятым номером, а “Т” под двадцатым. “Рановато для ретроградной амнезии, Джей-Ти”. Виктор не всегда обращался к нему так фамильярно, как к подростку, но Джей-Ти – он, в конце концов, и есть Джей-Ти. “Идиот”, – подытожил Джейс, почти торжествуя, – “законченный”. Корить себя можно сколько угодно, но “десять-двадцать” у Джейса означало “тринадцать-два” у Маркуса; его фамилия начиналась с “В”. Чувствуя, как возбужденно, прерывисто колотится сердце, Джейс ввел недостающие цифры. Он давно взял за привычку не верить заранее в свой успех, но, говоря откровенно, не удивился, увидев, как строка пароля исчезла, сменившись символом загрузки. Возможно, на что-то он еще годится. Дальше – дело техники. Это самое дело техники заняло у него дважды по десять минут – десять минут за чужим компьютером, и десять – за своим. Джейсу повезло еще раз; лишь два телефонных номера из списка были привязаны кодом к Галле. Джейс подумал, – сегодня он это делал неприлично много, – и решил звонить не с рабочего телефона. Добрый день, полиция Лейпцига, отдел по борьбе с оборотом наркотиков, следователь Джейс Талис – то, чего он не сказал, когда услышал короткое на той стороне провода, осторожное “да, кто это?”. – Добрый день. – Вместо этого поздоровался Джейс. – Маркус Браун, муж вашей сестры, дал мне этот номер. Я… – Маркус? Послушайте, мне не интересно ничего, что с ним связано. После всей этой истории… И так не проходит ни дня без того, чтобы не звонил какой-нибудь очередной комиссар. Джейс, почти оскорбленный тем, что ему не позволили рассказать краткую историю своего очередного альтер-эго, уточнил, прежде, чем оборвали бы звонок: – Я по поводу его дочери. Извините, правда, но он просил держать его в курсе. Как вывести этот разговор на нужную тему, Джейс пока представлял слабо, но решил, что есть шанс разобраться сиюминутно, в зависимости от обстоятельств. На другом конце помолчали, а потом спросили, негромко, опасливо: – А что с ней? Джейс оживился. Отлично; если вспомнить, что Рен – дочь не только Маркуса, а еще и сестры искомого голоса, то ход был верным. Кое-что, однако, насторожило: – Я и хочу у вас спросить. Он ведь должен был передать ее вам, правильно? Этим вопросом он откатил время чуть назад, – в итоге Рен не попала в Галле, – но кто сказал, что его альтер-эго об этом знает? – С чего вы это взяли? – Спросили у Джейса резко, почти сердито. – Ну… – Джейс помедлил. Он вдруг поймал себя на том, что нервно покусывает ноготь. – Он сказал, когда вся история с этим чертовым арестом закрутилась, что договорился с вами. Что привезет Рен. В ухо отдался чужой тяжелый выдох: – Об этом я ничего не знаю. Когда его арестовали, пятнадцатого? – С пятнадцатого на шестнадцатое. – Поправил Джейс. – Мы улетели четырнадцатого в Дьор, а вернулись только вчера. Как, по-вашему, он мог с кем-то договориться? Джейс недоверчиво вскинул бровь. В самолете связь не ловит, он подумал, а Дьор – это, вроде бы, Венгрия. Немецкая SIM-карта там бесполезна, соответственно, Маркус должен был знать временный номер. “Нет”, – Джейс мысленно решил, – “Не получается, он же не общался с ними годами. Я бы тоже не общался, но…” – Извините, – он сказал вслух, прерывая сам себя. – Связь сбоит. Так, получается… Просто в полиции сообщили… – Полиции я уже все сказала. Слушайте, по-моему, девочку забрали социальные службы. Я им писала, но кто бы мне ответил. Позвоните туда. Череда коротких гудков. Джейс еще в начале понял, что с ним не очень хотят разговаривать, и поэтому даже не расстроился; в свете последних событий это было и не нужно. Он резко забыл все, о чем хотел спросить – вопросы вытеснило недоумение, противное и тревожное. Мелко зудел обломанный под корень ноготь. Так, Джейс сказал себе растерянно, и отдал пальцами по столешнице задумчивую, протяжную дробь. Так, и как ему прикажут все это понимать? Некоторое время Джейс наблюдал за тем, как на мониторе мигает курсор, отсчитывая доли секунд. Мыслей в голове было то ли слишком много, то ли не было вообще – они, как вихрь, из которого ничего не вытянуть. Джейс провел ладонью по лицу, снизу вверх. Упорядоченности этот жест не принес, успокоения – тем более. Внутри зажглось вдруг что-то, до горечи мерзкое; раздражение и непонимание обычно так вяжут язык. Он почувствовал себя очень глупым и беспомощным, а тишина совсем не помогала. Что чувствовать, Джейс не знал, что думать – тоже. Насилу себя заставил, и следующая мысль была спасительной: ему могли просто наврать, чтобы поскорее отвязался. В целом, Джейс понял бы это; чего еще, отчитываться перед незнакомцем. Его промашка – в том, что, помня о риске попасться Грейсон, он не придумал более убедительной легенды. В следующий раз назовется сотрудником социальной службы. Информацию о перелете было легко проверить, конфиденциальность авиакомпаний ничего не значит для полиции. Не значила бы, ни требуйся на каждый шаг отдельное постановление, конечно; номер бронирования – не пароль, который можно подобрать за двадцать минут. С поиском нужного рейса не возникнет проблем, Джейс без труда мог бы выстроить эту логическую цепочку, иное дело, что дальше ему путь закрыт. Интересно, как в подобных условиях выживают частные детективы?... В уголках его памяти пылился разговор с Маркусом, тот полупридуманный диалог в изоляторе освещенный круглой лампой: “о чем ты вообще спрашивал?”, Джейс тогда сказал. Ему не хотелось думать о том, что Маркус соврал. Если позволить себе эту версию, то нечем будет залить белые пятна. “Зачем? Почему” – и кто ответит? Не думать совсем Джейс тоже не мог. Он не всегда успевал за потоком собственного сознания, и часто насильно возвращал мысли в нужное русло, резко выбивая самого себя в реальность. Хорошо, Джейс решил. Допустим, если звонила Грейсон, то она могла спросить и о ребенке – при условии, если Маркус сказал ей то же, что Джейсу, а ведь может же быть так, что нет; Маркус не доверял Грейсон равно, как и Джейс. Вот на этот крючок они и попались – общего недоверия. Чему здесь вообще можно доверять? Джейс потихоньку переставал верить даже себе; вспомнить хотя бы произошедшее вчера вечером, вспомнить хотя бы Виктора. Сколько времени осталось до семи? Джейс посмотрел на часы, лишь для того, чтобы понять – долго. Рабочий день только начался, а Виктор занимается, скорее всего, какими-то своими загадочными делами. Безотчетно, повинуясь одной из многих профессиональных привычек, Джейс разблокировал телефон и проверил, когда в последний раз был в сети контакт, озаглавленный двумя черточками вразлет – как стрелочка, указывающая вниз. Судя по всему, Виктор редко бывал на связи и мало с кем общался, а, возможно, это был просто-напросто не единственный его номер телефона, не единственный аккаунт – во всяком случае, последняя активность датировалась вчерашним утром. Он здесь всего три года. Джейс это запомнил. Такой странный, ершистый человечек, который спал, свернувшись, как кошка, который прятал лицо, словно от кого-то защищался – Джейсу казалось, что Виктор постоянно защищается. От какой-то невидимой угрозы; всегда или только при Джейсе. В эти три года или от начала жизни? Мозг отчаянно искал попытки переключиться с неприятной темы, но все одно возвращался к исходному, и во всплывшем внезапно в памяти “вы все не там ищете”, – так мягко, убеждающе Виктор это говорил, – Джейсу увиделось совсем иное: что-то, что определяло не его только лишь его личный интерес, а краеугольный камень расследования. Будто бы ответы находились на периферии зрения, и их нельзя было уловить человеческим глазом, если смотреть прямо. Джейс, наверное, очень долго бы еще находился в ступоре; кажется, он что-то делал, – вроде как, все же попытался выяснить номер рейса, – но мысли все равно блуждали от одной к другой беспорядочно, тщетно. Такой большой разрыв между двумя ответами на один и тот же вопрос ясен: кто-то из отвечавших солгал. Да, так и есть: он очень долго бы недоумевал и искал несуществующие, на первый взгляд, логические связи, стараясь успеть все и сразу, от официального дела до собственного, если бы не раздался стук в дверь. Джейс поднял голову, но прежде, чем он успел встать с места, дверь открылась сама, без посторонней помощи, и в проеме показалась совершенно неожиданная Кейт: – Привет. – Она поздоровалась. – Не заплесневел? – Покрываюсь пылью потихоньку. – Джейс фыркнул. – Есть минутка? – Сколько угодно. Кейт прикрыла дверь. – На. – Она сунула ему на стол бумажный стаканчик, второй такой же поставила рядом. Джейс дотронулся: стаканчик был теплым. – Спасибо. – Он ответил так, будто бы спрашивал: по нотам снизу вверх. – Не за что. Ты меня позоришь, если хочешь знать: видел бы, как на меня смотрел бариста, когда услышал про кофе без молока, но с мятой. – Поверь, они всегда так смотрят. Если бы я мог, я бы пил зубную пасту, честно. Еще один маленький факт про Джейса: его, как правило, ненавидели в кофейнях. Ненавидели той сиюминутной ненавистью, какая бывает по отношению к человеку, которого никогда в жизни больше не увидишь – вспыхивает ярко и забывается через мгновение. Кейт, конечно, об этом знала; ее, впрочем, вкусы в этом деле были не лучше – ей нравилось все соленое. В другой раз Джейс бы ей напомнил, но сейчас стал; потому что изменились обстоятельства. Необычно тихая, Кейт подошла к соседнему столу и изъяла стоявший рядом с ним стул, пододвинула ближе к Джейсу, поставила напротив, и все это – беззвучно. Джейс смотрел молча. Кейт выглядела не так, как обычно, он заметил сразу. Ее лицо, будто бы утратив прежнюю благородную остроту, казалось глухим, тенистым. Под глазами разбухли красные пятна – видимо, пыталась прикрыть какой-то косметикой, но тщетно; у уголков век жирно лоснились только остатки. Из волос, собранных, как всегда на работе, в хвост, выбились разом потускневшие пряди, припухли ставшие вдруг нервными губы. Джейс видел, как напряжены уголки, будто бы Кейт изо всех сил старалась делать вид, что все нормально – все в порядке, слышите? Вчера Джейс ее не видел. Позавчера, прощаясь, предложил принести ей шарф: если ее хотели съесть, то обязательно попытаются закончить начатое, но это же не значит, что не нужно скрывать улик. Конечно, это была шутка – Кейт ответила, что он просто завидует. Сейчас острить отчего-то не хотелось. Особенно, когда Кейт села на стул, подперла щеку сомкнутым кулаком и продолжила молчать. Джейс из вежливости молчал тоже, – так долго, как не умел, – но в итоге вопрос вырвался сам собой: – Что стряслось? Кейт покачала головой: – Пока не поняла. Ее голос звучал твердо, но еще Джейс уловил в нем некоторую шероховатость, словно бы там вдруг появились зазубрины. Красные сгустки на лице, будто полопались тонкие капилляры прямо под кожей, пыльные тени под скулами – Джейс не знал, что думать. Очевидно, кто-то ревел, старательно и долго, но Кейт была не из тех, кого легко вывести на слезу – честно говоря, совсем не из них. Джейс не знал, что думать, но, кажется, произошла вещь действительно серьезная. Встревожившись, он не сразу уловил со стороны Кейт движение, а когда заметил, было уже слишком поздно; то ли из кармана, то ли черт знает откуда, она достала крошечные дорожные шахматы и предложила: – Сыграем по-быстрому? Как раз перерыв скоро. Джейс посмотрел очень недоверчиво; сначала на Кейт, потом на шахматы. Она не любила с ним играть, потому что всегда проигрывала. – Ладно. – Джейс недоуменно пожал плечами, размышляя, нет ли здесь какого-нибудь подвоха. Он больше не спрашивал, а Кейт не говорила; расставляли фигуры – смешные магнитные стенды, – в тяжелой, пыльной тишине. Традиционно, Джейс играл черными. С детства его любимой фигурой был слон, потому что он ходил наискось. Кейт ногтем подтолкнула пешку на Е4. Джейс мимоходом подумал о том, что на работе надо бы, вроде, работать, но сразу же решил, что от получаса никто не умрет – в конце концов, Кейт никогда не держалась дольше, а основная работа Джейса теперь сосредотачивалась где угодно, кроме этого здания. Он смотрел больше на Кейт, на темную, глубокую складку меж бровей, – сегодня она их не подкрасила синим, в тон волосам, как делала это обычно, – а не на доску, но все равно, совершенно не беспокоясь, уже к шестому ходу забрал две белые пешки. Теперь они сиротливо примостились у края доски. – Ты рассеяннее, чем обычно. – Джейс отметил. – Просто думаю. – Кейт откликнулась, как отмахнулась. Джейс бегло посмотрел вниз: положение Кейт на доске было незавидным, а ведь никто еще не пустил в ход ферзя. У Джейса и обе ладьи стояли, как гвардейцы на параде, нетронутыми. Он их не любил, они ходили прямо, и против Кейт были откровенно бесполезны. Белый конь стоял на очень неудобном поле – примерившись, Джейс решил, что готов отдать за него пешку. Но даже первая добыча Кейт не обрадовала. Руководствуясь человеколюбием, а не тактикой, Джейс оставил коня в покое. Чужой, в конце концов. Вместо этого он начал долгую охоту за не менее чужим слоном, оставив Кейт очевидную возможность разгадать логику его мыслей. Ей она была, судя по всему, неинтересна – Кейт тоже почти не смотрела на доску. То есть, нет, не совсем: смотрела, но непохоже, чтобы видела. – О чем думаешь? – Джейс помедлил, раздумывая, надо ли атаковать не очень уютную для его коня белую пешку, или черт с ней, – Судя по всему, тебя это расстраивает. Хотелось поежиться от того, насколько неестественно, вымученно звучал их диалог – слова застревали в воздухе, стекали по стенам, как масло, оставляя мутные, темные следы. Кейт тяжело вздохнула. Она так и не отняла сомкнутую ладонь от щеки, и Джейс вдруг заметил, что костяшки тонких пальцев зло побелели, как если бы их что-то раскалило. – Да не то чтобы. – Она начала, а потом, впервые за сегодняшний день, подняла на Джейса взгляд. К вящему удивлению, он не был расстроенным – скорее, разящим. Острым, яростным, собранным, как пуля. – Скажи мне, как жить, если человек, которого ты любишь, врал тебе все это время? Джейс, нарушая все возможные правила, поставил слона обратно на клетку. На взгляд Кейт он ответил своим, долгим и изучающим: – То есть? – Я вообще не знаю, зачем все это было. – Выплюнула Кейт. – Не знаю. Это какое-то сумасшествие. Все это. Я чувствую себя, как в психбольнице. Сначала на работе, потом дома… Почему люди не могут просто не врать? Джейс покачал головой: – Не знаю. Он действительно не знал. Кажется, такая простая вещь: если у тебя есть правда, говори правду. Первозданное, неоспоримое знание, открытое еще древними – ложь бесполезна. Через два дня, через год, через десять лет или столетие, ее разрушит какой-нибудь человек; разрушит потому что найдет и докажет обратное. Никакая ложь, даже самая изворотливая, не бывает идеальной, как ни старайся придать ей логики. Конечно, в ином смысле врет любой человек – другим или себе, оправдываясь или рассчитывая, осознавая или не ведая. Кто-то сочтет свою трусость “ложью во спасение”, кто-то увидит в ней шанс, кто-то – возможность для мести. Джейс тоже лгал, конечно – и в детстве, и сейчас. Свою ложь он оправдывал необходимостью, вынужденностью; это удобно, это смахивает на правду. Во всяком случае, его мозг легко в это верил. Застанет ли Джейс ее последствия – вопрос дискуссионный и теоретически очень сложно решаемый. Он сам себе так придумал, что правды скрывать и не будет – найти бы ее, эту правду. Какой процент лжи допустим, если конечная цель – докопаться до истины, и является ли молчание ложью? Джейс искал ответы на эти вопросы, наверное, всю жизнь, но менялись они столь же часто, как погода за окном. Кейт, кажется, планировала сделать конем “вилку” и впоследствии напасть на ферзя; Джейс из вежливости сделал вид, что ему страшно, а потом заблокировал клетку ладьей. Вот тебе и “вилка”. – Я просто… Не понимаю, зачем. – Вы поссорились? – Осторожно уточнил Джейс, заранее зная, что ошибается. – Мы расстались. Сразу все стало ясно. Вот тебе и “вилка”, Джейс мысленно повторил. Смотря на Кейт, злую, потерянную, он вспомнил, конечно же, себя самого – того Джейса, который занимал его тело в марте. Едва ли он выглядел лучше. Не был уверен даже в том, выглядит ли сейчас лучше, или все те разрозненные, хрупкие, как стекло, чувства, которые свились у него в груди жилистым, тяжелым комом, заметны на лице? На небо, видное краешком из окна, прибежали тучи и там расселись, плотно облепив солнце. – Мне жаль… – Начал Джейс, но Кейт его прервала: – А мне нет. Вот как, он подумал. Поверить в это едва ли было возможно, судя по тому, как злилась Кейт – так не злятся на вещи, которые не жаль, на людей, которых просто отпустить. – Да что она такого сделала, – Джейс спросил, больше в пространство, чем в самом деле надеясь услышать ответ, – чтобы заслужить твою злость? Что это за страшный человек? Вариантов было одновременно и тысяча, и ни одного. Кейт, как и любой не чуждый самоуважению человек, не прощала измен и предстательств. Как офицер, пусть и младший, она не могла смотреть сквозь пальцы на беззаконие, а как женщина не терпела к себе пренебрежения. “Кем нужно быть, чтобы пренебречь Кейт?” – на подобный вопрос Джейс не смог бы найти ответа ни как следователь, ни как человек. Он довольно ее знал, чтобы быть осведомленным обо всех значительных плюсах и незначительных минусах, но даже если бы это было в самом деле важным, – любят не за плюсы и минусы, любят потому что не могут иначе, – все одно не могло бы послужить достойной причиной. – Это неважно. – Кейт покачала головой. – Да нет, – Джейс возразил, – как раз-таки важно. Доска была наполовину забыта, а положение вещей на ней стало откровенно скучным. Джейс знал, что ему не нарочно отдают фигуру за фигурой; в ином случае начал бы подозревать какую-нибудь хитрую стратегию, но здесь ведь была Кейт, она всегда относилась к своим бойцам ответственно, и не позволяла пускать их в расход. Тем более, у нее тоже всегда все было видно на лице, сразу – все то, что внутри. Джейс к этому привык, ему не нужно было всматриваться специально, чтобы понять. Конечно, Кейт всю жизнь учили контролировать эту свою особенность, как Джейса учили не грызть ногти – другое дело, что оба намерения потерпели провал. Как, собственно, сейчас терпело провал намерение Кейт увести слона от атаки; Джейс его уже давно заметил. – Понимаешь… – Кейт толкнула ногтем выведенную с доски черную пешку. Она качнулась, но не упала. – Она мне обещала. Конечно, я злюсь. – Что обещала? – Уточнил Джейс. – Что все в прошлом. Что-то ему это сильно напоминало, Джейс подумал. Ему вдруг стало сумрачно непонятно, и он посмотрел на Кейт украдкой, снизу и сбоку, стараясь определить, с какой стороны подступиться. Кейт пришла не просто так, оно и ясно: по одному только взгляду можно было понять, что происходит внутри, – нечто вроде неравной борьбы между опасением и возмущением, – но у нее ведь нет причин бояться Джейса. Профессия научила его хранить секреты, а характер не позволил бы обойтись с Кейт грубо; неважно, что она скажет. Джейс не имел права оценивать ее мысли и поступки, если они касались самой лишь Кейт, мог лишь высказать некое подобие мнения. Впрочем, если Кейт оно не нужно, то Джейс всегда был готов просто согласиться с тем, что вокруг – идиоты, которые ничего не понимают. Иногда это нужнее, чем попытка раскопать суть; иногда раскладывать чужие мысли и души на атомы – бессмысленно. В общем, Джейс решил действовать напрямую: – Кейт, – позвал он, – я же не провидец, а следователь. Здесь есть определенная разница. Я не могу залезть к тебе в голову и прочитать твои мысли; даже если бы мог, то не стал бы. Если ты не хочешь рассказывать, то не надо. – Ты просто очень категоричен к некоторым темам. – Проронила Кейт. – И сочтешь меня полной дурой. Джейс недоуменно вскинул бровь – как он вообще успел затесаться между Кейт и неизвестной ему страшной женщиной? – Не могу представить себе эту ситуацию. – Сказал он с опаской; дурой Кейт точно не была. – Зато я могу. Джейсу захотелось посмотреть в зеркало, чтобы проверить, не чудовище ли он. Это была наименьшая причина для тревоги – гораздо больше вдруг обеспокоило то, во что Кейт теоретически могла ввязаться, и кто был может быть тому виной; Кейт – самый рассудительный и благоразумный человек на свете, ее непросто обмануть, а внушить ей что-то в принципе невозможно. Белый слон все еще стоял на очень неудобной клетке, но Кейт, игнорируя это, начала какую-то маловнятную комбинацию пешками. – Как скажешь. – Ответил Джейс, сдавшись. Сегодня все решили подкидывать ему задачи, которые он не в силах решить. Бывают и такие дни. – Я просто не понимаю. – Кейт начала опять, будто гнев подстегивал ее, не позволяя молчать. Джейс знал, как это бывает; когда жжет изнутри. – Ты видишь человека одним, а на деле он совсем другой. И он бесконечно врет. Скажи, зачем возвращаться туда, где тебе плохо? При условии, что ты можешь этого не делать. Джейс честно задумался: – Ну, – начал он, – можно много чего подобрать. Обязательства. Привязанности. Чувство долга. Глупость. Шах, кстати. – Где? – Кейт безынтересно посмотрела на доску. – Вижу… Нет, глупость точно нет. Это-то и плохо… Она ведь знает, что делает. А я не знаю, почему. Как будто неясно, что все заканчивается одинаково, что все ведет к одному… У нее ведь была нормальная жизнь, понимаешь? – Пока нет. – Признался Джейс и уперся кончиком языка в щербинку между резцов; отчего-то обстановка стала зудящей, нервной. – Я ее очень уважала. Думала, что это хороший человек, с которым случилось очень много плохого. Так ведь часто бывает. – Говоря, Кейт почти не менялась в лице, только взгляд у нее был тяжелый, задумчивый; она им скользила от фигуры к фигуре, будто бы надеясь, что ее терзания сможет облегчить смешной конь или гордый ферзь. В обход принятого названия, Кейт называла ферзя “королевой”. – Я хотела быть рядом, если она вдруг оступится, я ведь могла бы помочь, если все это так сложно. Я ведь тоже человек, не только полицейский. И почему она решает за меня, что мне нужно знать, а что – нет? У Джейса не было ответа на этот вопрос. У него нашлись лишь догадки, но ни одна ему не нравилась. Ясно он видел лишь одно: Кейт было жаль, что бы она там ни говорила. Никакое другое слово не имеет веса, если после сказано “я хотела быть рядом”. Ситуация становилась одномоментно и проще, и сложнее – и на доске, и в воздухе. Если бы Джейс мог что-то предпринять, он бы сделал это, не задумываясь. Однако же, сейчас ему только то и оставалось, что задумываться да еще просчитывать ходы: – Люди многого боятся. И ты, и я, вообще все. Ты никогда не услышишь от наркомана о том, что он наркоман, например, и узнаешь об этом совершенно неожиданно, во время рецидива. Здесь, возможно, также. – Рецидива... – Повторила Кейт задумчиво, с опасливой расстановкой, а Джейс вдруг посмотрел на нее очень внимательно. – Кейт. – Он осторожно позвал, не доверяя самому себе. – Что? – Тебе мат, это во-первых. Во-вторых, ты в своем уме? – О чем ты? Кейт умела врать, умела делать вид, что все в порядке, умела молчать, но Джейсу хватило одного лишь слова, повторенного этим мучительным, задавленным эхом, чтобы догадаться и увериться в правильности собственной догадки. По крайней мере, в векторе ее развития – Джейс хорошо знал выражение, которое появляется в глазах у людей, которые делают вид. Он мог бы сказать многое, – правда, очень, – мог бы развернуть целую лекцию, мог бы вслух объявить, что если все так, как он понял, то хорошо, что эти отношения закончились сейчас, а не когда неизвестная ему женщина вновь “оступится”. Когда ты влюблен, – а Кейт очевидно была влюблена, и обстоятельства здесь не играли роли, – здравый смысл полностью растворяется в этом чувстве, Джейс знал это по себе, и осудить Кейт ему не пришло бы в голову. Возможно, за несколько лет работы с ним уже успело случиться какое-то подобие профдеформации, но то, что Джейс понимал наверняка: “бывших” в этом деле очень мало – настолько, что их почти нет. Единицы выбираются из железной хватки зависимостей и, судя по всему, несчастная любовь Кейт к ним не принадлежит. Оно и к лучшему, Джейс хотел сказать, что это выяснилось сейчас, а не через год или два, но в последнюю секунду решил оставить при себе. Он не сможет сказать ничего такого, о чем бы Кейт не знала, и один только вопрос стягивал ему загривок: как ее вообще угораздило? – Нет, – Джейс откликнулся, – нет, ничего. Извини, я просто… – Сам придумал и сам же испугался. – Закончила за него Кейт, и ее глаза блеснули до тревожного ярко. – Она не из тех, кого ты ловишь, не волнуйся. – Об этом я не думал. – Вставил Джейс навязчиво, но Кейт, кажется, плохо его расслышала: – Тебе везде видится какой-то подвох, но здесь его нет. Все совершают ошибки, и иногда это именно ошибки, понимаешь? – Вопрос в длительности. – Джейс пожал плечами. – Согласна. – Кейт ответила, немного помолчав. – Но здесь… Не в этом дело. Разговор расклеился, и в нем появились острые углы. Возможно, Джейс решил, он действительно надумал себе слишком много лишнего, возможно, ему надо относиться к собственным мыслям чуть внимательнее – потому что в последнее время все они сводились к одному общему знаменателю. Кейт была права, тогда еще, когда они сидели под черным деревом: Джейса центровало, очень крепко, на даже ему не вполне понятной точке. Кейт – не ребенок, и не нуждается ни в чьем покровительстве, как бы Джейсу ни хотелось хотя бы сказать: думай, мол, что делаешь, с кем связываешься. Что там, передозировка? Лечебница? Или просто поймали за руку?... Разумеется, слова Кейт Джейса не убедили – понятие ошибки ему виделось удобным, но едва ли верным оправданием. Ошибка предполагает неверный выбор, а ведь выбор предоставляется, по сути, каждый раз, с каждой новой дозой, только от тебя зависит, “да” или “нет”. А лжет зависимый постоянно, это вовсе не новости – себе, другим людям, всему миру, тысячей способов и миллионом слов. Некоторые из них говорят очень красиво. – Я тебе верю. – Легко, совсем как искомый зависимый, соврал Джейс, чтобы избавиться от ощущения чужого взгляда. – Ты не стала бы связываться с кем попало. Да и… Это ведь любом случае не мое дело, правда? Слушай, некоторые люди просто… Как будто бы живут подобным образом. Мы с тобой вряд ли поймем, и даже не потому что такие мы замечательные, а просто… Мне кажется, у лжи существуют степени, как в математике, и только ты решаешь, какую простить, а какую нет, и надо ли вообще. Но как будто бы все к лучшему, правда. За одной прощенной ложью последовала бы другая, серьезнее, и так по нарастающей, как в геометрической прогрессии. Я знаю парня, который в принципе не говорит про себя ничего. Знаешь, как если вся жизнь – одно большое преступление. – Есть вещи, о которых не рассказывают. – Кейт ответила так, будто бы кого-то передразнивала; и Джейс подозревал, кого. – Пускай не рассказывают. – Резюмировал он, собирая фигуры. – Если нужно остаться с тобой сегодня вечером, то… Джейс оборвал себя на полуслове. Вечер, точно. Ох, черт, он же договорился с Виктором. Конечно, в телефоне был записан контакт, и можно было бы просто написать пару строчек: так, мол, и так, извини, поменялись планы, очень срочно. Придется, наверное, это сделать, раз уж Джейс не умел держать рот закрытым, – сработало что-то вроде условного рефлекса, – но ведь… Работа. Расследование. Маркус. У него на счету каждый день, каждый час, а время, оно ведь такое быстрое, сразу и не поймешь, когда оно утечет сквозь пальцы. На другой чаше весов была Кейт, которой, вероятно, нужна его помощь – не может же Джейс сложить с себя человеческие обязательства в пользу профессиональных. Кейт – его друг, а кто такой Виктор, Джейс до сих пор мог лишь предполагать. Какая-то сущность, лишь наполовину человеческая; может ли быть так, что Джейс сошел с ума и с горя себе придумал весь вчерашний день? Он бы охотно поверил в это, если бы не кровоподтек под правой ключицей, который ему оставили в суматохе “Последней Капли” – саднил он очень по-настоящему. – Нет. – Кейт вздохнула, поднялась со стула. – Думаю, что буду спать. Переживать можно бесконечно. Ты, наверное, прав: хорошо, что оно все закончилось сейчас. – Наверное. В любом случае, если что-то случится – звони, я буду на связи. – Спасибо. Облегчение, которое Джейс испытал, совсем не делало ему чести, но Кейт избавила его от необходимости выбора; он не был уверен, что совершит правильный. Джейс хорошо играл в шахматы, но реальность – это ведь не фланговый дебют, в самом деле, и не размен коня на четвертом ходу. Чем дольше он жил, тем яснее, тем больнее понимал, что жизнь мало подвержена логике. Как, впрочем, и некоторые шахматные задачи. *** Вечер дышал холодом в открытый загривок. Под распахнутую куртку забирались зябкие языки. Джейс бросил машину в каком-то дворе и на всякий случай запомнил номер дома. Линденау в ровном позднем свете уже не казался таким беспорядочным и суетным, каким он предстал перед Джейсом впервые. Здесь все еще кипела жизнь, – ведь вечер воскресенья, еще и середина весны, – но то ли он немножко привык, то ли изменилось что-то в сути: воздух или оттенок. Небо, устланное пушистыми облаками, выглядело, как диорама: Джейсу очень нравилось, когда выдавалась возможность посмотреть под таким углом. Видны не только комковатые тенистые животы, как на детском рисунке, а все целиком. Будто небо густо залили прозрачной смолой, а потом туда пинцетом заложили кусочки ваты, и их стало можно разглядывать и так, и эдак: над тяжелым, высоким облаком, похожим на огромную крысу, застыло совсем маленькое, неряшливое, почти бесплотное. Виден был колючий шпиль часовой башни, а под ней выводок цветных пряничных крыш. Малоэтажные домики выстроились в линии по обочинам проезжей части, а между фонарными столбами, пока еще не зажженными, были навешены гирлянды с круглыми светодиодными лампочками. Если пройти чуть дальше, – Джейс уже выучил, – то попадешь прямо к каналу Карла Гейне; был когда-то такой, кажется, в школе учили – политик из блестящего прошлого. Совсем недавно по этому каналу разрешили проходить судам. Пожалуй, Джейсу хотелось бы заглянуть сюда когда-нибудь, но с мирной целью – на прогулку или на свидание, если вдруг такое ему когда-нибудь выпадет. В крайнем случае, можно привести сюда Кейт, если она совсем замкнется в своем переживании. Она ведь тоже так делала: вытаскивала его из дома, в места знакомые и не очень, “а то ты скиснешь, и в Лейпциге расстроятся, им ведь тебя уже обещали”. Сейчас Джейс думал, что в Лейпциге обрадовались бы, скисни он. Виктор ждал в конце короткой, толстой улицы. Дома на ней расположились тяжелые, солидные, на их массивных боках пестрели, как нарядные татуировки, граффити, а на фасадах – яркие вывески. Машины, сердито рыча, шли навстречу друг другу плотными потоками, и все никак не могли выяснить отношений – то и дело воздух резало сигнальными гудками. Трехглазый светофор глядел на все это безобразие с величественной отрешенностью, как степенный учитель смотрит на расшалившихся после урока подростков. Вспомнилась темнота и затхлость прошлого вечера, но Джейс от нее отмахнулся; сюда ей не пробраться, он решил. На этот раз Виктора он заметил первый, издалека – ни с чем бы не спутал взъерошенную, как облако, перистую макушку. Куртки на нем сегодня не было, – видимо, отдыхала после вчерашнего, – только огромный, видавший виды черный свитер, видимо, очень уютный, судя по тому, как Виктор в него кутался. Из-под низкого воротника выглядывал краешек уже знакомой Джейсу рубашки. Короче, Виктор не выглядел, как человек, планирующий незаконную вылазку – скорее, как студент старших курсов, который возвращается домой. Он снова что-то читал, слишком увлеченно, чтобы заметить Джейса, и поэтому пришлось, подойдя, насильно обратить на себя внимание: – Привет. Что там, донесли кольцо? Виктор поднял голову и ею же покачал: – Хуже. Один пьет, другой пытает, третьи ищут что-то на краю света. Сомневаюсь, что кольцо. Все это на фоне войны, разрухи, девяти смертей и прочих прелестей относительно цивилизованного мира. – “Первый закон”? – Джейс спросил. – Да хоть третий. – Хмыкнул Виктор и захлопнул книгу, убрал ее в рюкзак. – Как себя чувствует Ладислав? Виктор задумался: – Плохо человеку. А что, у тебя к нему что-то личное? – У всех, по-моему. – Отмахнулся Джейс. – Так что, мы идем? Они оставили позади яркую улицу, теперь она дышала им в спины. Виктор ожидаемо нырнул в узкую прорезь между домами, и Джейсу ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Уже было понятно, по прошлым их встречам, что Виктор знает Лейпциг, как свои пять пальцев, и везде у него находились короткие пути, темные закоулки и тайные двери. Джейс вновь с тоской вспомнил Дрезден. На этот раз идти им пришлось недолго: миновали два вытянутых вдоль светлых двора, и еще один, поменьше и потемнее. В первых пахло вымокшими деревьями, во втором – пылью и краской. Пробрались насквозь, Джейс понял, от одной улицы к другой, лежащей параллельно. Виктор выглядел более вдохновленным, чем раньше – по крайней мере, ни плечи, свободно расправленные, ни привычно вытянутый позвоночник, не говорили о том удушливом страхе, который ярко виделся вчера. Джейс невольно тоже расслабился, однако от его внимания не укрылось то, что Виктор взял с собой металлическую трость, а не деревянную – то есть, ту, в которой пряталось лезвие. Джейс тихо понадеялся, что сегодня не придется пускать его в ход даже в качестве демонстрации; не хотелось бы, чтобы их новая вылазка опять омрачилась провалом. Впрочем, Джейс подумал, едва ли вчерашнее – это провал. Он узнал много нового, того, что никогда бы не выяснил, действуя в одиночку. Возможно, следовало бы чувствовать себя несколько уязвленным по этому поводу, но Джейс не мог в себе найти ничего похожего. Но, все же, не получилось не задавать вопросов: – Думаешь, нас не выставят? Меня там знают в лицо. Виктор обернулся и смерил Джейса невесомым взглядом: – Согласен, тебя сложно забыть. Но кто сказал, что мы пойдем через главный вход? Когда он улыбался, показывались маленькие клыки и крупные резцы, а в уголках губ появлялись трогательные складочки. Виктор умел улыбаться так, что его улыбке хотелось верить, и каждый раз Джейсу приходилось себя одергивать. Не потому, что он чувствовал необходимость ответить, а потому что обычно улыбкой Виктор сопровождал вещи очевидно незаконные, будто бы пытался ею сгладить суть. Впрочем, в коллектор они уже влезали, почему бы не вломиться в бар, да? Джейсу вдруг стало почти смешно от того, чем они сейчас занимаются – ощущение абсурда происходящего его не покидало, потому что на поверку выходило так, что для корректного выполнения своей работы ему приходится нарушать все мыслимые правила. Ох, Джейс обязательно начнет переживать об этом позже – скажем, когда вернется домой. Ему вспомнилось, что Виктор на ощупь, под пальцами, очень холодный, словно в его маленьком, жилистом теле недоставало крови; может, он был таким лишь вчера, в покойницкой сырости коллектора. Джейс ощущал себя очень странно, непривычно легким – было ли тому виной не по времени яркое солнце? Даже противная мысль о Маркусе не смогла вернуть мышцам их обычную земную тяжесть, даже гадкий, колючий факт очевидной лжи, – понять бы, чьей, – не позволял мыслям завести свой тревожный вихрь. Голова ощущалась необычно ясной, словно там тоже нашлось свое солнце, которое разогнало тучи. Пряный запах весеннего ветра щекотал нос. – Вот именно. – Джейс беззлобно фыркнул. – Кто бы и что мне сказал. – Постой, мы ведь о твоем деле говорим, правильно? Пока что они шли вровень. Виктор заработал себе очко ключом от замка в коллекторе, а Джейс отыграл свое, когда Виктор, забывшись, озвучил ему вот это “за три года, что я здесь”. Нынешняя крошечная стычка пока осталась без победителя; впрочем, вечер только начался. Холода Джейс больше не чувствовал, зато Виктор вдруг зябко поежился. Место, куда они пришли, тоже было, в сути, двором. Пятачок взбухшего, потрескавшегося асфальта окружали плотно прилипшие друг к другу стены трех длинных домов, поодаль примостились два нелепых мусорных бака пыльно синего цвета. У одного была оторвана крышка, второй просто раззявил квадратную пасть так, словно бы намеревался проглотить какого-нибудь зазевавшегося прохожего. Снова граффити, граффити, граффити; они слились в один витиеватый многоцветный узор, настолько их было много. Рядом с баками были беспорядочно свалены подгнившие уже деревянные паллеты. Джейс спросил, оглядываясь: – И куда нас занесло на этот раз? Виктор в ответ только повел плечом и принялся искать что-то в карманах джинс. Джейс сначала немножко последил, а потом вернулся к наблюдению за пространством. Оно не менялось, лишь обретало с каждой секундой новые подробности: например, была дверь. В стене ближайшего дома, деревянная, с двумя тяжелыми поперечными перекладинами, распухшая и от дождей и плесени. Единственным светлым пятном в ней была замочная скважина, по краям проржавевшая, а по центру сохранившая блестящий золотистый ореол – вероятно, дверь часто открывают ключом, поэтому заполировалась сама собой. Они стоят на улице, Джейс вдруг сообразил. Они стоят на улице, а нужно им внутрь. – Хочешь через черный вход? – Уточнил он. – Ага. – Виктор поднял взгляд. – Но, видишь ли, какая проблема: у меня нет ключа. В его глазах Джейс увидел, – конечно же, как и всегда, – хитрую, азартную искорку. Она была неяркой, лишь чуть-чуть подсвечивала цвет глаз; будто бы Виктор сам у себя спрашивал, догадается ли Джейс, что он задумал на этот раз. – Конечно, – Джейс хмыкнул, – откуда бы ему взяться? Но, держу пари, ты всегда носишь с собой в рюкзаке набор отмычек или плазменный резчик. Виктор посмотрел на него взглядом-выстрелом, а потом вдруг досадливо хлопнул себя по лбу, – “черт, точно”, – и спустил с плеча рюкзак. Джейсу резко расхотелось острить. Ему показалось, что еще немного, и он прикусил бы себе язык – ведь это была всего лишь шутка. Про отмычки – Джейс просто ляпнул, чтобы разогнать тишину, но для Виктора, судя по всему, слова оказались призывом к действию: из внутреннего кармана рюкзака он в самом деле достал нечто, подозрительно напоминавшее отмычку. Джейс ничего не сказал, но в своем взгляде на нее, – аккуратную и маленькую, как сам Виктор, более всего похожую на выгнутый стальной клык, – был, вероятно, столь выразителен, что ему вежливо пояснили: – Приходится работать с тем, что есть, правда? Дьявол, и куда я засунул натяжитель… В голову пришла пустота. Ее стало там вдруг так много, что Джейсу захотелось рассмеяться. Легко поверить, что все возможно, когда смотришь в самые честные, в самые чистые на свете глаза – а у Виктора в тот момент они как раз такими и были. – Мне все чаще и чаще кажется, – поделился Джейс, – что все это дело кончится тем, что мы с тобой будем делить одну камеру. Виктор задумался, разглядывая отмычку. Она холодно поблескивала в лучах засыпавшего солнца, и от него же цветом стала немного розовой. – Не будем. – Очередной взгляд вскользь, чуть мимо глаз; иногда Виктора было не поймать. Как сейчас: вот были глаза, а вот нет их, есть только пушистая темная макушка; волосы у Виктора будто бы очень хотели завиться в колечки, но им не хватало сил. – Обещаешь? – Спросил Джейс, наблюдая за тем, как Виктор,сбросив на землю рюкзак, опускается перед дверью на колено. – О, – Виктор обернулся через плечо, – это одна из немногих вещей, которую я могу обещать с уверенностью. Так что наслаждайся моментом. А, и подай, пожалуйста, шестигранник, он там же, в кармане. Джейс послушно потянулся к рюкзаку; конечно, не упустил возможности засунуть нос внутрь. Виктор возился с замком и не видел, но Джейс, движимый и тревогой, и любопытством, прошелся лишь вскользь, не успев рассмотреть ничего необычного: упорядоченный бардак, как и во всех рюкзаках мира. Не зная, Джейс бы подумал, что все эти вещи принадлежат подростку: там был уже знакомый плеер, диск группы “Rainbow” в затасканной пластиковой коробочке, вскрытая упаковка кислых мармеладных червяков, сломанный деревянный значок, блистер обезболивающего и голубая алюминиевая баночка – вроде бы, энергетик. Особняком держалась электронная книга, а шестигранник спрятался в аккурат между внушительной связкой ключей и зарядным блоком. – Держи. Виктор, не глядя, протянул руку, и Джейс вложил шестигранник ему в ладонь. Вдруг до ужаса захотелось что-нибудь сделать, так сильно, что к горлу подобралась тошнота. В уголках глаз забилась, зачесалась тревога, и он, повинуясь ей, оглянулся по сторонам: проверил, не идет ли кто.Опасения оказались напрасны – никого не видно, кроме их же черных теней и ничего не слышно, кроме металлического скрежета; это Виктор орудовал отмычкой в замке. Джейс опустился рядом, на одно колено, не зная, чем еще себя занять. Очевидно, Виктору не нужна была помощь, но Джейс, все же, предложил – он тоже знал, как открывать замки, – но в ответ только покачали головой. Словами Виктор сказать ничего не мог, потому как между зубов, в уголке маленького сухого рта, он теперь держал шестигранник. Джейс оставил позади себя свои же уши; нельзя терять бдительности, кто угодно может пройти когда угодно, он сказал себе, и понять, чем вы здесь занимаетесь. Черт, выходит так, будто Джейс в самом деле соучастник преступления. Говоря просто, он обратился в слух – со взглядом, однако, ничего сделать не смог. Было бы странным смотреть куда-то еще, кроме как на чужие пальцы, вдруг показавшиеся удивительно мягкими; чудилось, будто бы на них выросли такие подушечки, как у кошек. Виктор, очевидно, очевидно делал это не впервые. Его движения были аккуратными и легкими. Джейс сказал бы, что почти нежными. Худое запястье было свободно, расслаблено, и впадины на нем появлялись только от того, что шевелились тонкие пальцы; большой и средний – Виктор держал натяжитель, как сигарету. Бледный, выправленный спокойной сосредоточенностью профиль; Джейс проверил, не дрожат ли глаза. Нет, наоборот: будто бы застыли в гнездах, как две вытянутые льдинки, недвижные, непривычно холодные. Виктор словно бы прислушивался; не к тому, что происходило вокруг, а к самому себе – Джейс немножко понимал, как оно бывает: колебание мышцы должно сойтись с зубцом, каким-то таким особенным образом, чтобы поднять в замке штифт. Больше всего это похоже на разговор, больше, чем на удачу; какой абсурд – научиться слышать пальцами, видеть ими. Если так возможно, то Виктор точно это умел; он не из тех, кто будет работать вслепую. Ни одного резкого, лишнего движения, ни одного неустойчивого жеста, а Джейса уже даже не беспокоило – ничего, кроме звуков. Он слышал только шелест дыхания, – Виктор всегда был будто немного простужен, – и шорох растревоженного ветром сора. Джейс смотрел то на иссиня-белое запястье, на остро выступающую косточку на кисти, то на лицо, и ни разу – на замок. Ему вдруг захотелось спросить про татуировку, похожую в движении на отдельное живое существо – но не сейчас, когда-нибудь позже. На это же Виктор ответит? Почему она выглядит одновременно и как микросхема, и как змеиная чешуя, и как сеть артерий? Что-то же это должно значить? Из общего беспорядка темных волос, Джейс заметил, выбилась одна упрямая прядка, – нависла на лоб, острая, как росчерк перьевой ручки, – и Виктор, недовольно щурясь, пытался ее сдуть; похоже, мешала. Джейс воодушевился: – Помочь? – Спросил он почти шепотом; этот тон соответствовал таинственности момента. Виктор ничего не сказал, – шестигранник был все еще неудобно зажат между зубов, – но кивнул. Джейс потянулся, стараясь ладонью не закрыть обзора, и ею же не создать лишних колебаний воздуха, к чужому лбу. Его пальцы лишь на секунду коснулись холодной, но живой, по-весеннему обветренной кожи – волосы Виктора на ощупь были очень мягкими и очень чистыми. Джейс придумал, что от них должно пахнуть мылом. Виктор фыркнул, будто бы ему стало щекотно, и тогда Джейс, расхрабрившись, потянул и шестигранник; медленно, чтобы не ударить им о зубы. Виктор удивился, – поползли вверх темные брови, – но выпустил. – Спасибо. – Он сказал, и как-то так повернул пальцы, что на скважину упала тень от них. – Ты мог его просто выплюнуть, если он тебе не нужен. – Напомнил Джейс. – Тише – Шикнул Виктор, но тут же сам продолжил: – Я и не просил его убирать. – Интересно, как бы ты это сделал. Могу вернуть. – Да все уже. Прямой кончик шестигранника был теплым от дыхания и липко поблескивал от слюны. Джейс убрал его в рюкзак. Дрогнула вдавленная гранями в подушечки пальцев отмычка – уже в третий раз. Виктор выщелкивал пины так, будто бы вправду занимался этим каждый день; медленно и методично. Щелчок, стук, еще щелчок; пожалуй, у Джейса было слишком много вопросов для того, чтобы задать вслух хоть один. Мог бы попробовать сформулировать на будущее, но не успел он начать, как Виктор шумно выдохнул: – Все. – И добавил, уже голосом, а не порывом ветра: – Поздравляю, дверь открыта. Здесь Джейсу впору было в очередной раз испугаться, но для страхов в голове уже не осталось места. Виктор впустил его первым. Он всегда пускал Джейса первым, будто себе самому оставляя призрачную возможность сбежать. Сбежать или не быть увиденным, одно из двух. На этот раз они оказались не в огромном подвале и не в коллекторе по колено в сточной воде, а всего лишь в сыром, заставленным всяким бредом подсобном помещении. В полутьме Джейс мог рассмотреть очертания каких-то ящиков и коробок, какого-то мусора – похоже, сюда просто сгребли все, что вышло из строя, но в теории могло бы еще пригодиться. Случайно, не имея из-за темноты достаточно ориентиров, Джейс задел что-то локтем, и Виктор сердито на него шикнул: “веди себя тихо на территории врага”. – А мы уже на территории врага? – Вполголоса уточнил Джейс. – Всегда, если ты со мной. – В тон ему ответил Виктор. Время свивалось в воздухе клубами пыли. Звуки шагов впитывались в стены, в них же исчезали. Не исчезали, Джейс тут же сам себя поправил, оставались скрипами и скрежетами, будто под кирпичной кладкой завелись крысы. Виктор сначала поравнялся с ним, потом вовсе протиснулся вперед – не сбежал и на этот раз. К внутренней двери вела шаткая, рассохшаяся деревянная лестница на пять ступенек, Джейс посчитал. Благо, на этот раз они вышли без задержек, и отмычки не понадобилось; на двери была навешена обычная цепочка. Крысы в стенах шли за ними след в след – конечно, на самом деле их там не было, просто старые дома по природе своей очень живучи и часто издают странные звуки, будто пытаясь что-то тебе сказать. В любом случае, Джейс знал только три языка – английский, немецкий и испанский. Подсобка выплюнула их на черную лестницу. Воздух на ней ощущался немного закопченным; навязчиво пахло кислым хмелем, подгоревшим маслом и цветочным освежителем. Джейс оглянулся, увидев по правую и левую сторону две двери со смешными круглыми окошечками; одна из них имела на себе табличку с надписью “Кухня”. Внутри окошечка то и дело появлялась деловитая тень – конечно, семь часов вечера, заведение открыто и вовсю работает. Вторую дверь Джейс идентифицировал, как выход в зал; из-за нее раздавались разговоры и смех, приглушенная музыка. – Где, ты говоришь, нашли тело? – Вполголоса спросил Виктор, обернувшись через плечо. – В кабинете на втором этаже. – Значит, нам наверх. Старались не скрипеть ступеньками, а Виктор на подъеме предпочел трости перила. В остатке, обошлось без сложностей, и дальше их встретила пустота длинного коридора. Виктор пробормотал задумчивое “хорошо бы никого не встретить”, а Джейс сощурился на ударивший по глазам красный свет. Все подобные заведения, в которых ему по долгу службы приходилось бывать, – наркотрафик и проституция, пускай даже четырежды легализованная, исторически идут рука об руку, – похожи друг на друга до зубовного скрежета. Это отличалось, разве что, планировкой; вытянутое по длине, а не по высоте, извилистое – то здесь, то там, как от ствола дерева, перпендикулярно шли веточки ниш и коротких, никуда не ведущих коридоров-тупиков. Здесь в самом деле очень легко было спрятаться, если ты один. Декард вполне мог проникнуть в здание также, как это пять минут назад сделали они сами, но вот как у него вышло исчезнуть из закрытой комнаты – вопрос, на который Джейс все еще надеялся найти ответ. Здесь ненормально много дверей, он подумал, и ненормально много темных углов. Он знал, что такое бывает, – здание очень старое и, судя по всему, некогда жилое, – но все одно казалось, будто бы он попал в пространство, которое может существовать только в воображении. Куда ни посмотри, либо дверь, либо поворот. Иногда из-за стен доносились приглушенные звуки – снова голоса, определенной тональности и наполненности. Ну, что сказать: заведение работало, и кто-то из сотрудников старался сверх меры. Виктор оставался совершенно непроницаемым. “Премию им, что ли, за такие концерты дают…” – фыркнул он себе под нос, а потом подтянул Джейса за рукав, чтобы не повышать тона, – “слушай, в целом, я верю, что здесь могли кого-то убить. Хоть на части режь, за этими визгами все равно не слышно”. Джейс был совершенно согласен, крики в этих угодьях – обычное дело. Наверное, они оба слишком расслабились, уверившись в безопасности происходящего; Джейсу, например, казалось, что мир теперь заканчивается этим коридором, а в его развилках есть миры совсем иные; мелкие, но отдельные, и что между ними будто бы нет сквозного прохода. Полутьма сплеталась с красными отсветами, и от этого пространство было похоже на длинную фотолабораторию – ту, где проявляют пленку. Когда Виктор остановился и дернулся, свет будто бы рассыпался по его плечам, а в следующую секунду Джейс услышал, – тоже, посреди тягостного, липкого безвременья, – звук торопливых шагов. Виктор тут же потянул его в сторону, в пасть развилки. Прилипли спинами к черной от темноты стене; Джейс подумал, что останется след. На всякий случай, перестал дышать. Виктор стоял, приподняв голову, как поймавшее запах животное, и красные отблески ложились влажными мазками на стекло его глаз. Виктор смотрел прямо, а Джейс – на него, и оба слушали, как шаги сначала приближаются, а потом исчезают в отдалении. Два человека, Джейс определил, два, потому что отзвука четыре. Скрипнула дверь, щелкнул замок, раздалось беспечное: “заходи”. Джейс дождался второго щелчка, и опасливо выглянул из-за поворота: – Все чисто. – Объявил он. – Третья дверь налево. – Сказал Виктор на невесомом выдохе. Ощущение безвременья пропало, как только у Джейса появились точки координат. Третья дверь налево, о’кей. Обычная, обитая винно-красным кожзаменителем, ничем не отличавшаяся от остальных, – единственное, на ней не висело таблички с порядковым номером. Виктор беспардонно дернул ручку – заперто. Джейс, стоявший у него за плечом, прислушался: за дверью не было звуков. – Опять взламывать? – Он выдохом спросил в аккуратное, по-кошачьи заостренное ухо. Виктор вздрогнул и чуть не двинул ему локтем – в последнюю секунду Джейс успел перехватить жилистое предплечье. – Предупреждать надо. – Виктор прошипел, но тут же успокоился, и добавил, уже куда более дружелюбно: – Нет. Не эту, во всяком случае. Пойдем. Джейс не понял, как оказался привязанным, – руку Виктора он не отпустил, будто бы прилипнув к ней пальцами, – и упустил момент, когда они нырнули в очередной сгусток тени за очередным поворотом. Что это за дом такой? Целый лабиринт, как в книжке Кэрролла. Шли вдоль стены, угольно черной, боролись с отсветами и с лампами, и только через несколько секунд Джейс сообразил: – Подожди. – Все на таинственном выдохе, все – полушепотом. – Там есть еще одна дверь? Виктор в ответ только повел плечом. Или “да”, или “нет”, или “сейчас проверим”, язык этого тела Джейс еще не выучил. Прошли, как конь в шахматах, перевернутой буквой “L”, а потом еще по прямой – получилась как бы “С”. Маленькая, лишенная обивки дверь, – Господь милосердный, сколько их здесь? – была заперта лишь формально; аккуратный ключик торчал прямо из скважины. Виктор удовлетворенно фыркнул, – “скажу Скару, что его девочкам надо быть чуть внимательнее”, – и нажал на ручку. Первым снова втолкнули Джейса – в какие-то перья. В нос ударил острый запах нафталина, воска и еще какой-то дряни. Очередная подсобка, Джейс, сощурившись, понял, но на этот раз, не с ящиками и утильсырьем, а с какими-то невнятного назначения тряпками. Света здесь не было вовсе, только длинный красный лепесток просачивался через щель между дверью и косяком; потом ч в нее протиснулся Виктор, и даже этого лепестка не стало совсем. – Если мне не изменяет память, – Виктор сказал, чихнув от пыли, – здесь должен быть сквозной проход в кабинет. Видишь ли, в домах старого фонда много неочевидных дверей. – Судя по фасаду и планировке, – Джейс откликнулся, – это век девятнадцатый. Разве оно не должно охраняться, как историческая ценность? Виктор пожал плечами, зажег на телефоне фонарик: – В бывшем-то ГДР? – Спросил он, направив лучик в противоположную стену: – Здесь много чего потерялось в какой-то момент. Фонарик выцепил из удушливой, пропахшей старостью темноты, кучу каких-то разрозенных, не имевших интереса вещей: кривобокие рейлы, на них вешалки, согнутые под тяжестью пыльной одежды – ну, или ее крикливого подобия; разноцветные, куцые перья, сплетенные друг с другом в малопонятную конструкцию; в углу свалена внушительная, но бессмысленная куча портпледов. Все это, насильно запихнутое в три квадратных ярда, давило на ребра и мешало дышать. Джейс, не моргая, следил за тем, как фонарик, словно лезвием, режет мягкую, податливую пустоту, а грудью чувствовал чужое вечно напряженное плечо – ему вдруг подумалось, что когда-нибудь Виктор стянется в узел, учитывая, насколько сжатым он был. Всегда, каждую секунду собственного существования; возможно, только при Джейсе. А дверь, действительно, нашлась, она спряталась между погнутым, проржавевшим шестом и очередным под завязку забитым рейлом – видны были только почерневшие от времени перекладины косяков. Виктор посмотрел на Джейса очень выразительно; сам он не видел ничего, кроме фонарика, но кожей почувствовал просьбу – надо убрать. О, это не было сложно; не нашуметь – вот единственный подлый нюанс. Когда он возникал, Джейс неизменно начинал чувствовать себя фунтов на двадцать тяжелее, чем есть на самом деле, и в той же степени неповоротливым. Ему вдруг становилось страшно сделать хоть движение, даже воздух мешал, и даже собственная кожа казалась меньше, чем все, что под ней спрятано – она стягивала, как одежда, подобранная не по размеру. Но ведь Виктор продолжал на него смотреть, а под этим взглядом хочешь-не хочешь, придется делать; Джейс так решил и поэтому, отфыркиваясь от пыли и запаха, начал. Виктор снова держал фонарик. Обошлось без катастроф: неустойчивый шест покачнулся и едва не шлепнул Джейса по голове, но Виктор, пожертвовав точностью света, его перехватил и отставил в сторону. Джейс пробормотал что-то вроде “спасибо”, но, так или иначе, общими усилиями, дверь они раскопали. С нее была свинчена ручка. Привычно уже, по негласной договоренности, открывал Виктор. Он толкнул дверь плечом, и оба не удивились, когда та не поддалась: со вздохом, сравнимым в тяжести с камнем, Виктор передал Джейсу телефон и полез в карман, – на этот раз безошибочно, – за отмычкой. Теперь у него была одна лишь задача – точнее две. Первая: не потеряться в густой, жирной темноте, а вторая – светить прямо, чтобы Виктору было удобно. Лучик выцеплял из полумрака тонкий, острый загривок, резкую линию поджатой челюсти и пятнышко на скуле. Скрипнул натяжитель, блеснул в скудном свете стальной клычок, а потом Виктор нахмурился: – Она открыта. – Что? – Переспросил Джейс. – Говорю тебе, она открыта. – Может, там защелка? Виктор покачал головой и выпрямился, тяжело опираясь на трость: – Непохоже. – Дай я попробую. – Предложил Джейс и, не дожидаясь ответа, сунул телефон обратно Виктору в руки. Он не видел, но мог предположить, что Виктор пожал плечами. Когда Джейс надавил плечом на дверь, она поддалась, но лишь чуть-чуть, на дюйм или два, а дальше застыла, будто бы уперевшись в какое-то препятствие. Конечно, Виктор не смог ее даже сдвинуть. Джейс попробовал еще раз, теперь – прислушиваясь. Снова появился крошечный, тонкий зазор, а потом ухо уловило шорох; мерный, сухой, будто дерево отерлось о дерево. – Там что-то мешает. – Объявил Джейс и сердито, и растерянно. – Если будем толкать дальше, наделаем шума. – Плохо. – Виктор раздраженно покачал головой. – Понаставят всякого, и мучайся с ними потом. – А ты бывал внутри? – Спросил Джейс, силясь заглянуть в щель. Виктор подошел ближе, выправил луч фонарика так, чтобы он смотрел в косяк. Стало видно лучше. – Пару раз, может быть. И всегда видел эту дверь, поэтому и вспомнил. Там действительно что-то было. То ли лист фанеры, то ли деревянная стенка; слишком узкий угол обзора, чтобы определить точнее. Джейс думал. Можно было бы, конечно, бросить все и уйти искать другие варианты, – попробовать прорваться через обычную дверь, рискуя втройне больше, да, – но второго провала его гордость бы просто не вынесла. – Я передумал. Можно попробовать отодвинуть. – Слушай, я верю в твои силы, – начал Виктор осторожно, – но со звуками ты вряд ли что-то сможешь сделать, акустика не на нашей стороне. – Главное: не уронить. – Возразил Джейс. – Мы почти никого не встретили за все это время, едва ли кто-то обратит внимание на возню. – Возможно, но… – Ты маленький, тебя пустим первым. Джейс не мог видеть, но легко мог представить, как Виктор в тот момент на него посмотрел. Впрочем, вслух он ничего не сказал, ответом Джейсу был только выдох – короткий, резкий, через нос. Обижаться на беспардонное определение “маленький” Виктор мог, сколько душе угодно, но факты ведь от этого не менялись. Он был на полторы головы ниже Джейса, и раза в три тоньше; к тому же, – что куда более важно, – Виктор был, своего рода, жидкостью, как кошка. Джейс уже не раз видел, что ему не составляет особенного труда ориентироваться в толпе, растворяться в пространстве, исчезать и появляться по собственному желанию; короче говоря, у него больше шансов пролезть в щель, чем у Джейса. Если толкать понемногу, осторожно, то не наделаешь сильного шума, а, оказавшись в кабинете, Виктор сможет помочь – хотя бы проконтролирует процесс. В конце концов, сейчас Джейс даже до конца не понимал, с каким конкретно препятствием имеет дело. Пока что Виктор работал фонариком. Возражений он так и не высказал, – видимо, не столь сильна была обида; на правду ведь не обижаются, – и поэтому Джейс не стал терять время. Пришлось на ходу вспоминать все основы физики, которые преподавали в школе: если толкать слишком высоко и, наоборот, низко, то точно упадет, а если упадет, то наверняка будет слышно. Оно тяжелое, не слишком, но ощутимо – Джейс это чувствовал по тому, с какой неохотой расширялась полоска света. Сначала попробовал ладонью, потом – плечом. Сначала не поддавалось, потом опасно качнулось и взвизгнуло – тогда Джейс отстранился и, присев на колено, заглянул в проем. У того, что он пытался отодвинуть, присутствовали короткие деревянные ножки; может, это шкаф или стеллаж. В любом случае, веса в нем было достаточно, чтобы больно ударить по гордости – Виктор смотрел бесцветно, но Джейс мог предположить, что за мысли сейчас гуляют в его голове. Джейс слишком долго показывал себя со стороны исключительно беспомощной, не имея возможности соревноваться с живой сообразительностью Виктора, а сейчас, – физически, – проигрывал груде каких-то деревяшек. Едва ли он мог себе это простить, а потому попытался снова. Если бы мог – проломил бы головой, не жалко. Волосы сбились и неприятно липли ко лбу, плечи схватило неприятной, тянущей болью, под загривком, – он чувствовал, – разрасталось влажное пятно. Деревянные ножки скребли по полу, а потом, кажется, посыпались какие-то бумаги, судя по глухому, скрытому слоем дерева, шлепку. Не страшно, это не услышат. Если толкать не сразу, а аккуратно, по чуть-чуть, то вполне выходит; вот, вроде бы, скрипнули ножки по полу. – Смотри, пролезешь? Виктор перевел взгляд на потолстевший белый контур, на блик, отброшенный им на пол: – По идее, должен. Он в самом деле был то ли кошкой, то ли жидкостью. Иногда Джейсу казалось, что в Викторе вовсе не было костей, несмотря даже на то, каким он выглядел колючим и острым. Так или иначе, пробирался он осторожно, медленно, сначала задев свет плечом, потом грудью – места было немного, удалось выиграть всего дюймов десять-двенадцать, но Джейс надеялся, что этого окажется достаточно. Худые, подвижные плечи, узкие бедра – Виктор мог бы, как мышь, просочиться в самую крошечную щель, и там свернуться комочком. В конце концов, не зря же Джейсу иногда казалось, что этого человечка можно уместить в карман? Виктор скользнул в проем плавно и легко, задержавшись только для того, чтобы вписаться между косяком и дверью, не ободрав спины. Джейс остался в темноте всего на несколько секунд; логично, что телефон ему Виктор не отдал, а зажечь свой Джейс догадался только через пару мгновений; тогда в этом уже не было особенной нужды, потому что полоса снова лишилась тени. Джейс туда заглянул: – Нормально? – Да. – Раздался по ту сторону негромкий, сосредоточенный голос. – Это шкаф. Не знаю, что он здесь делает. – Стоит. – Отозвался Джейс, без особой надежды ткнувшись плечом в щель; у него пройти, конечно, не получилось. В отличие от Виктора, он жидким не был. – Раньше его здесь не было. – А ты в последний раз был здесь до смерти Марго? – Осведомился Джейс, возвращаясь бедром к двери. – Да, задолго. Да подожди ты, – Виктор остановил его как раз в тот момент, когда Джейс снова толкнул, – он шатается, сейчас свалишь. Сможешь найти дорогу к главной двери? Здесь обычный цилиндровый замок, я могу просто открыть его изнутри. К собственному стыду, Джейс ощутил некоторое облегчение; дорогу он, конечно же, запомнил, и вернуться было проще, чем продолжать попытки договориться с основами физики. – Хорошо. Я сейчас. – Не попадись. – Так точно, сэр. Вдоль по красному свету, утопая в густом мареве странных, нечеловеческих запахов, прислушиваясь к каждому звуку – у Джейса ушло минуты три. Он не чувствовал даже стука собственного сердца. Рубашка противно, навязчиво липла к спине, от отблесков постоянно тянуло щуриться или прикрыть глаза ладонью. Плечо не болело, но налилось дурацкой, ватной тяжестью, – видимо, решили напомнить о себе последствия перелома, – и тяжелый, свитый из нервов комок ворочался под ребрами. Джейс постучал трижды, по мягкой обивке. Ответом ему были три щелчка – поворачивался вентиль в замке. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы показалась взлохмаченная темная макушка – действительно, Виктор высунулся, как мышь из норы: – Заходи. – Он кивнул. Виктор запер за ним дверь. Джейс посмотрел – в самом деле, обычный цилиндровый замок с вертушкой. Снаружи ставить такую было бы небезопасно, а внутри – очень удобно. Вероятно, сегодня то ли Бог их любил, то ли просто везло; может, судьба так извинялась за прошлую их неудавшуюся вылазку, за перестрелку и коллектор. Кабинет был нагрет солнцем, воздух там словно бы застыл – густой, по-летнему удушливый, пропахший пылью и, почему-то, тальком. Джейс огляделся: – Мы с тобой провели почти что следственный эксперимент. – Он негромко сообщил. Виктор фыркнул и сказал с полусерьезным презрением: – Вероятно, мне следует расстроиться. – Вовсе нет, – Джейс горячо его прервал, – по крайней мере, теперь все ясно. – Ясно что? Такой безумной казалась эта загадка еще пару часов назад. Как у любой сложной на вид, ее решение было простым, как пример из таблицы умножения. Джейс не чувствовал себя по этому поводу уязвленным, равно как и не ощущал теперь гордости за то, что детали собрались в его голове мгновенно, будто невидимый магнит притянул их все к одной точке; надо было лишь соединить. – В заметках я прочитал, что место преступления было подстроено, – поделился Джейс доверчиво. Эту часть, впрочем, Виктор уже знал, – но непонятно было, как преступнику удалось уйти. – “Дело о запертой комнате”? – Оно, да. – Джейс усмехнулся. – На фотографии, которые есть у меня в деле, стоит этот шкаф, я его помню, а ты говоришь, что при тебе не было. Сейчас мы это уже не проверим, но, если он стоит у сквозной двери, то, значит, не просто так. В целом, я думаю, мы с тобой прошли также, как условный Декард… – Сферический в вакууме? – Спросил Виктор, рассматривая шкаф. Его необъяснимо заинтересовало содержимое полок, какие-то сваленные в беспорядке бумаги, и Джейса тоже, в ту же секунду, вдруг туда потянуло. – Точно. – Он ответил. – Мы с тобой прошли также, как сферический в вакууме Декард, через заднюю дверь. Он вполне мог так уйти, оставив и главный выход, и окно запертыми. Самому ему было бы сложно это подстроить, не думаю, что у него хватило бы сил перетащить шкаф… – В определенной фазе действия “Мерцания” это возможно, – Виктор покачал головой, взял с полки какую-то подшивку, – если там еще хоть немного работал мозг. Стимуляция мышц, все дела… По сути, сообщнику надо было всего лишь выправить угол, чтобы вы при осмотре не заметили, что здесь что-то двигали. – Тоже может быть. – Легко согласился Джейс, совершенно забыв о том, о чем думал еще пять минут назад: о тяжести в плече, о красном свете, об опасности быть пойманным, о прилипшей к спине рубашке. По сути, он видел только Виктора, его шустрые, острые зрачки, скользящие слева направо по буквам, и тонкие пальцы, до тени продавившие пожелтевшую бумагу. – Понятно, что здесь действовал не один человек, кто-то должен был рассказать о входах и выходах, кто-то должен был привести все это в порядок, но… Жаль, он ведь даже не сквозь стену прошел. – Ты расстроен? – Виктор положил подшивку на место, а Джейс отметил, куда конкретно, и развернулся лицом. Его вопрос прозвучал бы резко, если бы не он не улыбался – открыто, обнажив крупные зубы. Между клыком и резцом темная щелочка. – Иногда хочется чего-нибудь невероятного. – Джейс пожал плечом. – Но тогда в сообщники можно смело записать весь персонал. Я имею в виду, вряд ли здесь такая хорошая шумоизоляция, что никто не услышал криков. Скар слышал только звон стекла, а… То, как убивали Марго, не могло пройти тихо. Виктор смотрел задумчиво, не на Джейса, а куда-то сквозь. На его лице сплелись в причудливом сочетании тени и блики, и черты узкого лица, казалось, еще больше заострились; Виктор был прозрачным, почти стеклянным, а Джейс совершенно внезапно обнаружил, что держит его за предплечье, перехватив прямо под болезненно выдающийся, твердый локоть. Пальцами можно было прощупать крупный сустав и, кажется, даже вязь тонких, гибких мышц. Джейс не стал убирать руку, просто отметил про себя это маленькое обстоятельство – ему вдруг показалось, что если он отпустит, то все произошедшее окажется либо фантазией, либо сном, будто бы только Виктор, холодный, словно вырезанный изо льда, удерживал его в текущей реальности. Как он не плавится от цвета собственных глаз, Джейс вдруг подумал; белый, холодный, искрящееся рыжее тепло давно должно было его растопить, оставив только лужицу. – Я тут подумал… – Виктор начал медленно, раскатывая на языке хвостики слов, – если сферический в вакууме Декард мог передвинуть шкаф, то и перенести тело не составило бы труда. Ну, это так, в порядке бреда. Джейс моргнул. Осознание, – какое-то давнишнее, из прошлого, – заставило его оглядеться по сторонам внимательнее. Кабинет сохранил в себе все то, что имел на прикрепленной к делу фотографии, если Джейс помнил правильно. Небольшой, светлый, с пыльным столом, стеллажами и стулом, – вот стул был другим; вероятно, заменили, как и старую дверь, – старый, с уже истершимся лаком паркет. Джейс посмотрел на шкаф; створки у него были свинчены, обнажилось содержимое, но это не было важным. В одном из стеллажей недоставало стекла – тоже не то, Джейс знал, что его выбили. Ножки шкафа стояли криво, в диагональ с широкими досками пола. Дьявол, ну, и зачем здесь навели порядок? Джейс попытался вспомнить: осколки стекла справа, на одном из них – маленькое пятнышко крови. Другое, – то, что больше, наскоро затертое и успевшее затечь под шкаф, – расползлось за столом. Сейчас его, конечно, убрали. – Дай мне минуту. – Попросил Джейс, сжав пальцы на чужом предплечье, привлекая к себе внимание. Виктор посмотрел на него очень странно: – Могу даже две. – Отлично. Джейс с некоторым опасением разжал пальцы, но безумная его гипотеза не оправдалась – мир не нарушил свое течение, только ощущение чужого тела исчезло, заставив его почувствовать себя до рези в висках одиноко; на какое-то мимолетное мгновение. Стараясь ступать тише, будто бы у последствий были ноги, на которых они могли, испугавшись, сбежать, Джейс отошел от стеллажа, оставив Виктора окончательно. Наверное, тяжелый выдох ему лишь почудился, но Джейс вообще имел обыкновение придумывать себе то, чего нет и никогда не было, – ах, Дьявол, не происходит ли с ним сейчас подобной вещи? – а потому не расстроился. На столе был разложен всякий бред: канцелярские принадлежности, бумаги, – Джейс мимоходом вгляделся; в основном, счета и лицензии, – пара автоматических печатей, зарядка от ноутбука. По старой привычке стараясь не касаться лишнего, Джейс опустился на колено и долго вглядывался вниз. Секунд десять, прежде, чем паркет начал обретать смысл – старый, с уже истершимся лаком; такие вещи хранят самые разные истории, они вбирают в себя их. По крайней мере, – Джейс знал на собственной шкуре, – вывести органическое пятно с дерева практически невозможно, особенно, если по незнанию пытаться залить его водой. Хуже только с трупными, а лучше – со свежими. Другое дело, что кровь впитывается быстро, здесь счет идет на часы. Дьявол, ему точно нужен будет дополнительный курс криминалистики, хотя бы для общего развития. В Дрездене не было толковых судебных серологов, и многое Джейс хватал по верхам, от безысходности и за неимением выбора; ох, там было хоть что-то. Здесь же с Джейсом, сейчас, был только Виктор – Виктор, который вдруг опустился напротив. – Что мы ищем? – Он негромко спросил. – Смысл жизни? – Следы крови. – Джейс отозвался. – Пятно было где-то здесь, огромное. Если не догадались смыть ацетоном, то точно что-то осталось. Они въедаются, очень крепко. – Даже если смывали ацетоном или терли наждачкой, то содрали лак. – Отметил Виктор. – В любом случае что-то есть. Джейс кивнул. Он старался сфокусировать зрение, все свое тело направить на одну лишь точку. В низу живота ныло и кололо предожиданием победы, но он старался всеми силами сдержать в себе это неугомонное, тщеславное чувство. Виктор отставил стул в сторону, чтобы исчезла лишняя тень. Сначала Джейс заметил только темную, изогнутую полосу, пошедшую вразрез с рисунком паркета, а потом, чуть отстранившись, уловил картину целиком. Невнимательному глазу могло почудиться, что древесина просто намокла и от того подгнила, но если видел много похожих пятен – отличишь сразу. В самом деле, похожи на следы воды, но если потрогать, то будут совершенно сухими. Чуть сложнее получалось сосредоточиться от того, что паркет в своей сути неоднороден. Оттенки, прожилки, линии – несколько половиц цветом куда глубже по отношению к своим соседкам. Джейс мог только предположить общий рисунок, но также легко мог в него поверить. – Видишь? – Обратился он к Виктору. – Вижу. – Виктор обвел пальцем прерывистую, гнилостно черную линию. – Уходит под шкаф. Боюсь, тебе, все же, придется его отодвинуть. Теперь это не было таким сложным. Руки – это не дверь, а приложение силы – не короткие толчки. А, возможно, Джейс просто начал ощущать себя как-то принципиально иначе; нечто в нем, слишком долго до этого дремавшее, развернулось во всей своей несоизмеримой широте – он привык трактовать это, будто бы немного крылатое чувство, как часть профессиональной деформации; когда радуешься пятнам крови, как ребенок. Виктора, судя по всему, оно не пугало, и лишь больше азарта появилось, когда стало понятно, что они идут по верному пути. След, прятавшийся под шкафом, был не в пример ярче, – какая глупая, бытовая ошибка; впрочем, Джейс тоже имел детское обыкновение не заглядывать под мебель, чистя полы, – и можно было даже угадать форму. Как жаль, что Джейс не прихватил с собой мела! В следующий раз обязательно сделает. Сейчас, конечно же, с ними было только их собственное зрение, и лично глаза Джейса сообщали ему, что здесь что-то не то. Такое “не то”, которое бывает, когда видишь перед собой ошибку, но пока не можешь понять, в чем она заключается. Виктор прислонился скулой к стволу своей трости и задумчиво сообщил: – Знаешь, я фармаколог, а не криминалист, но гематологию нам читали. Так вот, мой профессор бы сказал, что это полный бред. – Я был бы с ним согласен. – Джейс кивнул. – Даже эти следы не выглядят, как затертые. Как будто кровь вообще не собирали. Затереть пятно можно как угодно, но ему вдруг вспомнилось, что о нем сказал Стэб: – ведь в этом вопросе ему можно было доверять? – “похоже, что-то тащили”. Продольные полосы в одну сторону, Джейс записывал эту формулировку на полях собственных заметок. Жаль, что направление сейчас уже не определить, и что времени потеряно так чудовищно много, и жаль, что место преступления Джейс видел лишь на фотографиях. Сейчас он мог наблюдать только темные, высохшие и глубоко впитавшиеся последствия. Нет, он готов был поставить на отсечение левую руку, никто не пытался скрыть факт убийства – не здесь, не теперь. Цепочка выстраивалась сама собой: Хака видели живым на юге города, а после нашли мертвым на севере, подражатель забросил тело Декарда в подъезд. Останки пятен, почти невидимые, наводили Джейса на мысль о том, что Стэб тогда, в первый их рабочий день, не ошибался и не лгал – что-то действительно тащили. Скорее всего, тело. – Думаю, – Виктор одним махом подтвердил все его подозрения и прихватил на мгновение левым клыком расплывчато яркую губу, – если мы вернемся на склад шмоток, то обнаружим на полу похожую картину. Шкаф Джейс задвинул обратно. Грела мысль о том, что теперь у дела появится еще одна фотография – глубоких темных следов, очевидно, органических. Ночью можно будет обвести их в редакторе ноутбука, чтобы версия перестала быть голословной, и тогда картинка сложится окончательно. Краешком сознания Джейс все еще сомневался, ведь, видя сходство случаев, он просто мог пытаться подогнать их под одно лекало. Здравый смысл, однако, подсказывал – все сходится. Сойдется, если поразмыслить над этим чуть дольше, в обстановке более спокойной, не под прицелом острых, ожидающих глаз. Джейс не сказал Виктору почти ничего, он все понял сам, меньше, чем за минуту, каким-то непостижимым образом; что происходит в этой голове, Джейс вдруг подумал, трогательно склоненной набок, какие знания в ней хранятся, что за мысли? Как много Виктору было известно из того, что он не собирался сообщать Джейсу, и почему, в целом, этот человек понимал так много и за раз? Он мог бы быть опасным врагом, но почему-то решил стать другом. Джейс очень часто думал о том, в раздражении или тревоге, что неплохо было бы сочинить какую-нибудь штуку, чтобы читать чужие мысли – праздные мечты, жившие в нем еще со времен школы, сейчас обернулись едва ли не жизненной необходимостью. – Но даже если способ плюс-минус ясен, – подал голос Виктор, снова принявшийся копаться на полках, – то все еще непонятно, за каким чертом и кто все это организовал. Едва ли этот твой Декард додумался сам. Не верю, знаешь ли, в когнитивные способности наркоманов. Джейса, к его же стыду, интересовало совсем не это. Говоря, Виктор на него не смотрел, обращаясь, будто бы, к шкафу – к его содержимому, если быть совсем точным. – Я тоже не верю, – ответил Джейс, – но мы можем смело предположить, что здесь не обошлось без Хаунда, если уж все дело в трафике веществ. И Марго, и Хак, и Декард – все были так или иначе с ним связаны. Марго и Хак – с одной стороны, Декард – с другой, да и пусть. Это уже много. Виктор коротко пожал плечами, абсолютно равнодушный к рассуждениям Джейса. Он перелистал очередную подшивку, потом вернул ее на место, взял другую, скользнул по ней быстрым, внимательным взглядом. Трость была уже привычно зацеплена рукоятью за предплечье, и стоял Виктор, чуть склонившись телом, от плеч до талии, влево. – Вик, – Джейс позвал, – что ты там ищешь? Виктор поднял голову, ей же покачал: – Ничего конкретного. Просто смотрю, что здесь происходит. Может, случилось что-то, а мы не знаем, да? Джейс подошел ближе, так, чтобы оказаться напротив – пришлось развернуть Виктора за плечи; кажется, он только тогда обратил на Джейса внимание, когда прикосновение до него дотянулось – осознание запоздало на несколько секунд. Виктор ничего не сказал, успел только поднять взгляд от страниц, прежде, чем Джейс ему напомнил: – Врать нехорошо. Тебя этому не учили в детстве? Виктор, вероятно, вдруг почувствовал себя неуютно, Джейс понял по тому, что он прижал подшивку к хрупкой, лишь от дыхания существующей груди, будто бы она могла послужить щитом – бесполезная, если бы Джейс нападал. Он этого не делал, не сейчас, – сейчас он просто интересовался, – но Виктор защищался всегда, крошечный птичий воин: упрямо расправились плечи, так, что Джейс даже под плотной вязью свитера ощутил, как в ладони впиваются острые ключичные косточки. Тепла в нем не было нисколько, только сплетение тонких жил и биение безжизненной крови о стеклянную кожу. Джейс вдруг испугался, что сожми он всего лишь немного крепче, и Виктор не выдержит – растает. – Меня ничему не учили в детстве. – Небрежно бросил Виктор. – У тебя же были родители или что-то подобное… – Что-то подобное. Нет, Джейс, я серьезно, тебе не надо искать смыслы во всем. Может ведь так случиться, что их нет. – Не заговаривай мне зубы, ты же знаешь, не получится. – Джейс вернул ему его же совет, вчерашний. Виктор будто бы не знал, куда спрятать взгляд; вот он метнулся вверх, потом сразу же вниз, остановился у Джейса за спиной и вернулся к его зрачкам, будто бы старался успеть сразу и везде. Джейс уже знал, как Виктор выглядит, когда врет, известно ему было и другое: Виктор всегда смотрел очередью, когда беспокоился. – Что, снова преследуешь свои цели? Джейс не нападал, – это можно было понять по тону его голоса; нарочно старался звучать как можно мягче, – а Виктор был напряжен оборонительно, упрямо, наглухо. – Нечто вроде. Хорошо, Джейс понял, это тоже не работает. Виктор выпустил подшивку из рук очень легко, пришлось всего лишь подтолкнуть чужие пальцы своими; о, видимо, не нашел того, чего искал. Джейс пролистал тоже: это были транспортные накладные за прошлый год. Вообще-то, он подумал, вещь очень ценная – но точно не та, которая нужна Виктору. Иначе он ведь их бы не отдал? – Жаль, что нельзя забрать с собой. – Джейс посетовал вслух. – Сфотографируй. Джейс сфотографировал. У него потихоньку собиралась коллекция – немного, но уже гораздо, гораздо больше, чем “ничего”. Сколько еще, он подумал, сколько еще он потратил бы бесценного времени, не появись рядом Виктор? Ничего не бывает в жизни просто так, Джейс знал, но все равно ловил в себе, внутри, маленькую, несмелую веру в лучшее. Казалось, он сможет поймать ее когда-нибудь в ладони и спросить, прав ли; может ли сложиться, каким-то волшебным образом, что все это он себе просто придумал? И Грейсон, и Маркуса, и таинственные шифры инспектора Хеймердингера, и перестрелку в баре, и сиреневое пятно на подоконнике, и четырех мертвецов? Потерянную, разбитую Кейт, Виктора, который все еще мог, в любой момент, бросить его, оказаться угрозой, а не спасением? Если бы можно было придумать так, чтобы знать сразу и все, как в детективном фильме – все жаловались, что с Джейсом абсолютно невозможно их смотреть: развязку он угадывал в самом начале, а к середине начинал невыносимо скучать. Смотря по сторонам сейчас, Джейс остро понимал, в чем отличие реальности от фильма – в последнем нет сослагательного наклонения. Все идет так, как кем-то задумано и написано, нет шанса, что это изменится, а вариант финала есть лишь один – уже решили за тебя, каким он будет, расставили фигурки, вырезали из коробок и фанеры маленькую игровую площадку, в которую нет хода жизни. Знание бережет тебя от проблем, но к середине ты начинаешь невыносимо скучать – возможно, в этом дело. У Виктора больше не дрожали глаза, когда Джейс до него дотрагивался. Наверное, успел немного привыкнуть. Вообще-то, имел полное право “не”, и Джейс бы солгал, сказав, что ему не было неловко устраивать Виктору допрос за допросом – иное дело, что Виктор не высказывал никаких возражений; будто бы Джейс, и все, о чем он думает, давалось этому странному человеку очень легко. Он ведь не всегда отвечал “нет”, не всегда отшучивался. Сжимался, как для рывка, каменел, но оставался на месте, будто бы в самом деле понимал. Джейсу очень хотелось сказать, как-то по-особенному сформулировать, что он делает это не из злобы или неприязни – из беспокойства и интереса. В конце концов, только тот человек, в котором в нужной пропорции сошлись любопытство и безумство, выберет для себя его профессию. Если не хочешь знать все и сразу, можешь сразу сдавать удостоверение; Джейс предполагал, что интерес у него развит уже почти до уровня инстинкта. Опять же, если Виктор ни в чем не виноват, и если перед законом он чист, и если он просто их тех, кто знает, то Джейс не будет его трогать – ни сейчас, ни потом. Жаль, что поверить в это было абсолютно невозможно; только при нем Виктор наплевал на три или четыре уголовные статьи, всего лишь за несколько часов. А вчера? А три года назад? – Джей-Ти, ты со мной? – Виктор смотрел обеспокоенно. – Конечно, а что? – Ничего, просто ты уже вторую минуту разглядываешь шкаф. – Просто задумался. – Джейс вздохнул, решительно засунул ладони в карманы джинс. – Ты прав, если дело подстроено, то сообщники точно есть. Но я пока не понимаю, как их идентифицировать, зная только то, что знаем мы. Он посмотрел на Виктора с нерешительной надеждой, но он сразу же отвернулся. Джейс почувствовал себя немножко пустым, а еще непроходимо глупым, потому что Виктор на него даже не смотрел, предпочитая рассуждать молча и в одиночестве – пускай, мнимом. Вечерний свет обтекал его, как прозрачное море отмель. Уже почти стемнело, осознал вдруг Джейс, солнца осталось совсем чуть-чуть. Виктор вдруг дернул плечом: – Зависит от того, кто на смене. Пойдем. *** Обратно они шли напролом. Джейс не успел даже понять, – он снова воевал со шкафом, на этот раз, более успешно: догадался потянуть за ножки и поставить более-менее ровно, прежде, чем закрыть тайную дверь, – что Виктор предложил сделать. Возможно, потому что Виктор ничего и не предлагал, и потому что его рот был плотно сомкнут, так, будто бы им больше никогда в жизни не будет произнесено ни одного слова. Джейс уже бросил задавать вопросы, на ближайшие пятнадцать минут – он исчерпал запас своей беспринципности. Мама бы сказала, что проснулась совесть. Его сердце, обычно необычно громкое, затаилось, сжалось, как чье-то плечо, когда давишь на него слишком сильно. В висках стучала неугомонная кровь – она сгоняла вопросы прямиком в голову. Они возвращались не тем путем, каким пришли Джейс, Джейс заметил – нынешний был гораздо короче. На первой же развилке Виктор свернул вправо, а Джейс за ним. Лабиринт коридоров распутался через пару минут; в конце был выход. Не дверь, а просто проем, прямоугольник из разноцветного неона. Теперь стены не скрывали звуков: они шли снизу, обычные звуки обычного бара, основные события вечера в котором уже завершились, – завтра понедельник, всем нужно работать, – оставив вместо гудящей толпы лишь местных завсегдатаев. Джейс попытался придумать себе, что это могли бы быть за люди, но мгновенно пришел к выводу: “какие угодно”. Виктор вел его прямо в свет. Они вышли на прямоугольную площадку, вроде балкончика, – Джейс не заметил ее в прошлый раз. Она была обнесена по периметру истрепавшейся уже решеткой; получилось что-то вроде марса на паруснике. Вся эта конструкция была будто бы нарочно чуть-чуть спрятана от мира, не полностью; только для того, чтобы не бросаться в глаза. Видимо, Джейс решил, построили для каких-то технических нужд, а потом оставили. Свесив голову, он заглянул вниз. – Я тебя не удержу, если упадешь. – Предупредил Виктор и тоже посмотрел вниз. Блики на кончиках светлых, по-девичьи длинных ресниц собирались в искры. – Я не буду падать. – Пообещал Джейс и вернулся взглядом в зал. Он определил, что они повисли позади барной стойки, по левую ее сторону. Людей было совсем немного; либо переместились на второй этаж, либо уже разошлись. Бармен, – старый знакомый Джейса, недружелюбный Скар, – деловито размахивал шваброй, сметая в кучу остатки конфетти и блесток. Музыку приглушили, но свет еще горел. То ли сверху было видно лучше, то ли Джейс сейчас смотрел яснее; в любом случае, он заметил еще несколько ничего не значащих деталей – например, то, что зала здесь, судя по всему, было два. Двери в дальний сейчас, как и в прошлый раз, были закрыты и занавешены длинной черной шторой. Впрочем, Джейса это интересовало мало – у многих заведений подобного характера похожая планировка. За пять лет работы успел выучить. За барной стойкой, у самого ее угла, сидел какой-то человек, перед ним стояла увесистая, нетронутая еще кружка. Заметен человек был, главным образом, из-за своего размера – на высоком одноногом стульчике он смотрелся почти комично, будто не мог до конца вместить на него грузное тело. Джейс обратился к Виктору: – Есть здесь что-то, что тебе подходит? – Скар – вполне. – Виктор ответил так тихо, что его голос едва перекрыл музыку. – А вот второй мне не нравится. – Пойдешь туда? – Кто сказал, что ты останешься? Джейс вскинул бровь, но ничего не сказал. Удивление его граничило, скорее, с радостью, чем с возмущением, но продлилось недолго; Виктор вывел их вниз по внутренней лестнице и оставил Джейса в маленьком, темном межпространстве; узкий проход из зала в кухню, где уже погасили свет – похоже, в своем путешествии они совершили круг. – Будь пока здесь, хорошо? – Попросил Виктор. – Я разведаю обстановку и вернусь. Если что, ты же помнишь, как выйти? Джейс наскоро прикинул: если оставить в двери щель, то будет неплохо слышно, а в окно можно наблюдать за происходящим. Обеспокоило его другое: Виктор снова отправлялся один. Джейс не считал себя идиотом, он все понимал, – ему нельзя показываться, – но осклизлое, беспомощное чувство все равно распирало ему ребра. Такое всегда приходит, когда ничем не можешь помочь. Неужели ему совсем никак нельзя быть рядом? Джейс не привык ощущать себя тенью. Он уже знал мерзкий нрав Скара, и потому сразу начал опасаться, не выйдет ли здесь, как в “Последней Капле” с толстяком Бензо – впрочем, если у Виктора вновь что-то пойдет не по плану, то Джейс будет не против свести старые счеты. У Виктора всегда был план, он уже понял и выучил, а еще не мог представить на его коже ни одного синяка. Виктор стоял еще несколько секунд неподвижно, очень и очень задумчивый – будто он рассчитывал что-то в голове, вымерял. В полутьме Джейс не мог видеть картины во всех ее деталях, но по тому, каким холодным стал воздух, понял. Потом Виктор толкнул дверь плечом – пространство разрезало светом. Джейс удержал дверь раньше, чем она бы успела удариться об косяк, оставил себе всего лишь маленький кусочек, цветную полоску толщиной в нить. Взглядом он приник к смешному окошку. Снова скрываться, снова прятаться, но, в конце концов, спорить с Виктором было бы просто глупо – Джейс ведь знал, что он прав. Он откровенно устал говорить себе о том, что у них нет другого выбора: есть, всегда есть, разница лишь в том, верный или нет. Похоже на партию в шахматы. Виктор, наверное, хорошо играет. Джейс подумал, не к месту и не вовремя, что у него вот любимая фигура – слон, у Кейт – ферзь, а какая у Виктора? Интуиция подсказывала, что, должно быть, ладья, просто потому что ею сложно играть. Меж тем, круглый мир в окошечке немного изменился – Виктора заметили. Не сразу; Скар, бросивший швабру, и человек у стойки были заняты разговором, отвлеклись лишь тогда, когда уловили шаги – как бы Виктор ни старался, из-за стука трости его всегда было слышно. Джейс забеспокоился, но зря, потому что Скар вовсе не выглядел разозленным – на его тяжелом лице отразилось только усталое недоумение: – А тебя-то откуда принесло? – Джейс услышал и вспомнил, что Скар не говорит, а каркает. Виктор пожал плечами, повернул голову вправо, потом влево: – Из-за двери. – Он ответил и обратился ко второму: – Привет. Они были знакомы, потому что неизвестный, отвечая, назвал Виктора по имени. Сквозь мутное стекло Джейс тщетно старался разглядеть внимательнее: человек был повернут к нему профилем. Черты лица у него были крупные, сообразно всему сложению; может, не вполне открытые, но понятные. На вид Джейс дал бы ему лет пятьдесят, – в еще густой бороде уже расползалась седина, – а, глядя на ширину и постановку плеч, мог бы сказать, что когда-то они знали очень серьезный вес; атлет в отставке или борец в пожизненном отпуске, не суть важно. Виктор выглядел очень маленьким и тревожным; даже когда бесстрашно оперся локтями на стойку – это смахивало, скорее, на попытку самого себя на чем-то центровать, чем на осознанное действие. Скар сморщил криво сросшийся нос: – Я только что вымыл. – Поздравляю. – Ответил Виктор и отерся виском о плечо. – Вымоешь еще раз, тебе все равно нечем заняться. – Нет, серьезно, Ви, что ты здесь делаешь? Я не видел, как ты заходил, и тебя, по-моему, никто не звал. Что опять стряслось? – С тех пор, как Мариэтт получила свой первый в жизни делирий – ничего. – Да уж, – Скар неловко фыркнул, став вдруг похожим на человека, – история вышла. Джейс нахмурился. Что-то заворочалось у него внутри, очень некрасивое и тяжелое. Он проглотил это чувство, едва им не поперхнувшись и снова присмотрелся. У Скара, судя по всему, не возникало никаких вопросов касательно нахождения Виктора здесь. Он говорил с ним совершенно нормально и смотрел без злобы. Незнакомца больше интересовала кружка. От Джейса, однако, не укрылось, что Виктор то и дело бросал в его сторону острые, опасливые взгляды. Впрочем, они все равно отскакивали от тяжелого плеча и получалось так, будто Виктору нужно было теперь защищаться от собственных глаз. – Не страшнее, чем с Марго. – Виктор сказал очень просто; лично Джейс в жизни не поверил бы в его искренность, но Скара, судя по всему, не интересовали подобные мелочи. Особенно, когда он хотел пожаловаться: – Не напоминай. Мне булли тогда весь контингент распугали. – Не уверен, что дело в полиции. – С сомнением протянул Виктор и тут же уцепился: – Сильно доставали? Скар в ответ состроил гримасу – его лицо показалось Джейсу резиновым: – Один усатый чего стоил. – Тот, который сел? – Надеюсь, больше не выйдет. Джейс видел, как Виктор нехотя усмехнулся. Он ничего не ответил, сначала, только отдал пальцами по столешнице короткую дробь. Джейс чувствовал, что нетерпение начинает жечь запястья и даже забыл возмутиться – возможно, осознанно не стал этого делать, помня, как Скар относится к самому понятию “полиция”. – А в чем его вообще обвинили? Я как-то пропустил эту историю. Грейсон убирает неугодных? – Мне неизвестно, – ответил Скар, – чем занимается фрау Пастух. Надеюсь, в итоге перегрызут друг друга, и дело с концом. Незнакомец все еще держался индифферентно, Джейс отметил, индифферентно, но не отстраненно – кажется, он слушал. – В мечтах, Скар. Но, все же? – Это снова спросил Виктор. – За убийство, вроде как. – И кто жертва? Здравый смысл? Скар вдруг изменился. Не кардинально, просто немного посерьезнел, но в Джейсе это отозвалось тревожным, ожидающим колотьем между ребер: – Хотел бы я, чтобы это было так. Мертвого джанки подкинули прямо командиру под нос. – И причем здесь Маркус? – Виктор недоуменно свел брови. Он играл в дурачка так убедительно, что даже Джейс был склонен ему верить. – Да черт его знает. – Скар снял с подвесного держателя бокал и взялся его протирать, по старой заповеди всех барменов на свете. – Вроде как, не при чем. Но, знаешь, его рожу я только рад видеть за решеткой. Он всех здесь достал после смерти Марго. – Ее дело вел Сесил, разве нет? – Виктор подпер ладонью темнеющую скулу. – Хемми… – Скар свел грозные брови. – Да, по-моему. Но с ним было проще. Виктор становился с каждой секундой все более и более задумчивым. На Скара он больше не смотрел, и Джейс заметил, сквозь несвежую муть стекла, что его взгляд немного запылился. Скар, с Виктором до странного словоохотливый, убрал бокал в низенькую этажерку, и подытожил: – Хорошо, что я вернулся, когда уже булли подъехали, а то точно набил бы усатому рожу. Молчание длилось секунды три. – Маркус был здесь до Сесила? – Ровно спросил Виктор, не поднимая взгляда. Джейс почувствовал, будто бы его сердце замерзло – все, разом, от недоверия. Оно больше не стучало; ни в груди, ни в горле. Захотелось увести Виктора отсюда, как можно скорее, и одновременно – самому остаться в том времени, которое было четыре секунды назад. Что-то было в воздухе, – совсем не запах прогорклого масла, – что-то в нем звенело и трещало; Джейс не мог понять, что конкретно. В груди теснились липкие, неоформившиеся чувства, они же заполняли голову. Какая это все, если подумать, глупость. Маркус вполне мог быть здесь до приезда полиции, если он вел, как сейчас Джейс, собственное расследование. Но эта версия порождает вопросы – огромное, нескончаемое их множество. О чем ты вообще спрашивал? Джейс мог сколько угодно сомневаться в себе, но идиотом он ведь тоже не был. – Усатый? Вынюхивал что-то, скотина. Но здесь, знаешь, разговор короткий… Скар не скупился на эпитеты, а Джейсу все сильнее и сильнее хотелось заговорить вслух. В отличие от Виктора, он плохо умел слушать. Слышать – иное дело. Например, он почти слышал, как Виктор вздохнул. – Ясно. Ко мне тоже приходили. Но уже после третьего. Скар брезгливо сморщил нос и выдал нечто вроде участливого “соболезную”. Виктор потер пальцами висок, взъерошил колючие волосы на затылке. Он будто бы хотел что-то сказать, что-то добавить, но не успел даже начать. – Посмотри, что там наверху. Не резкий, каркающий тембр Скара, и не нежный, тающий тенор Виктора – Джейс понял, что это подал голос третий человек. Негромко, будто бы больше самому себе, чем остальным присутствующим, но Скар каким-то недостижимым для Джейса образом понял, кажется, что обращаются к нему. Он кивнул, бросил на Виктора короткий взгляд, на этот раз в самом деле сочувствующий, – так школьник смотрит на друга, который не выучил урок и теперь краснеет и мнется у доски, – поправил волосы.Джейс кое-что сообразил, слишком медленно для даже самого себя. Пришлось оперативно покинуть наблюдательный пост, – здесь же только один выход наверх, правильно? – чтобы успеть слиться с тенью под лестницей. Там были неряшливо свалены коробки, а от пыли хотелось чихать; что-то Джейсу подсказывало, что Скар не оценит чихающие коробки. В темноте, прижавшись спиной к узкому простенку, Джейс слушал, как скрипит, открываясь, дверь. Шея и плечи мгновенно затекли, мышцы забились узлами; чтобы пролезть под лестницу, пришлось сложиться едва ли не в четверть. У Джейса всегда были с этим сложности, но он и не думал, что когда-нибудь его основным способом действия станет прятаться и убегать. Он чувствовал себя противно и тревожно; крысой, схоронившейся в норе от хозяйского кота. Сердце стучало, и это вдруг начало раздражать – оно такое громкое, не услышат ли снаружи? Он снова наблюдал за светом – как он расширился, как вылился на пол и там пропал за высокой черной тенью. Скар ничего, естественно, не подозревал – он прошел наверх, не задерживаясь, взбежал по ступеням слишком легко для своего тела, кажется, что-то насвистывая под нос. Не знай Джейс по прошлой встрече, он легко мог бы поверить в то, что Скар просто здесь работает, без каких-либо далеко идущих целей – отличный вариант для не слишком принципиального студента, Скар ведь был молод; на вид, не старше Виктора. Лет двадцать пять, не больше. Джейс слышал над собой скрипучие шаги. Чихнуть не смог даже тогда, когда они исчезли вдалеке, впитавшись в ступени и пол. Джейс вылез, стараясь не слишком шуршать – едва ли снаружи услышат, но слишком прочно в нем поселилось по-мышиному трусливое чувство. Когда он снова заглянул в окошко, то первым делом отметил, что положение вещей изменилось; Виктор уже не опирался на стойку – теперь он прислонился к ней тонкой поясницей, а освободившиеся руки скрестил на груди, пальцами вцепившись в сгибы колючих локтей. Снова эта закрытая, защитная поза, и еще взгляд – беспокойный, будто бы Виктор не знал, откуда ждать нападения. Незнакомец, меж тем, не сменил положения; кружка его все еще интересовала больше, чем разговор, и начинать он не спешил. Виктор не выдержал первым: – Что? – Спросил он. – Я вот тоже хочу спросить, что. Думаю, с чего начать. Джейс ждал, что Виктор сейчас отпустит какую-нибудь язвительную шутку – однако же, он этого не сделал. Он вообще ничего не сделал, только повел плечами так, будто бы ему вдруг стало холодно. – Ты сейчас один? – Осведомился человек, и Джейс по привычке занервничал. – Допустим. – “Допустим” или?... – Я пришел сюда один. – Виктор огрызнулся, но очень сдержанно, будто бы уколол, а не укусил. Человеку, впрочем, такого рода боль была безразлична. Он посмотрел на Виктора, кажется, впервые за все это время, словно пытался угадать, лгут ему или нет. Виктор остался неподвижным. – Поверю сегодня, но не завтра. – Завтра меня здесь и не будет. – Меня это не успокаивает. – Человек вздохнул также тяжело, как поезд выпускает из трубы пар. Потом он поднялся со смешного стульчика, – Джейсу показалось, будто бы его единственная ножка распрямилась, – и по-хозяйски зашел за стойку. Виктор не обернулся, а человек выхватил из холодильника бутылку, открыл ее и наклонил над опустевшей кружкой. Ее грани делили свет на яркие блики. – Будешь? – Предложил человек невзначай. – Я не пью, ты же знаешь. – Виктор отбросил от лица волосы. – Зря. – Просто откликнулся человек. Его голос был тяжелым, уже уставшим, но доброжелательным, и почему-то именно это беспокоило Джейса больше всего. – Ты фонарь вернул? – Да. – Не видел. – Вечером верну. – И ключи? – И ключи. – Обреченно кивнул Виктор. Он стал будто бы совсем-совсем маленьким, хоть и держал плечи в упрямую линию; наверное, так падал свет. Джейсу вдруг неизъяснимо захотелось, чтобы странный диалог поскорее закончился. Судя по всему, этот человек – часть специфического контингента “Последней Капли”. Несложная логическая цепочка, если учесть, что единственный фонарь, который Джейс видел на одной плоскости с Виктором, был взят оттуда. – Зачем брал? – Думаешь, меня бы выпустили через дверь? Уходил через подвал. Человек посмотрел очень недоверчиво, и в его подозрении был необъяснимо огромный вес: – Откуда ты про него вообще знаешь? – Я не раскрываю свои источники информации. – Виктор избегал смотреть куда-либо, кроме как прямо перед собой. Получалось так, что человек видел только его спину. Похоже, ему это не слишком нравилось, потому что он потянулся через стойку и тронул Виктора за плечо; оно могло бы прогнуться под весом большой ладони, не будь столь сильно напряжено: – Когда от меня прячут глаза, – объяснил человек, – я начинаю понимать, что мне врут. Виктор издал странный, задушенный звук, будто бы связки не справлялись с тем, что он хотел сказать – что-то протяжное, на стыке гласной и согласной. Потом он обернулся, послушный прозрачному намеку и сказал: – Да верну я твой фонарь. – Не в фонаре дело. – Невозмутимо ответил человек. – Просто сегодня утром я встретил Бензо. Джейс, холодея, рефлекторно схватился за дверную ручку. Нет, к черту этот концерт, если так дальше пойдет, то он выйдет и все объяснит. Не Виктор должен отвечать за произошедшее вчера, совершенно точно нет. Джейс это начал и, видит Бог, ему есть, что сказать – неважно, кому и как, абсолютно неважно, кем является этот человек и, опять же, совершенно неважно, почему Виктора так беспокоит его присутствие; Джейс должен отвечать, не он. Виктор, однако, тоже не стал молчать. Конечно, он понимал, к чему ведут разговор, – не мог “не”, – но ответил спокойно, почти небрежно; Джейс готов был поклясться, что рыжие глаза дрожали: – А я вчера встретил свору “Поджигателей” в “Последней Капле”, и что из этого более удивительно? – Они все уберут, не беспокойся. – Человек сказал это ровно, но его взгляд остановился на Викторе насовсем, намертво. Будто бы насквозь, и еще чуть-чуть больше; человек смотрел спокойно-пронзительно, и только холоднее становились его глаза от их же светлого цвета. – Вай бы тебя не сдала, понятное дело, вы так хорошо спелись. Но есть информация, что ты меня искал. Джейс разжал пальцы. В запястьях занялся жар. Недоверие, которое он готов был испытать, схлестнулось с нетерпением, которое он хотел бы испытывать – хотел бы, но не мог. Он еще раз посмотрел на человека, видного сквозь стекло, очень внимательно, изо всех сил стараясь запомнить. Уже немолодой, с заметными отметинами времени на висках и на коже, очень простой на лицо и на взгляд, на слова и жесты. Ростом дюймов на десять повыше Джейса, волосы – некогда темные, но уже седеющие, острижены до загривка. Прямой нос, крупные черты, глаза маленькие и широко расставленные. Цвет: зеленые или голубые, с такого расстояния не разглядеть. Из особых примет: да черт, ничего. Если есть татуировки, то скрыты под одеждой, крупных шрамов, пигментных пятен или родинок на видимых местах нет – во всяком случае, Джейс не мог их видеть. Стекло вдруг стало очень мешать, показалось невероятно мутным и пыльным. – Да? Это… Уже неактуально, извини. – Виктор махнул узкой ладонью. – Неактуально тебе или кому-то еще? – Кажется, в голосе человека зазвучали искорки смеха, будто ему было очень забавно наблюдать, как Виктор тщетно старается выпутаться. Джейс чувствовал себя безгранично виноватым, и только больше этой вины становилось от того, насколько вокруг него было темно. Единственное место, куда можно было смотреть и что-то видеть – кружочек света, в котором показывали барную стойку. – Кому-то еще. И мне, соответственно. Из всех возможных вариантов Виктор выбрал моральное самоубийство; во всяком случае, так Джейс понял. Другое дело, что он все равно продолжал лгать – если не в сути, то в деталях. Джейса это беспокоило до зуда в мышцах, но сейчас ведь он не мог ничего сказать. – Этот “кто-то” сейчас здесь? – Говорю же, что я один. – Все, что ты говоришь, нужно делить на десять. – Дели. – Виктор дернул плечом. – Обстоятельств это не меняет. Человек как следует хлебнул из кружки, сразу пальца на два. Он стал серьезным, снова – вероятно, когда понял, что Виктор не собирается отрицать своей причастности. Кружка ударилась дном о столешницу, мигал свет. Человек посмотрел в сторону и проговорил: – Не знаю, что могло заставить тебя лечь под полицию. Что-то нашли? – Что они могут найти? – Возразил Виктор. – Но, вообще-то, то же самое, что и тебя. Раз уж сегодня такой день, и мы говорим более-менее честно. Вай не в курсе, Скар не в курсе, даже Бензо не знает. Удивительно. – По-моему, ты заигрываешься. – У меня два трупа за несколько месяцев? – Виктор, – Человек позвал, – когда-нибудь твоих аргументов в собственную защиту может не хватить. Мы не знаем, кто этот человек и зачем он пришел. А то, что знаем, говорит резко против. Как думаешь, когда мы начнем считать, что ты тоже в деле? Виктор тяжело, невесело усмехнулся. Джейс по опыту знал, что на него не действовали угрозы, не действовало давление – он только говорить начинал тише, будто шелестел словами. Сейчас, однако, он очень долго и устало и молчал. Такое молчание бывает после ссоры или долгого плача, после долгой жизни, прожитой за пять минут. – Вы не знаете даже, в каком конкретно я должен быть деле. Я тоже не в курсе. – Ответил он наконец. – Вся эта история с арестом не выглядит, как что-то продуманное, она выглядит, как выстрел наугад. – Так ты знаешь? – Конечно. Мне просто был интересен конкретный срез зрения. – Ты мешаешь. – Я на вас не работаю. Конечно, я мешаю. – Мне бы не хотелось, – начал человек уже без особой надежды, – чтобы мы становились врагами. Это создаст массу сложностей. Если Грейсон не удалось тебя убедить… – Если захочешь меня убрать, то придется искать кого-то другого. – Возразил Виктор меланхолично. – Но, знаешь, вряд ли он синтезирует что-то лучше налоксона. – Я это знаю. – Ответил человек просто. – Поэтому ты до сих пор стоишь здесь. – Работает линия защиты, да? – Когда-нибудь ее может не хватить. – Я учту. – Несмотря на смелую суть, Виктор совсем сник. Джейс мог только представить, скольких сил ему стоил этот разговор. – Я пойду? – Пожалуйста. Скажешь Скару, что он может вернуться? *** – Это был… – Хаунд, все верно. Когда они вышли во двор, Виктор первым делом поджег сигарету. В голове Джейса теснились сотни мрачных мыслей и предчувствий. Все они были разными и все они были одинаково уродливыми, калечными. Еще вчера Джейс думал, что хоть немного смыслит в этом деле, что потихоньку начинает разбираться – на самом деле, закапывался лишь глубже. Он посмотрел на Виктора. В полутьме вечера, – сейчас было уже девять, – его кожа казалась синеватой. Огонек сигареты тлел ярко, как крошечный маячок. Виктор выпускал дым через нос, он выходил маленькими клубочками и устремлялся вверх, растворяясь там, за гранью видимости. Кто ты, Джейс подумал уже в который раз, и какие дела оставлены за тонкими, полудетскими-полудевичьими плечами? Что тебе приходится скрывать? От меня, от Грейсон, от Хаунда, и сколько сил уходит на это каждый день? Каково тебе так жить, от угрозы к угрозе, от страха к равнодушию, и что послужило причиной? Как это – существовать среди преступников, – убийц, дилеров, наркоманов, – имея такие глаза? У Виктора, в самом деле, были какие-то другие глаза, отличные от всех, которые Джейс видел раньше. Он не мог по сей день сформулировать, что конкретно в них его беспокоит; их резкая, невероятная подвижность, их сложный цвет и рисунок, или то, что они скрывали под собой, всегда знающие и оттого невероятно печальные? – Сколько тебе лет? – Джейс спросил напрямую. – Сто сорок. – Беззлобно отмахнулся Виктор и выдохнул дым. – Понял. Джейс осознавал, что ему не ответят. Во всяком случае, не теперь. Он пытался без особой надежды – просто проверял, насколько в Викторе возрос уровень доверия. Было бы глупо предполагать, что хоть немного. Но ведь и Джейс мало что знал. Из разговора с Хаундом он смог почерпнуть: Виктор нужен и ему. Речь шла о синтезе. Маркус был прав? Все-таки, он был прав? Но Джейс уже не мог доверять словам Маркуса так, как раньше. Виктор упомянул налоксон – это лекарство, не наркотик, применяется в том числе для заместительной терапии. Ну, да, а еще через него при должном навыке можно синтезировать морфин. Что это, просто злая шутка? Если еще утром фигуры на этой шахматной доске были расставлены хоть в каком-то порядке, то теперь лежали беспорядочной грудой. Джейс не знал, что ему думать, и не знал, следует ли ему думать вообще – кажется, у него плохо получается. Мама, кажется, что-то говорила по этому поводу, но Джейс уже не мог вспомнить, что. Сегодняшний поход оказался, против вчерашнего, очень удачным, но он не чувствовал по этому поводу никакой радости. По идее, должен был, но никак не мог себя заставить. Внутренне Джейс будто вернулся к какой-то зыбкой исходной точке. Как забавно получается: чем больше ты знаешь – тем меньше ты знаешь. Ему лгал Виктор, ему лгала Грейсон, ему лгал Маркус, – ох, очевидно, Маркус это делал, – и Джейс не мог понять, с какой ложью ему следует смириться. Без нее совсем, наверное, теперь никак не обойтись. Джейсу хотелось бы, но… Джейсу много чего хотелось: чтобы работа была работой, а не битвой, и чтобы Маркус как-то объяснил ряд своих действий, – да в конце концов, как он узнал об убийстве Марго до сообщения в полицию? – и чтобы Виктор был обычным человеком, с которым можно говорить. Не по делу, просто так, не выуживая случайными обрывками случайные части его жизни. Джейс хотел знать, сколько ему лет, и также он хотел знать, что ошибается и что все неправильно понял. Виктор сейчас был очень тихим. То есть, громким он не был никогда, но Джейсу вдруг показалось, будто бы Виктора нет сейчас с ним, есть только мутная, непроницаемая оболочка. Виктор даже шевелился: то смахивал пепел с сигареты, то подносил ее к холодно белому рту, то опускал вновь. Не значило, что Джейс не видел, как он смотрит – одновременно и в пространство, и себе в голову. – У тебя проблемы, Вик? – Спросил Джейс, заранее зная правдивый ответ. Конечно, у Виктора проблемы, Хаунд объяснил это достаточно доходчиво – плохо, что большая их часть возникла от присутствия Джейса. Если человеку есть, за что отвечать, то он должен это делать перед законом; суд Линча никогда не бывает хорошей идеей. Особенно, если этот суд ведется прожженым контрабандистом, преступником до мозга костей. Забавно, что Хаунд совсем не выглядел тем, чем являлся, но здесь ведь многие так. По наркоману сразу видно, у них все написано на лице, а вот с более крупной рыбой всегда сложнее. – Это? Это не проблемы. – Виктор покачал головой. На его загривке лежала тяжелая тень. – Я могу как-то помочь? – Спросил Джейс. – Ты даже не знаешь, с чем. – Так расскажи. – Устало предложил Джейс. – Есть проблемы или нет, – Виктор поднял голову, выдохнул в небо, – это в любом случае не твоя забота, сэр Адвокат Дьявола. Что думаешь делать с Маркусом? Там ведь теперь непонятно. – Думаю, зайду к нему еще раз. Надо только понять, как это сделать. Впрочем, если Джейс смог один раз, то сможет и второй – он не будет продолжать, не получив ответов. Ему нужно, ему жизненно необходимо объяснение. Похоже, здесь в самом деле можно доверять только себе. Впрочем, у Маркуса неплохие шансы – он не идиот, это Джейс знал, и он вполне мог обзавестись сторонними источниками информации заранее. Верил ли он в то, о чем думал? Как будто бы, проще не верить ничему. Так Джейс, конечно, тоже не мог. Город опускался плечи, дышал на пальцы вечерним холодом. В небе снова ни одной звезды. Джейс смотрел на угловатые тени крыш, распростершиеся над их головами. Как будто бы они с Виктором сейчас стояли на дне высохшего колодца. Мир был сделан из воздуха, холодного камня и кусочка ночной синевы. Такая мерзкая вещь – подозрения. Как пятно грязи или крови на свежей одежде, они выделяются и не дают тебе жить спокойно. Если смотреть на мир сквозь мутное, исцарапанное стекло, то он тоже будет похож на чувство подозрения – не знаешь ведь, как то, что перед тобой, выглядит на самом деле. Уже зажгли фонари, но светлее не стало. Такой вечер, что почти ночь – густой и глубокий, непроглядный. Джейс посмотрел на собственную руку и увидел только ее очертания. Виктор погасил сигарету о стену, точным броском отправил фильтр в мусорное ведро. – Я на машине. – Сообщил Джейс. – Тебя подбросить? – А? – Виктор поднял голову, сощурился. – Нет, не нужно, спасибо. Автобусы еще ездят. – Почему? Мне не трудно, правда. – Я… Я не домой. – В “Последнюю Каплю” тоже могу, если тебе нужно вернуть фонарь. – Джейс понимал, что, наверное, звучит навязчиво. В конце концов, они с Виктором – не друзья. Такая нелепость, если подумать; за эти дни они пережили вместе больше, чем иные проходят за годы, но все еще не друзья. Случай свел их вместе, случай и необходимость. Джейс не хотел думать о том, что будет дальше. Что-то же будет, правда? Всегда что-то есть. После смерти звезды остаются туманности, остаются детали, из которых получаются потом новые звезды и даже планеты. Что останется после них с Виктором? Джейс знал, точно, что на его жизнь это повлияет, а каким это останется в памяти Виктора? Просто помаркой на полотнище его жизни, досадной прорехой, которую нужно залатать? Джейс хотел бы спросить, но не стал. Виктор ему не ответит. – Напиши мне, как и что, ладно? – Сказал Виктор, когда они расходились на перекрестке. Он снова вывел Джейса на короткую, толстую улицу – ту, с которой они сегодня начали. Теперь она горела огнями вывесок, слепила фонарями. Здесь, в отличие от странного места, где они только что были, жизнь только начиналась. Что это за бар, в который никто не ходит после десяти вечера? Что у них там, санитарный день? – Конечно. Спасибо. Джейс долго смотрел ему в спину, вытянутую, как игла – Виктор всегда старался держаться прямо, будто бы ему это добавляло видимости. Когда беспокоился и переживал, то наоборот прятался, сворачивался в колючий комочек, как еж. Виктор был интересным, правда, Джейс все еще на этом настаивал – как человек, не как безликая загадка, которую нужно раскрыть. Сначала он смешался с толпой, потом вовсе растворился в вечере, ловкий, как тень. “Вы все не там ищете”, Виктор сказал Джейсу утром, и почти улыбался тогда. Что-то неочевидное, какая-то ошибка, которую допускают все. Он вернется к этому, Джейс подумал. Чуть позже. Он доехал до дома без проблем, заставляя себя не думать. Постоянно чесался нос, хотелось вытереть лицо. В квартире было темно и прохладно – снова забыл закрыть окно. Ключи Джейс кинул на дурацкий столик у входной двери, чтобы сразу же о них забыть.Только переступив порог, он почувствовал, насколько, оказывается, сильно устал. Устал так, что это почти ничем не выражалось физически – разве что, немножко ныла рука; она в последнее время часто валяла дурака из-за погоды. Джейс не обращал на нее внимания. С головой было сложнее: мозг чувствовался стянутым, высушенным, как кучка старого тряпья, слишком долго лежавшая на солнце. Джейс потер ладонью лоб, но это не помогло. Не помог душ, – соскрести с себя день было не так-то просто, – кофе тоже оказался бессилен, даже при учете мятного сиропа, который когда-то зачем-то притащила Кейт. Конечно, Джейс сказал себе отложить мысли на завтра, но это ведь было совершенно невозможно. На диване были разложены страницы дела, те, что с рукописными заметками. Джейс собрал их, положил кучкой на подлокотник. Не сегодня. Открыл ноутбук, переглянулся с лосями на фоне рабочего стола, загрузил на диск сегодняшние фотографии – чтобы не потерялись. Решил попробовать обвести пятно, но курсор вел себя ужасно; соскальзывал и дрожал, поэтому линия выходила похожей на согнувшегося, жирного червя. Джейс понял, что не быть ему художником, но еще некоторое время упрямился. В конце концов, получилось вполне удобоваримо – видит Бог, от руки чертить проще. К половине одиннадцатого Джейс вспомнил, что надо бы сообразить чего-нибудь на ужин, и честно закинул в кастрюлю рис в пакетах для варки. Соображать что-то сложнее настроения не было. Маркус, Джейс подумал, глядя в чернеющий проем окна. Он до сих пор в следственном изоляторе, а там уже, наверняка, отбой. Сегодняшний день не шел из головы, и заниматься обычными делами казалось невозможным, невероятным, почти преступным. Он столько всего узнал, и большая часть информации его не обрадовала – конечно, а как еще? Организованная группировка – не воскресная прогулка в парке. Как глубоко эта дрянь пустила корни, от Хаунда до Грейсон, от Маркуса до Виктора. Кто из них – часть целого? И как понять, где искать? Виктор был прав, на сто процентов, абсолютно прав; они нашли очередное место обнаружения, – в данном случае, тела фрау Марго, – не место убийства. Ах, черт, он должен был догадаться давно; еще когда Стэб сказал про следы волочения. Впрочем, кто мог знать, что тащили тело? Снова пришло в голову слово “демонстрация”. Де-мон-стра-тив-но. Кажется, Джейс когда-то об этом уже думал, еще в той, другой жизни, когда Маркус был на свободе, а Грейсон виделась всего лишь обычным начальником. Виктор тогда еще не появился в жизни Джейса, а Кейт не водила дел с наркоманками. Черт, как давно. Несколько недель назад – целая жизнь. В любом случае, Джейс решил, нужно было оставить это конкретное тело в этом конкретном месте. Значит, и в местонахождении Хака был смысл. Декарда, – он теперь знал, – подкинули в подъезд нарочно. Кому и зачем – вопрос, на который у него пока находилось ответа. Говоря, Скар означил его или ее, как “командира”, но кто командир Скару? Очевидно, что Хаунд, но было бы странно, учитывая его прямое присутствие, говорить о нем в третьем лице. Можно ли вообще напугать Хаунда трупом? Подумав немного, Джейс потянулся за записной книжкой. Все это нужно было разложить по полочкам, обдумать, – безумие, наверняка он опять что-то упускает, – структурировать; тогда, возможно, найдутся потерянные ответы. Сумерки, все их виды и оттенки, затекали через окно в комнату и рассаживались по углам. Свет с ними не справлялся – Джейс придумал, будто бы из темноты на него смотрят сотни глаз. Они чего-то ждали, но совершенно нечего было им предложить. Хотите кучу загадок и отсутствие решений? Чем глубже становился водоворот темноты, тем меньше Джейс боялся. Человек, как известно, способен ко многому привыкнуть, а раз предлагаемые обстоятельства не радуют, то и бояться их не следует. Если делать то, что умеешь, то наверняка хоть немного да выйдет. В конце концов, он же не один. Пускай сейчас с ним был всего лишь Виктор, – эфемерный, временный Виктор, – это уже не одиночество. “Нет ничего более постоянного, чем временное”, говорила мама, но Джейс отмахнулся от этой спасительной мысли. Велел себе не вспоминать. Слова Виктора иногда бывали такими тяжелыми. Интересно, чем он сейчас занимается. Джейс на всякий случай проверил, был ли Виктор в сети – да, в последний раз восемь часов назад. Химик до мозга костей, у него даже на фотографии страницы стояла какая-то формула. Он сказал, что поедет не домой, но Джейсу, в конце концов, не должно быть никакого дела до чужой личной жизни. Он отложил телефон. За окном зашумел дождь, тоскливо завизжал ветер – совсем как собака, потерявшая хозяина. Крупные капли ударялись о стекло и подоконник, и под этот ритм Джейс почти заснул – как был, за раскрытым ноутбуком, под его холодным, белым светом. В этом странном полусуществовании ему виделось что-то мягкое, теплое, темно-рыжего цвета. Была густая, красивая шерсть, влажный мягкий язык и пушистый хвост. Острые неровные зубы вежливо кусали его ладонь. В реальность его вернул звонок. Черт, Джейс подумал, где-то он уже это видел – достаточно часто, чтобы понимать, что звонки здесь не сулят ничего хорошего. Он уже говорил так, да? По-настоящему он удивился лишь когда понял, что звонила Грейсон. В горле предательски пересохло, от отвращения и моментально напавшей тревоги. В голове что-то треснуло, когда он нажал на иконку ответа и, насилу заставляя связки смыкаться, спросил: – Да? – Я снова извиняюсь за неурочное время. – Сухо ответила Грейсон. – У нас выезд. Кажется, твой профиль. Джейс свел брови. Сердце в груди заколотилось громко, четко. Его давно уже не привлекали ни к каким следственным действиям – ничего странного, учитывая, что у Грейсон он в опале. От мыслей было трудно дышать. Все тело захватило непривычное, тягостное чувство, будто бы все мышцы разом отказались служить – Джейс ощутил себя одновременно и неподъемным, и не имеющим веса. Под языком встряла горькая сухость, – похожая случается утром после чересчур весело проведенной ночи, – и говорить стало сложно. Джейс, конечно, знал, что удивляться не стоит. Похоже, его не хотят упускать из виду – так начинался незавидный путь Маркуса. Повторять его не хотелось – у Джейса только начало хоть что-то получаться. За окном шумел и заходился истерикой дождь. Монитор ноутбука мигал бесстрастно белым, простуженным цветом. – Куда нужно подъехать? *** Когда Джейс подъехал, отряд был уже наготове. Среди знакомо незнакомых ребят он заметил ярко-синюю макушку Кейт. Приветственно махнул рукой, Кейт махнула в ответ. Подобные операции она называла “влетаем и вяжем”. Еще здесь был Стэб с командой из двух сонных криминалистов и, собственно, Грейсон. Джейс, стараясь выглядеть очень естественно, подошел ближе: – Что случилось? – Он спросил. Грейсон, тоже очень естественная, поджала усталые губы: – Получили наводку на притон. Около двадцати человек, навскидку – ни одного трезвого. – А почему наша группа? – Потому что это по нашему делу. Скажу отряду, что мы можем начинать. И на что он надеялся. Подобные задержания были Джейсу также привычны, как и остальным, здесь присутствующим. Кажется, сегодня придется работать полночи. В Дрездене для этих случаев они с Сейло, как соседи по кабинету, завели себе раскладную кровать, чтобы спать по очереди. Интересно, здесь так делают? Джейс смотрел, как отряд ровной вереницей направляется к зданию. Это место, – какой-то, кажется, ночной клуб, – было расположено недалеко от “Последней Капли”, что уже пробуждало в нем нехорошие, угловатые чувства, и снаружи выглядело похоже – такая же подвальная дверь с оградой и козырьком. Грейсон осталась снаружи, Джейс тоже. Стэб с друзьями стоял чуть поодаль – в его руках, пока не скрытых перчатками, Джейс заметил включенный телефон. Отвел было взгляд, но вдруг заметил то, чего никак не ожидал: сонная флегматичность слетела с лица Стэба, как что-то ненужное – теперь он тревожно вглядывался в пустоту, вытягивая длинную шею. Джейс не успел сформулировать по этому поводу никакого вывода, потому что Грейсон подозвала Стэба к себе, а потом отвела его в сторону. Джейс проводил их взглядом, – разумеется, отошли от него подальше, – но по виду не смог определить, о чем конкретно они теперь вели разговор. Темнота мешала, ее разгонял только резкий свет машинных фар – четыре желтых луча. Под ребрами было очень неспокойно, и будто кровь в жилах немного запуталась в направлении, не зная, куда ей сейчас следует течь. Дождь закончился также быстро, как начался, даже промокнуть не успели, и теперь о нем напоминали только влажные отблески угольно черного асфальта. Над входом в здание мигала закованная в металлическую клетку лампочка, искрился помятый металлический козырек. В конце узкой, сдавленной домами улицы, стоял одинокий, согнувшийся, как горбатый старик, фонарь. Людей выводили по одному – кто-то выходил сам, кого-то пришлось вести. Грейсон была очень занята, отвлекая Стэба, поэтому отряд не очень справедливо решил, что временно ситуацию контролирует Джейс – конечно, они ведь не знали. Джейс понимал: у него есть не больше пяти минут одиночества, но все равно подошел ближе, напомнил оцепить вход – и полицейскими, и лентой. Людей сгоняли к израненной рисунками стене. Кейт вытащила, держа под плечи, совершенно невменяемого паренька. Из полураскрытого рта у него текла струйка белой слюны, огромные зрачки заполнили радужную оболочку, худые измученные руки разбивало крупным тремором. Его лицо было красным от язвочек и гнойников, под верхней губой недоставало резца. Он пытался что-то сказать, но выходило лишь несвязное, гортанное мычание, а потом вдруг дернулся – Кейт не было сложно его удержать: – Да стой ты… – Начала она, но причина сопротивления оказалась прозаичной: секунда, и парня начало выворачивать на асфальт полупрозрачной, пенистой желчью. Джейс забеспокоился: надо передать медикам, передозировка налицо. Пока парня пихнули к остальным, к стене, где уже собралась приличная компания. Человек десять, и Грейсон оказалась права – ни одного трезвого. У всех одинаковые огромные, невидящие зрачки. У кого-то голова болезненно склонена набок, кто-то пытается удрать, но дежурные каждый раз оказываются быстрее, кого-то поддерживают под локти – сборище живых мертвецов. У одной девочки, совсем подростка, почти не было волос. – В машину. – Джейс сказал уже знакомому пожилому обермейстеру Гарольду. Этим ребятам нечего делать здесь, на улице. Разберутся в отделе. Он хотел уточнить, забрали ли невменяемого медики, но не успел. Раздался очередной стук – дверь ударилась о железный косяк, – и краем уха, посреди чужих разговоров, шума ветра, протестующих выкриков особенно ретивых задержанных, Джейс услышал: – Верни мне трость, пожалуйста. Очень тихое, очень твердое – по-настоящему твердое, эта звонкая, длинная, горловая “эн”. Джейсу стало очень холодно. Загорелись только кончики ушей. Он чувствовал, оборачиваясь, как друг о друга трутся шейные позвонки. Он не хотел смотреть назад – эта необходимость пробила насквозь реберное гнездо. Усилие было несоизмеримым. Первое, что он увидел – трогательную, маленькую родинку на острой скуле, на нее попал мгновением луч фары. Потом – мягкий беспорядок волос. Потом, только проблеском, глаза. Виктора вел, заломав ему руку за спину, какой-то не вполне знакомый полицейский. Толкнули к стене, ко всем. Виктор оперся о нее острым локтем, посмотрел исподлобья, из-под нависшей тенью на лицо челки – острый, пронзительный взгляд. Джейса он не замечал. – Этот, вроде, трезвый. – Сообщил не вполне знакомый полицейский Джейсу. В ладони он сжимал хорошо знакомую металлическую трость с темно-бордовой рукоятью, но не догадывался повернуть медное колечко. – Сопротивлялся. – Отдай ему трость. – Сказал Джейс. – Сейчас разберусь. Он не ощущал себя – уже не мог ощущать ничем, кроме пенящегося, бугристого нагромождения мыслей. Виктору отдали трость, и только тогда Джейс смог подойти ближе и за локоть выдернуть его из пахнущей кислотой и потом толпы. Вышло грубовато – Виктор пошатнулся, а Джейс впервые почувствовал, что этот крошечный человек что-то весит. – Привет. – Джейс ему сказал. Виктор смотрел на него, – впервые, – испуганно. По-настоящему, до самого дна рыжих, ясных глаз. – Привет. – Он ответил, очень неловко, и попытался освободить руку. Джейс не отпустил. Хрупкое, напряженное предплечье под его пальцами дрожало, разве что, от холода. Джейс вглядывался в чужие зрачки внимательно, до рези в своих: – Что все это значит? Что ты здесь делаешь? – А ты? – Бесстрашно уточнил Виктор и выстрелил взглядом влево. Он быстро смог совладать с собой, и теперь, видимо, пытался сделать вид, что не происходит абсолютно ничего дикого. Но Джейс ведь видел. – Я работаю. Он видел, как Виктор смотрелся здесь – насколько отвратительно, неправильно это все было. В темноте было сложно разглядеть даже собственную ладонь, но лицо Виктора Джейс видел. Также ярко, как чувствовал пальцами его сбивчивый, задыхающийся пульс. – Не поверишь, я тоже. – Сказал Виктор все еще в сторону, и впервые за все время их знакомства Джейсу хотелось насильно заставить его перевести взгляд, встряхнуть за плечи или дернуть за острый подбородок – ничего, если порежется. – В самом деле? – Джейс, – Виктор дернул взъерошенной головой, – послушай, я понимаю, как это выглядит. Не очень, да, ясно, но… Я могу объяснить. Одну вольность Джейс, все же, себе разрешил – закатать рукав черного свитера. Виктор не сопротивлялся, но смотрел, не мигая. Рука, от кисти до худого плеча, была чистой, нездорово белой – возможно, так казалось в темноте. Крупный, острый сустав локтя, на запястье хорошо прощупываются вены. Она чувствовалась совершенно гладкой – не было волос, только какая-то мягкая, едва заметная поросль. – Джейс, я трезв. – Виктор сказал очень аккуратно, убеждающе, будто бы гладил его по голове. – И я могу объяснить. Джейс вернул рукав на место, как был, резко потянул его к запястью: – Объяснишь в отделе. Ох, Виктор изменился мгновенно, снова. Джейс увидел, как его зрачки ударились о стенки радужной оболочки, и как растерянно, нервно приоткрылся маленький рот: – Погоди… Погоди, ты даже не представляешь, насколько это плохая идея. “Мы не друзья, ведь так?” – то, что Джейс хотел ему сказать. Он путался в этом электрическом воздухе, вяз в нем и никак не мог выбраться. Ему было отвратительно. Не мог представить, каково Виктору. Если он трезв, чего ему бояться? Но он смотрел так, как смотрит затравленный зверь. Затравленный зверь, еще готовый драться: под толщей панического, суетливого отчаяния, – что делать, что делать, что делать? – различался вызов. Смелость смертника. Откуда это в нем? Глядя на Виктора, Джейс начинал чувствовать свои глаза. Чувствовал, как внутри раздуваются капилляры, как оболочка давит на склеру, как они трутся о веки. Холодели виски, а лоб был объят гневным жаром. Вот так вот, значит? Что ты забыл здесь, Виктор, черт возьми, что ты здесь забыл? Контролировал процесс? Работал? Дьявол раздери, что ты здесь делал? Он не был похож на зависимого, и – какой гадкий парадокс, – это теперь играло не в его пользу. Джейс, кажется, мог слышать, как чужое сердце разбивалось до крови о тонкие ребра. – Отстань от человека. Стэб вырос из ниоткуда. Он был соткан из темноты, выдавалось только бесстрастное, бесцветное лицо. Он был меньше Джейса, но сил у него хватило, чтобы освободить Виктора. Джейс услышал тяжелый, облегченный вздох. Стэб смотрел еще секунды три, очевидно, ожидая возражений, и у Джейса они нашлись: – Он из задержанных. – Он со мной. Джейс растерялся, откровенно и честно. Пламя возмущения погасло в нем также быстро, как появилось, когда он увидел, что Виктор начинает тактическое отступление – на Джейса он больше не смотрел. – Я разберусь. – Добавил Стэб. Джейсу придумалось, что выглядел он при этом почти сочувственно – настолько, насколько Стэб способен демонстрировать нечто такое. Он очнулся окончательно, когда оба отошли на порядочное расстояние – две тонкие тени тянулись из-за ближнего угла здания, одна повыше, другая поменьше. Джейс делал вид, что занят, когда подходил ближе. – … Извини еще раз. – С Виктором Стэб говорил почти как живой. – Неувязочка. – Да нормально. Я думал, он меня убьет. – Виктор не жаловался, а констатировал факт. Заглянув за стену, Джейсу видел, что Стэб держит ладонь у него на плече. – Я тоже. Взвился, понимаешь ли, рыцарь. Не водился бы ты с ним, а? Для профилактики. – Разберусь, с кем мне водиться. – Ответил Виктор очень мягко. – Ты скоро заканчиваешь? – Часа полтора, не больше. – Я могу подождать, если что. Хочу есть, как зверь. Джейс не знал, что ему думать по этому поводу, потому что Виктор разговаривал со Стэбом легко, как с хорошим приятелем. – Отлично. Та забегаловка имени Сесила еще работает? – Куда денется. – Кстати, о работе… – Стэб прочистил горло. – Как оно? Джейсу вдруг очень захотелось присутствовать в этом разговоре открыто – позволить себе этого он, разумеется, не мог. Он мог только прятаться, снова, и снова как крыса в норе. Виктор ничего не ответил, и с такого ракурса Джейс мог видеть только его освещенный тонким росчерком луны крупный профиль. Пару секунд не происходило ничего, а потом Виктор полез в карман и достал оттуда маленькую стеклянную пробирку. В ней плескалась, на самом дне, темно-сиреневая, масляно жирная жидкость. – Больше там нет, – Виктор сказал, – я проверил. Пробирка перекочевала к Стэбу. – Ты гений. – Сказал он. – Напиши, где будешь ждать. – Где-нибудь подальше, а то опять поймают. – Нужен ты кому-то. Виктор добродушно фыркнул: – Никаких тебе больше “Монстров” в больнице. – Предатель. Джейс посмотрел на две вытянутые тени – одну повыше, другую поменьше. Вот оно, значит, как. Виктор здесь по просьбе Стэба, а Джейс на него накинулся. Зря ли? Он не знал, до сих пор, кто такой Виктор, и не знал, до сих пор, кто такой Стэб. Сколько всего еще он не знает? И что чувствовать по этому поводу? Была ночь. Она почти приблизилась к своей середине. Звезд не появилось, была только Луна – огромная, полная, круглая, как слепой белый глаз. Джейс встретился с ней взглядами прежде, чем спуститься к тяжелой железной двери.