Когда все рушится

Спустя несколько дней, гостиная выглядела почти такой же, но что-то изменилось. Может, в воздухе висела тишина, слишком тяжёлая для января. Может, это было в Ллойде — в том, как он спал, поджав колени, будто защищаясь от чего-то, чего не мог назвать. Экран телевизора мигал кадрами старого чёрно-белого фильма, и его голубоватые отблески скользили по лицу Ллойда, подчёркивая тени под глазами. Он выглядел уставшим, даже во сне. Слишком хрупким, слишком открытым, как будто его сердце лежало на поверхности, незащищённое. Рия стояла в дверном проёме, её силуэт почти сливался с темнотой коридора. Её пальцы сжали косяк двери, пока она смотрела на Ллойда. Его грудь медленно поднималась и опускалась, дыхание было тихим, но неровным, как будто даже во сне он не мог полностью расслабиться. Рия знала, что он думает о ней, даже сейчас. Знала, что он надеется. И это знание резало её острее, чем она ожидала. Она шагнула вперёд, бесшумно, как всегда. Подошла к дивану и остановилась, глядя на него сверху вниз. Его рука свисала с края, пальцы чуть подрагивали, будто ловили что-то невидимое. Рия наклонилась, взяла плед, лежавший на спинке дивана, и осторожно накрыла его. Её движения были точными, но в них было что-то мягкое, почти непроизвольное, чего она сама не заметила. И тут Ллойд шевельнулся. Его пальцы, всё ещё тёплые от сна, поймали её запястье — не сильно, но с какой-то отчаянной нежностью, как ребёнок, боящийся, что его оставят. Рия замерла, её дыхание на миг сбилось. — Не уходи, — прошептал он, не открывая глаз. Его голос был хриплым, пропитанным сном и чем-то ещё — страхом, болью, которые он не умел скрывать. — Останься хоть немного… Она не ответила. Её взгляд упал на его руку, на то, как его пальцы, тонкие и чуть дрожащие, держали её. Внутри что-то сжалось — знакомое, но ненавистное чувство, которое она всегда гасила. Ллойд нахмурился во сне, его губы шевельнулись снова. — Я не выдержу ещё одного… — пробормотал он, и его голос надломился. Он не сказал имени, но Рия знала, о ком он говорил. Она. Та, что была до неё. Та, что разбила его, оставив шрамы, которые Рия видела каждый раз, когда он смотрел на неё слишком долго. Она опустила глаза, её губы сжались в тонкую линию. — Я не она, — сказала она тихо, почти машинально, словно слова могли отгородить её от того, что она чувствовала. Её голос был холодным, но в нём дрожала едва уловимая нота — неуверенность, которую она тут же подавила. Ллойд не ответил. Может, он не услышал. Может, не хотел слышать. Его пальцы слегка сжали её запястье, но потом разжались, и его рука бессильно упала обратно на диван. Он спал, или притворялся, или просто не мог заставить себя проснуться и встретиться с её взглядом. Она хуже, потому что знает, что делает. Знает, что эта близость — часть плана, часть игры, которую она затеяла. Но каждый раз, когда она смотрит на него, когда он зовёт её во сне, игра становится всё тяжелее. Всё опаснее. Рия выпрямилась, стоя над ним, и в этот момент свет от телевизора мигнул, осветив его лицо. Она почувствовала, как её горло сжалось, и отвернулась, не позволяя себе задержаться. Она ушла в темноту коридора, её шаги были бесшумными, как всегда. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, и гостиная снова погрузилась в тишину, нарушаемую только шёпотом телевизора и дыханием Ллойда. Рия знала, что всё идёт по плану. Знала, что она контролирует ситуацию. Но в груди всё равно было глухо, неспокойно, как будто что-то внутри неё начало трещать по швам. *** Два зимних месяца пролетели незаметно, как тихий снежный вихрь, обволакивающий монастырь своим холодным, но свежим дыханием. За это время между ниндзя и Рией установилась своя неписаная рутина — насыщенная, живая и порой наполненная легкой теплотой, которой она старалась не замечать. Зима принесла с собой много радостных моментов. Когда наступил день рождения Кая, вся команда собралась в гостиной, украшенной гирляндами и мерцающими огоньками. Рия аккуратно положила на стол свой подарок — нарисованный портрет Кая, который вызвал искренние улыбки и благодарность. В тот день они смеялись, дурачились и играли в снегу, бросая друг в друга снежки, лепя снеговиков и устраивая маленькие забеги на заснеженных тропинках вокруг монастыря. Каждый вечер, когда шум стихал и тишина наполняла дом, Рия усаживалась в своем углу с черным блокнотом — верным спутником этих холодных месяцев. Она тщательно записывала все детали прошедшего дня: разговоры, наблюдения, эмоции, даже мельчайшие жесты и взгляды. Это был её способ держать контроль над ситуацией, не терять цель из виду. Постепенно ниндзя начали доверять ей больше. Смех за общим столом становился искренним, совместные тренировки — легче, а её советы — всё чаще принимались всерьёз. В их взглядах уже не читалась прежняя подозрительность, а сама Рия ловила на себе тепло, которое, казалось, не должно было к ней проникать. Но с этим доверием что-то менялось и в ней самой. Иногда, когда вечером она закрывала блокнот, в её взгляде мелькала небрежность — небольшая трещина в броне. Невольно, как сквозь лёгкий туман, Рия начинала забываться. Тепло и смех, которые должны были оставаться для неё лишь инструментом — вдруг становились чуть ближе, чем следовало. И в этом скрывалась опасность, которую она ещё не осознавала. В конце каждого месяца, когда ночь была особенно тёмной и холодной, в комнату Рии тихо появлялась Харуми. Она была словно тень из прошлого, появляясь бесшумно и всегда с одинаковой просьбой — отчёт. Рия аккуратно докладывала ей обо всех событиях, передавала подробности, словно ценные крупицы информации. Харуми слушала спокойно, иногда перебивая своим холодным голосом, задавая вопросы и каждый раз повторяла, словно молитву: — Любовь — слабость, Рия. Запомни это. Её слова звучали как приговор, и в них не было ни капли злости, только холодная, безжалостная правда. Каждый раз она напоминала, что привязанности губительны, что сердце — уязвимое место, и что нельзя позволять себе слабеть. Тем временем отношения Рии и Ллойда развивались, приобретая свою особую, тихую глубину. Они всё чаще выбирались вместе в старую обсерваторию — место, где время словно замедлялось, а звёзды рисовали на ночном небе безмолвные картины. Вместе они смотрели фильмы, сидя близко под одним пледом, и иногда ночь заканчивалась тем, что Рия оставалась ночевать в одной комнате с Ллойдом — поначалу из прагматичных соображений, но с каждым разом эта близость становилась всё менее случайной. Для Рии это было очередным испытанием — балансировать между холодной маской и теми редкими моментами, когда тёплое человеческое чувство прорывалось сквозь стены её контроля. И где-то там, в тени, всегда оставалась Харуми — напоминание, что слабость недопустима, что любовь — это ловушка, из которой нет выхода.