Косатка (Orcinus orca)

***

      Сокджин скользит взглядом по резным панелям из тёмного дерева, украшающим стены приватной комнаты. Воздух наполнен мягким ароматом сандала и едва уловимым запахом жасмина из чайника в углу. Бумажные фонари отбрасывают тёплый, рассеянный свет, и комната будто бы отрезана от шумного мира снаружи. Здесь время замирает. Он входит с той самой грацией, что была в нём всегда, и глубоко кланяется женщине средних лет в элегантном платье. Затем почти сразу выпрямляется, чтобы подать ей руку.       — Ах, Сокджин… — вздыхает она с лёгкой улыбкой, не отпуская его ладони. — Ни власть, ни деньги, ни даже время не властны над тобой. Всё тот же: вежливый, почтительный, безупречно воспитанный.       — Спасибо, госпожа Чон. Но вы мне льстите, — отвечает он, мягко улыбаясь. — Вы не менее прекрасно выглядите, с нашей последней встречи. Прошу вас, садитесь. Мне неловко, когда мой профессор встречает меня стоя.       Она смеётся звонко, почти юношески и опускается на подушку у низкого стола. Джин занимает место напротив, привычно поправляя рукав.       Они обмениваются вежливыми фразами, и их слова звучат легко, но в глубине Джин чувствует напряжение. Он давно знает Чон Минха — строгую, прямую, умную женщину. И она не зовет просто так, таких как он.       Джин замечает, как официант с безупречно ровной спиной расставляет блюда — тонкие тарелки кимчи, маринованную редьку, юкхве с желтком, который светится, как солнце в тумане, и, наконец, суп, пар которого поднимается в тишине, будто дыхание чего-то большого и грядущего.       — Ты, наверное, слышал, мой самый младший вернулся из Англии? — Минха делает глоток чая, и её голос звучит невинно, почти рассеянно.       Джин кивает. Конечно, слышал. Возвращение младшего Чона — не просто новость, а сигнал. На бизнес-форуме о нём шептались так же, как о будущих слияниях. Чонгук — имя, которое внесет изменения в мир бизнеса.       — Так вот, Чонгук вернулся, и мы готовим его к должности генерального директора. Но… — её губы сжимаются в тонкую линию, и на мгновение женщина теряет свою железную выдержку. — Он не спешит. Он не хочет. Праздные вечера, клубы, путешествия… Ему 26. Мы с его отцом рассчитывали передать бизнес к его 27-летию. А он… всё ещё мальчишка.       Джин молчит. Он знает, какой ценой даётся беспокойство в голосе Минха. Он чувствует, что её дрожащая рука под столом сжимает салфетку так, что белая ткань почти рвётся.       — Ему нужен кто-то сильный. Наставник. Конкурент. Человек, перед которым ему захочется доказать, что он достоин.       Она смотрит прямо на него.       А Джин, спокойно отпивая чай, замечает, как один из официантов бросает взгляд на вход и быстро отводит глаза. Тень движется за раздвижной ширмой, и он понимает: третий гость уже близко.       И подозрения внутри него становятся громче.       — Вы хотите, чтобы я подобрал для него наставника? — уточняет Сокджин, чуть наклонившись вперёд, будто стараясь сосредоточиться только на разговоре, отгоняя от себя назойливую мысль, что она может иметь в виду его самого.       Но Минха, как всегда, идёт прямо в точку:       — Нет, — её голос становится тверже, черты лица резче. — Я хочу, чтобы он учился именно у тебя. И прежде чем ты начнёшь возражать и выстраивать цепочки доводов о нецелесообразности, позволь сказать одно — этого самодовольного альфу-выскочку нужно поставить на место. Показать, что статус это не всё, что в этом мире, особенно в мире бизнеса, вес имеют мозги. Ты понимаешь, о чём я.       Сокджин молчит. Он смотрит на женщину, чьи глаза сверкают не гневом — амбицией, отчаянием, материнской тревогой. И он прекрасно её понимает. За внешним спокойствием Минха всегда скрывалась воля, способная двигать корпорации и ломать людей.       — Мне пришла в голову эта идея: попросить тебя взять его к себе в помощники. Показать внутреннюю кухню, как ты умеешь. Ты ведь знаешь, как мы с мужем тобой восхищаемся. Тем, как ты поднялся. Тем, как ты построил империю буквально из пепла. Это не лесть, Сокджин. Это признание. И, честно говоря, кроме тебя с ним никто не справится.       — Госпожа Чон… — он качает головой, массируя пальцами висок, — это может быть гораздо сложнее, чем вы думаете. Если он не хочет быть вовлечённым, все мои усилия разобьются о его равнодушие. Вы же понимаете: я могу надавить, пробудить его инстинкт альфы, вызвать азарт, даже злость, но на выходе мы можем получить противостояние. Возможно, когда он возглавит вашу корпорацию, он обрушит всё, что я ему покажу. Не из зла. Из принципа.       — Согласна, — быстро отвечает она, и в этой скорости знак, что она всё это уже просчитала. — Но мы не глупы. Он ещё не вписан в реестр наследников. Перед ним стоит чёткий набор условий, и работа с тобой — одно из ключевых. В его интересах получить от тебя максимум и при этом удержать союз. Потому что иначе он не получит ничего. Мы с отцом дали ему понять: или он учится у лучшего, или остаётся ни с чем. Сокджин усмехается, почти с уважением. Минха, как всегда, хладнокровна и стратегична. Он знает, что она не стала бы звать его, если бы у Чонгука не было потенциала. А если она видит его, значит, там есть что-то стоящее. Может, трудное. Может, опасное, но стоящее.       — Хорошо, — говорит он, и в этом слове скрыто больше, чем просто согласие. Минха сразу тянется за телефоном, набирает короткий номер. И уже через минуту за тонкой деревянной ширмой раздаётся мягкий звук шагов. Дверь плавно скользит в сторону, и в комнату входит он.              Чон Чонгук.       Чеболь в третьем поколении. Образованный, красивый, безупречно одетый. Его чёрный костюм сидит как влитой, рубашка расстёгнута на одну пуговицу ниже нормы. В нём есть то, что раздражает с первого взгляда — лень, граничащая с презрением, и уверенность, отточенная в дорогих школах и ещё более дорогих скандалах. Он кланяется. Не слишком глубоко. Ровно настолько, чтобы формальность была соблюдена. Он привык, что мир не требует от него больше.       Сокджин поднимает на него взгляд.       И в этот момент их взгляды сталкиваются.       Это не просто встреча. Это первый удар.       В глазах Чонгука лёгкая насмешка, вызов, который он даже не думает скрывать. Словно он знает, кто перед ним, но не признаёт авторитета. А в глазах Сокджина лёд. Выверенное спокойствие. И понимание, что этот мальчишка, с его скучающим видом, может стать самой интересной и самой опасной задачей за последние годы.       Молчание тянется долю секунды, но в этой доле уже заложена вся будущая война.

***

      Чонгук приходит раньше, чем ожидалось.       Слишком рано, особенно для человека, которого описывали как ленивого, избалованного и равнодушного к корпоративной этике. Сокджин не ждёт его в офисе до полудня, а когда открывает дверь на часах девять и в его кабинете уже кто-то есть. Он замирает на мгновение. Не от удивления, а от раздражения. Потому что Чонгук расхаживает по комнате, как будто она принадлежит ему. Не торопливо, с той самой расслабленной самоуверенностью, которую ненавидят все, кто сам всего добивался.       — У вас довольно хороший вкус, — вдруг говорит он, даже не оборачиваясь. Чон стоит у стены, рассматривает картину в позолочёной раме — редкий холст, подарок одного японского инвестора. Но не картина интересует его, конечно. Это демонстрация. Сокджин не отвечает. Он не любит дешёвые попытки установить контроль. Он проходит к столу, нажимает кнопку связи.       — Со Ён, пригласите Мин Юнги. Пусть спуститься ко мне.       — Да, директор, — раздаётся в ответ.       Чонгук скользит взглядом по нему, но Сокджин всё ещё не удостаивает его даже полуулыбкой. Он занят. Он мыслит. Он просчитывает. Юнги. Его бывший помощник, самый способный из всех. Он покинул пост, как только нашёл своего истинного. Сокджин не удерживал. У него были правила.       Жёсткие. Циничные. Но эффективные.       Первое правило, помощник должен быть альфой. Ни омеги, ни беты, только альфы.       Второе, его возраст. Примерно одинаковый с Сокджином. Чтобы понимать друг друга. Чтобы видеть, слышать, чувствовать одинаково.       Третье и главное, никакой семьи. Никакой любви. Только работа. Только тело, если понадобится. Никаких чувств. Он не делил свою жизнь. Он сливал бизнес и биологию. Контракт на работу включал и сексуальные условия. Это было выгодно, честно и всегда под контролем.       Контракт прекращался в момент, когда появлялась настоящая любовь. Когда альфа начинал смотреть не на него, а сквозь него. Как это сделал Мин. Сокджин не сердился. Он просто отпустил с благодарностью.       Теперь всё будет иначе.       Теперь в его кабинете стоит мальчик — третий в своём поколении чеболь, с руками в карманах и дерзкой ухмылкой. Его сюда подсунули, как очередное испытание или ловушку, пока неясно. Но ясно одно: его нельзя впускать слишком близко. Сокджин решает: хватит альф-любовников в должности помощников. Теперь только агентства, только контракты на ночь или на время течек. Природу не отменить, но в этом мире она должна подчиняться бизнесу. Желания в пределах установленного окна, близость — строго по расписанию.       — Господин Ким, — Юнги входит быстро и уверенно, как всегда. Прямой силуэт, чёткий голос. В его присутствии есть то, что нельзя купить уважение, выстраданное и выработанное. Сокджин кивает, не отрывая взгляда от планшета.       — Доброе утро, Юнги. Знакомься. Это мой новый помощник — Чон Чонгук. Посвяти его в суть работы моего помощника, — голос спокойный, нейтральный, как будто он говорит о смене ассистента, а не о диком звере, впущенном в его офис. Юнги оборачивается и встречает взгляд Чонгука. Тот смотрит прямо, вызывающе. Даже не моргает.       — Нет, — ухмыляется Чонгук. — Я хочу, чтобы это сделал ты, господин Ким. Сокджин поднимает глаза, и встречает эту наглую улыбку. В нём ничего не дрогнуло, но воздух вокруг как будто стал плотнее. Прежде чем он успевает ответить, раздаётся голос.       — Вы.       Он звучит как выстрел. Мин Юнги не повышает голос. Он просто встаёт чуть ближе, плечи напряжены, челюсть сжата, но от его тона у Чонгука замирает ухмылка.       — Помощник обращается к господину на «Вы», — чётко произносит Юнги, его голос ровный, но каждое слово, как остро заточенный нож. — И помощник не должен смотреть в глаза господину с вызовом. Это не арена. Это не ваш семейный холдинг. Это — кабинет Кима Сокджина. Несмотря на ваш социальный статус, — добавляет Юнги. В его глазах ледяной контроль и искра чего-то более дикого, чего Чонгук ещё не видел, но обязательно узнает. Альфа напротив него не склоняется и не уходит в сторону. Он защищает.       Сокджин вновь опускает взгляд в планшет. Ему не нужно вмешиваться, Юнги всегда знал, когда следует остановить других, чтобы уберечь его от лишнего. Но Чонгук, не тот, кто сдается.       — Ах, какая жалость, что я не собака, чтобы подчиняться кому-то… — произносит он тихо, почти с усмешкой, стоя прямо за креслом Сокджина, наклоняясь чуть ближе, нарушая личное пространство с намерением. Намеком. Угрозой.       Юнги делает шаг вперёд, и в нём чувствуется не просто раздражение, в нём глухое, тёплое желание защитить. Защитить человека, которого он уважает. Который дал ему возможность стать тем, кем он стал. Которого, он когда-то знал ближе, чем кто-либо. Он уже открывает рот, но Сокджин останавливает его жестом. Тонкая, изящная ладонь и всё замирает. Юнги понимает: не сейчас. Пока ещё нет.       Сжимает кулаки. Молчит. Но в его глазах пылает предупреждение. Чонгук встречает этот взгляд и усмехается. Он считает, что победил. Но он не знает, что Юнги — не из тех, кто забывает вызов. И не из тех, кто сдаётся.       Сокджин откидывается в кресле и разворачивается, чтобы встретить взгляд Чонгука. Его движение плавное, отточенное, как у человека, привыкшего держать внимание на себе и подчинять одним лишь тоном.       В его глазах нет гнева. Только сталь.       — Во-первых, — начинает он ровно, ледяным голосом, в котором нет ни намёка на эмоции, — я твой начальник. И обращаться ко мне с уважением — не просьба, а часть рабочего этикета. Я думаю, ты знаешь значение слова «этикет». Всё-таки учился в Англии. Или ты, как и большинство золотых мальчиков, заполнял присутствие деньгами родителей, а не знаниями?       Чонгук едва заметно дергается, но молчит.       — Во-вторых, — продолжает Сокджин, слегка подаваясь вперёд, — ты делаешь всё, что я скажу. Повторюсь всё. Твой график жизни, сна, еды, секса и прочих, не сильно нужных тебе сейчас потребностей, теперь подчинён мне. Каждый твой час — мой. Каждое твоё действие в рамках моих ожиданий, — он говорит тихо, но каждое слово будто холодным лезвием режет по самолюбию Чонгука.       — В-третьих, — Сокджин поднимает бровь, — твой телефон должен быть включён всегда. Повторяю: всегда. Никаких «перезвоню позже», никаких «не слышал». Я не твоя мать, чтобы выслушивать оправдания. Я — твоя система координат на ближайшие месяцы. Примитивно? Может быть. Но, как показывает практика, только так альфы твоего типа начинают думать не только пахом.       Юнги, стоящий в стороне, едва сдерживает усмешку. Чонгук стискивает челюсть от накатывающих эмоций.       — В-четвёртых, — Сокджин снова откидывается в кресле, скрещивает ногу на ногу, жест изящный, почти небрежный, — ты говоришь только по делу. Я не твой друг, не твой брат, и уж точно не тот, на кого можно срывать подростковую агрессию. Хочешь самоутвердиться сходи в спортзал. Здесь не место незрелому инфантилизму.       Он делает паузу, прищуривается, как будто изучая под микроскопом:       — И последнее. Ты не суешь свой нос в мои личные дела. Ни с намёками, ни с вопросами, ни с косыми взглядами. Этот офис — не место для твоих драм, демонстраций характера и игры в волка-одиночку. Здесь тебе не шоу на выживание.       Он медленно поднимается. Не спеша. Не для устрашения, а чтобы дать почувствовать вес своего присутствия. Альфа против него ощущает, что… проигрывает. Хоть его инстинкты и бунтуют, тело знает: перед ним не просто омега. Перед ним — Ким Сокджин.       — Госпожа Чон заверила меня, что ты согласен обучаться у меня. Значит, ты уже выбрал быть ведомым. Так веди себя соответственно. Заткнись и слушай, — холодно бросает он, а потом кивает в сторону Юнги. — И да. Я жду извинений перед Мин Юнги. Немедленно.       Он подходит ближе, почти нависает, но всё ещё говорит спокойно.       — Здесь, в этой компании, взаимоуважение — не пустой звук. Ты назвал его собакой, что уже говорит о твоей незрелости. Но ты же альфа, Чонгук, — голос становится чуть мягче, но от этого не менее опасен, — а одна из тех черт, за которую вас уважали веками, была умение признавать свою вину. Или ты не настолько альфа, как заявляешь?       Ким Сокджин смотрит на него снизу вверх и этим взглядом пронзает. В нём вызов. Но не агрессивный, а уничтожающий. Унижающий не криком, а позором.

***

      Дверь с грохотом распахивается, когда Чонгук вылетает из кабинета, будто сам воздух внутри был отравлен его гордости. Его лицо пылает, не от смущения, а от чистой, жгучей ярости. Мускулы на челюсти ходят, руки сжаты в кулаки. Он не просто зол, он оскорблён. Этот омега, этот вылизанный до совершенства Ким Сокджин посмел унизить его, альфу, при свидетелях, заставить склонить голову. Взгляд его пылает, он практически рычит, когда пересекает холл.       Следом за ним выходит Мин Юнги. Тихо, будто тень, но неизбежно. Его шаги глухие, размеренные. Спокойные до абсурда. Секретарь за столом косится на них, выпускает тяжёлый вздох, закатанные глаза, но, конечно, ни слова. Он слишком давно работает с господином Кимом, чтобы встревать в драмы между альфами и этим омегой. Чонгук резко останавливается у окна, вцепляется в подоконник так, будто хочет его сломать.       — Если будешь работать как нужно, он понравится тебе. — Голос Мина звучит ровно, почти лениво, но его тембр слишком точен, чтобы быть расслабленным. Это голос человека, который видел многое и больше не тратит эмоции зря.       Чонгук резко поворачивается.       — А ты, наверняка, его в жопу целовал, раз он заставляет меня извиняться перед тобой! — рычит он, почти выплёвывая слова. Его запах стремительно меняется, он не скрывает злость, агрессию, унижение, всё в нём кипит и ищет выход.       Юнги не отшатывается, не моргает, не двигается. Он просто смотрит на него, как на щенка, который тявкает на поезд.       — А может и целовал, тебя это не должно волновать, — его тон почти холоден. Не враждебный, просто пустой. Как будто Чонгук не стоит достаточного количества эмоций, чтобы на него реагировать. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он это сказал.       И это бесит Чонгука ещё больше, чем сама фраза.       — Хочешь ты этого или нет, тебе придётся работать, — Юнги подходит ближе, на полшага. Его глаза, узкие, темные, как нефрит в дыму, смотрят прямо в Чонгука. — А значит, тебе придётся вытереть свою обиженную альфийскую гордость и перестать вести себя как подросток на стероидах.       И Чонгук срывается:       — Ты не имеешь права со мной так говорить!       — Имею, — спокойно говорит Мин. — Потому что ты теперь — его помощник. А я тот, кто знает, как он работает, что он не терпит, и что уничтожает. Если ты думаешь, что сможешь победить Кима Сокджина напором — ты уже проиграл.       Он отступает на шаг, руки в карманах. Мин Юнги спокоен, как удав.       — Он первый, кто заставил и меня, и других альф опустить глаза. И если ты думаешь, что твоя агрессия способна сломать его, ты просто глуп, — говорит Юнги, все тем же тоном. — Знаешь, что делает его опасным? — Юнги чуть наклоняет голову. — Он не давит. Он ждёт, пока ты сам не задохнёшься в собственном желании доказать ему что-то. Пока ты сам не начнёшь пресмыкаться перед ним, чтобы он посмотрел на тебя с одобрением. Сокджин — не просто омега. Он вирус, который проникает в тебя, и ты не замечаешь, как становишься зависимым.       Он разворачивается к выходу.       — Удачи на новом месте, Чон Чонгук. Тебе она пригодится больше, чем ты думаешь.       И уходит, не оборачиваясь.       Оставляя за собой тишину, ярость и первого врага, который вошёл в разум Чонгука не силой, а унизительным превосходством.

***

      Мин Юнги оказался прав.       Чонгук работал как проклятый.       С утра до ночи, без выходных, без передышек. День за днём — он вбивал в голову десятки имён, даты встреч, специфики контрактов, предпочтения клиентов, особенности поставщиков, биографии партнёров, привычки Сокджина, цвет его любимой ручки, сорт чая, который он пил в моменты стресса, и даже частоту, с которой он морщил нос, если в помещении было слишком душно.       Самым отвратительным оказался щелчок пальцами.       Резкий, звонкий, полный превосходства, будто Чонгук не помощник, а механизм, который можно включить по сигналу. Сначала он просто вздрагивал, потом — ненавидел, теперь щелчок приходил даже во снах. Он просыпался с бешеным сердцебиением, потому что слышал этот проклятый щелчок где-то за ухом.

***

      — Ну как тебе в рабстве у Ким Сокджина? — Чимин спрашивает это с притворной невинностью, не скрывая довольной усмешки. Они сидят в баре, в привычной уютной полутемноте. У Чонгука третий бокал, он напряжён, плечи зажаты, глаза — усталые.       — Слышал, что у него дьявольский характер, — вторит Тэхён, держа в зубах трубочку от коктейля и едва не закатывая глаза. Он улыбается, но в его взгляде читается осторожность — он знает Чонгука давно и умеет угадывать, когда шутка может закончиться плохо.       Чонгук криво усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. Он делает глоток, тяжело ставит стакан на стол и обводит обоих взглядом.       — Месть — это блюдо, которое подаётся холодным. — Он говорит это с нарочитой важностью, почти пафосно, как будто выученную цитату декламирует. Но во взгляде — искреннее бешенство. Настоящее, скопившееся, набравшее вес.       И получает в ответ… смех.       Чимин хохочет, скинув голову назад, и хлопает по столу. Тэхён прыскает в кулак, закатывает глаза, наклоняется вперёд, чтобы скрыть лицо, но плечи его подрагивают от сдерживаемого смеха.       — Вам смешно? Вы, блять, мои друзья! — выпаливает Чонгук, голос чуть надломлен, но больше не от боли, а от уязвлённого эго.       — Да, но ты посмотри на себя. Тебе действительно нужен кто-то вроде него. — Тэхён, отдышавшись, всё ещё ухмыляется. — Зрелый, мудрый, конкурентоспособный…       — Безумно красивый и умный, — дополняет Чимин и подмигивает.       Чонгук моргает. Его брови взмывают вверх. Он переводит взгляд с одного на другого, будто пытается понять, издеваются они или серьёзно. Потом хмыкает, откидывается на спинку кресла.       — Красивый? Зрелый? Мудрый? — он будто пробует слова на вкус, и в каждом чувствуется сарказм. Друзья кивают в унисон, не сговариваясь. — Он заносчивый, мелочный душнила, — чеканит Чонгук, делая акцент на каждом слове. — И он обычный. Ты, Чимин, преувеличиваешь его красоту. Я видел людей красивее, поверь мне. И его верный пес — Мин Юнги, второй по списку, которому я испорчу жизнь, как только сяду в своё директорское кресло. Я уничтожу этих двоих.       Наступает тишина, а потом Тэхён не выдерживает, прыскает снова, почти фыркает, прикрыв рот. Чимин вытирает слезу смеха, хватаясь за бок.       — Ты просто влюбился, — шепчет Чимин, и тут уже смеются оба. — И злишься, потому что он даже не смотрит на тебя, кроме как на функционального ассистента. — Ты не понимаешь. Он из тех, кто может одним взглядом сделать тебя ничем, — поддакивает Тэхён. — И вот ты сидишь, блять, как школьник, и сам не замечаешь, как пытаешься заслужить его внимание.       Чонгук открывает рот… и закрывает. Он не находит, чем парировать. Он не был влюблён. Это был гнев, уязвлённая гордость, отвращение. Он не влюбился, он ненавидел.       Он… правда, ненавидел, как глаза Сокджина становились ледяными, если он ошибался. И как изредка он, не глядя, бросал в него едкое «умничай поменьше», которое обжигало сильнее крика. Он ненавидел, как выглядел Сокджин, когда переодевался в кабинете — не потому, что это было сексуально, а потому что он это делал совершенно не замечая Чонгука. Как будто тот не имел ни веса, ни запаха, ни присутствия.       — Я не влюбился. Я просто жду своего часа. — тихо, мрачно произносит Чонгук, поднося бокал ко рту. — И когда он настанет, я заставлю их пожалеть, что когда-то решили, что я просто мальчик на побегушках.       — Ким Сокджин — это косатка.       — Что? — бурчит Чонгук, откинувшись на спинку дивана. Он уже на пределе терпения: день был тяжёлым, алкоголь в крови, а разговоры раздражающие.       — Косатка, — Чимин подаётся вперёд, в его голосе странное уважение и лёгкое восхищение. — Знаешь, какое любимое развлечение у касаток? Вытащить акулу пузом вверх. В такой позиции у акулы наступает паралич, и тогда касатка просто сжирает ей печень. Понимаешь, о чём я?       Чонгук закатывает глаза.       — Он не акула бизнеса, — продолжает Чимин, не обращая внимания, — он косатка в мире акул. Величайший хищник, на вершине пищевой цепи. Хитрый. Умный. Безжалостный. И он терроризирует всех, кто попадётся под руку. Ты сейчас в его воде, Чонгук. И тебе лучше научиться плавать быстро.       Тэхён сдержанно хмыкает, кивая:       — Если ты возьмёшься за ум и начнёшь вникать в то, что делает Ким Сокджин — ты, возможно, станешь частью его стаи. А его стая — это безжалостные ублюдки. Посмотри любой выпуск Forbes. Люди, прошедшие через его школу — топ-25 страны. Сокджин не учит, он превращает.       — В акул? — язвит Чонгук.       — Нет, — усмехается Тэхён. — В косаток.       Чонгук смотрит сначала на Чимина, потом на Тэхёна. В глазах неверие, упрёк, разочарование. Он чувствует, будто его друзья только что перешли на сторону врага.       — Вы серьёзно?       — Абсолютно, — говорит Тэхён, беря со стола свой стакан. — И если уж на то пошло… Твоя ненависть к его бывшему помощнику, Мин Юнги, говорит о чём? Не о принципах. О зависти.       Чонгук почти вскрикивает:       — Зависти?!       — Да. Потому что он умеет то, — Чимин делает паузу и смотрит прямо в глаза, — что ты тоже мог бы уметь. Если бы не тратил столько сил на то, чтобы ненавидеть.       Воздух будто сгущается. Музыка в баре играет фоном, но Чонгук её не слышит. Он сидит, вцепившись пальцами в край стола, и не может поверить своим ушам. Его друзья те, кто должен был быть на его стороне, защищают Кима Сокджина. Этого самодовольного омегу. Его холодный взгляд, его ледяной голос, его чертовы щелчки пальцами, теперь в голове вперемешку с образом касатки, разрывающей акулу на куски.       — Вы двое с ума сошли, — тихо говорит он, почти шипит. — Вы реально верите, что этот сноб, этот говнюк с лицом актёра и душой садиста достоин восхищения?       Тэхён медленно поднимает брови:       — Нет. Но мы верим, что ты достоин большего, чем просто тратить свою жизнь на попытки доказать, что он хуже тебя.       Чимин кивает:       — Хочешь уничтожить его? Прекрасно. Тогда стань лучше. Не злее. Не громче. А лучше.       Чонгук смотрит на них. И впервые за долгое время не знает, что ответить. Потому что где-то глубоко в груди что-то дрогнуло.       — Скажите мне честно, — рявкает Чонгук, вставая с дивана и начиная ходить из угла в угол. Его голос срывается, кулаки сжаты. — Моя мать вам заплатила? Чтобы вы восхваляли этого… этого Ким, мать его, Сокджина, чтобы я начал внимать его бредням?! Он резко взъерошивает волосы, словно пытаясь вытащить раздражение из черепа пальцами. Глубоко выдыхает, будто борется с желанием что-нибудь разбить.       — Ненавижу вас всех.       Тэхён смеётся первым. Негромко. Улыбка у него мягкая, почти братская:       — Да ладно тебе. Я вот слышал… что он использует своих помощников не только на работе, но и в своей постели. Как тебе такое?       — И ты же у нас любишь постарше, — подхватывает Чимин с озорной ухмылкой, приподнимая брови. — Признайся, Чон Чонгук. Ты не можешь отрицать, что он выглядит чертовски горячо. Возраст ему только в плюс. Харизма такая, что у половины совета директоров потеют ладони, когда он заходит в комнату.       — Боже, вас правда подменили, — фыркает Чонгук и делает вид, что его тошнит, но лицо его краснеет.       — Ты вообще знаешь, кто пытался затащить его под венец? — не унимается Чимин, явно получая удовольствие от происходящего. — Премьер-министр национальной экономики — Сон Мин Хо. Министр иностранных дел Франции — Жан Пауло. Золотой медалист по фехтованию — О Сан Ук. Актёр Ким Дживон. Американский режиссёр Джон Смит — до сих пор называет его своей музой.       — Заткнись, Бога ради! — взрывается Чонгук, рыча и резко оборачиваясь к ним. — Вы ведёте себя как влюблённые фанатки! Это омерзительно!       — Но он ведь предпочитает спать со своими помощниками, — ухмыляется Чимин. — У тебя, друг мой, есть все шансы. — Пак Чимин! — орёт Чонгук, чуть не опрокидывая свой бокал. Чимин заливается смехом, падает боком на диван, а Тэхён прикрывает рот кулаком, но тоже сотрясается от хохота. — Я не собираюсь спать с этим дьяволом, — сквозь зубы выплёвывает Чонгук. — Каким бы он ни был… красивым. Или влиятельным. Или… — он запинается, — …каким бы он ни был. Точка.       Но их уже не остановить. Чимин подмигивает Тэхёну, тот в ответ молча достаёт телефон. Чонгук видит это движение краем глаза и в ярости шипит:       — Вы что хотите заключить пари? Как в универе? Ставка — сколько дней я продержусь до того, как поцелую босса?       — Ты сам сказал «поцелую», а не «убью»… — бормочет Тэхён, умирая от смеха.       — Заткнись! Я не играю в эту игру.       Чонгук обводит друзей полным ненависти взглядом. Но внутри что-то саднит и не потому, что они правы. А потому что… он начал видеть это сам. В эти минуты, когда Сокджин — строг, умён, холоден, щёлкает пальцами, отдавая распоряжения, как дирижёр, внутри у Чонгука шевелится что-то непонятное.       Он ещё не знает, что это, но точно знает, что хочет это подавить. Любой ценой.

***

Чонгук наблюдает, как Сокджин в конференц-зале методично разносит акционеров. Ни одного крика. Ни одной эмоции, кроме ледяной уверенности. Его голос, как скальпель: точный, беспощадный, режущий без следа крови, но с максимальной эффективностью. Альфы напротив выглядят жалко, опущенные взгляды, сжатые челюсти, вытертые лбы. А он — спокойный, собранный, грациозный.       И в голове Чонгука всплывают слова Чимина: «Он не акула. Он касатка. Величайший хищник в мире акул».       Черт возьми, это правда.       После их разговора, каким бы громким ни было его отрицание, Чонгук начал смотреть на него по-другому. В каждом движении, в каждом приказе, в том, как Сокджин держит взгляд, как ставит точку — всё это завораживает.       Слишком завораживает.       Они возвращаются в кабинет. Сокджин расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки. — Созвонись с ними и найди самого подходящего, — говорит он, передавая визитку. — И будь так добр, учти мои предпочтения. Надеюсь, это не слишком сложная задача для тебя?       Чонгук ловит этот взгляд через плечо, короткий, лениво-сканирующий, как у того, кто знает, что его желания исполнят. И исчезает за дверью, в своей комнате отдыха.       Чонгук сжимает зубы, бросает визитку на стол, усаживается за ноутбук и вбивает указанный сайт: «Rose — премиум подбор партнёров». Минималистичный дизайн, чёрно-белый логотип, и… он сразу входит в аккаунт Сокджина.       Без пароля. Без подтверждений.       Он почти слышит: «Я тебе доверяю. Но не особо».       Он скроллит. Анкета. Возраст. Доход. Интересы. И наконец раздел «Личные предпочтения». Он читает… потом перечитывает. А потом снова. И замирает.       «Партнёр должен быть хорошо сложен, с природным запахом, выше ростом, с жёсткой альфа-позицией. Не менее 18 см. Ролевые игры приветствуются, но без извращений. Только презерватив. Без меток вне течки. Возраст 27–40. Татуировки, пирсинг — допустимы».       Чонгук откидывается в кресле. Губы пересыхают. Пальцы сжимаются в кулак. Почему это так цепляет? Почему это так злит? Он чувствует, как его разобрали до костей. Его самого. Как будто он заглянул в спальню Сокджина и увидел себя… отвергнутым.       — Ты сошёл с ума, Чон Чонгук, — шепчет он, нервно утирая лоб. И всё равно продолжает. Перелистывает анкеты. Смотрит на фотографии других альф. Читает описания. Примеряет их к Сокджину.       Нет. Нет. Этот слишком дерзкий. Этот вульгарный. Этот скучный. Этот… просто не подходит.       Никто не подходит.       — Нашёл? — раздаётся из-за двери. Голос спокойный. И тогда Чонгук поднимает глаза и замирает.       Сокджин выходит, только что из душа, волосы мокрые, рубашка расстёгнута наполовину, влажная кожа на ключицах блестит. Он медленно застёгивает пуговицы, никуда не торопясь. Как будто знает, что на него смотрят.       Мир Чонгука начинает трещать.       — Нет… никого подходящего, — хрипло отвечает он, опуская взгляд. Но на экране он ничего не видит. Перед глазами всё ещё Сокджин, и мысли путаются, будто кто-то сбил настройки.       Сокджин не обращает внимания. Подходит к зеркалу, поправляет волосы, а потом, будто невзначай:       — Забудь. Я поручу это Юнги.       И отходит к столу. Снисходительный тон. Лёгкая усмешка. И что-то в этом щелкает в Чонгуке — его эго, его альфа оскорблены.       — Нет. Я завершу эту задачу, — резко говорит он. — Дайте мне ещё полчаса. Сокджин останавливается. Медленно поворачивает голову. Поднимает одну бровь.       — Как скажешь.       Чонгук остаётся один. С открытым сайтом, с разрытым нутром, с бурей в голове. И с дикой, животной злостью на то, как мало значит он для этого безупречного, холодного, соблазнительного дьявола.

***

      Чонгук даже не замечает, как проходит время. Он продолжает копаться в анкетах, но всё внутри уже давно кипит не от задач, а от засевшей в голове картинки — Сокджин, тёплый после душа, легко застёгивает рубашку, будто ничего в этом мире не может поколебать его равновесие.       В дверь кабинета кто-то стучит, и не дожидаясь ответа, входит Юнги.       — Джин, ты просил напомнить про ужин с советом директоров, — бросает он, не глядя на Чонгука. — И, кстати, я могу заняться подбором тебе партнёра. Ты же говорил, что Чонгук не справляется.       Сокджин выходит из комнаты отдыха с телефоном в руке, всё ещё подсушивая волосы полотенцем. Он лениво кивает:       — Забирай, если хочешь. Только не забудь про фильтры.       — Уже всё в голове, — отзывается Юнги и смотрит прямо на Чонгука. — Освободишь место?       Чонгук медленно поворачивает голову.       — Я ещё не закончил, — отрывисто отвечает он. Пальцы сжаты на мышке, как будто это не гаджет, а горло противника.       Юнги фыркает, чуть приподнимая бровь:       — Странно. Я думал, ты не справляешься.       — Справлюсь, — через зубы рычит он. — Мне просто нужно время.       — Время — это деньги, — усмехается Юнги. — А Джин не любит терять ни того, ни другого.       — Я справлюсь, — повторяет Чонгук. — Дайте мне ещё двадцать минут.       Сокджин смотрит на него, как будто раздумывает, а потом просто говорит:       — Делайте, как хотите. Кто быстрее, того и анкета.       И выходит из комнаты.       Как будто это не про него. Как будто ему плевать.       А Чонгуку не плевать. Он остаётся с Юнги, который усаживается на соседнее кресло и открывает планшет.       — Ты серьёзно хочешь найти ему кого-то? — спрашивает Чонгук, не отрываясь от экрана.       — Конечно. Он просит, я делаю.       Юнги говорит спокойно, почти лениво, но в каждом слове опыт и маниакальная приверженность. И это выводит из равновесия.       — А ты тоже был в его постели? — резко спрашивает Чонгук.       Юнги приподнимает голову. Смотрит на него с холодной насмешкой:       — Какая тебе разница?       — Просто интересно, — рвёт изнутри.       Юнги молчит, а потом медленно говорит:       — Да, был. И не только я. Но с тобой, Чонгук, он по-другому. Знаешь, почему?       Чонгук дёргается:       — Почему?       — Потому что ты не понимаешь, кто он. Ты смотришь на него как на цель. А он таких, как ты, перемалывает с улыбкой на губах.       Юнги закрывает планшет.       — И да, ты бесишь меня, — бросает он, уходя. — Но, чёрт возьми, я бы с удовольствием посмотрел, как ты сгоришь из-за него.       Дверь захлопывается, а Чонгук остаётся один. Перед ним экран с сотнями анкет — и пустота в груди, которая медленно наполняется ядом.       Чонгук не отдаст эту задачу. Он не отдаст Сокджина. Он сам пока не понял зачем — но не отдаст.       Проходит еще десять минут.             Экран перед глазами Чонгука давно погас, а пальцы всё ещё сжаты на мышке. В висках стучит. Воздуха мало. Всё, что он только что услышал, слова Юнги, его тон, уверенность, близость к Джину, не выходит из головы.       «Да, был. И не только я. Но с тобой он по-другому. Потому что ты не понимаешь, кто он».       Чонгук вскакивает. Резко, с шумом отодвигает стул. Проходит по кабинету круг, как раненый зверь в клетке. Потянув ворот рубашки, срывает верхнюю пуговицу. Душно. Он сжимает кулаки. Захлёбывается злостью. Что в нём такого? В этом омеге? Почему все вокруг ведут себя так, будто он бог в чёртовом костюме Armani? Почему Юнги говорит с ним снисходительно, как с ребёнком? Почему сам Джин, смотрит сквозь него, будто он временный, как кофе в расписании?       Всё кипит, захлёстывает. И в какой-то момент он бьёт кулаком по столу. Громко. Со звоном. Документы сдвигаются, ручка катится к краю. — Твою мать! — срывается с его губ. — Серьёзно?! Он даже не считает нужным запомнить моё имя, а я тут, блять, анкету ему подбираю! Да пошли вы все к чёрту…       Дыхание сбивается. Чонгук опирается о стол. Голова опущена, плечи вздрагивают. Его трясёт от злости, от бессилия, от непонятной боли, которую он не хочет называть.       — Успокойся, — звучит вдруг тихо из-за спины.       Чонгук резко оборачивается. Сокджин стоит в дверях. Теперь уже без рубашки. Только в мягких чёрных брюках, полотенце все еще висит на шее. На лице ни грамма удивления. Ни раздражения. Только… спокойствие.       И это бесит сильнее, чем всё остальное.       — Вы давно стоите? — зло спрашивает Чонгук.       — Достаточно, чтобы услышать, как ты собирался послать меня к чёрту, — невозмутимо отвечает Джин. — Ну, посылай, — говорит Джин. — Или оставайся. Но если ты здесь, работай. Не играй в обиженного щенка, Чон Чонгук. Это не возбуждает.       Это последнее слово выбивает воздух из груди.       Чонгук идёт к нему в два шага. Близко. Настолько, что чувствует лёгкий аромат на коже — нейтральный, ещё не активный, но всё равно сводящий с ума.       — Вам нравится играть? — глухо спрашивает он. — Вы специально это делаете?       — Что именно?       — Ведёте себя так, будто вы недосягаемы. Будто я для вас никто.       Сокджин молчит. Потом чуть склоняет голову, пристально глядя ему в глаза.       — Потому что ты пока действительно никто, — тихо говорит он. — Заработай своё «что-то», и я посмотрю на тебя иначе. А пока…       Он делает полшага назад, отнимая тепло, которого Чонгук сам не заметил, как начал хотеть.       — Работай. Ты же альфа.       И уходит обратно, закрывая за собой дверь. Мягко, почти бесшумно, а Чонгук остаётся один, снова. Только теперь с дрожью в пальцах и огнём в животе.

***

      Утро было слишком ранним.       Солнце только поднималось над городом, когда двери офисного здания с тихим шипением открылись. Чонгук вошёл. Без кофе. Без сна. Без привычного раздражающего щелчка пальцев, которым Сокджин будил его внимание.       Он прошёл в кабинет. Никого. Полумрак. Только свет из окна и слабый аромат — тот самый, от которого у него всё внутри сжимается. Тёплый, с ноткой чего-то чуть горького. Он был здесь. Совсем недавно. «Ты никто, пока не докажешь обратное».       Чонгук сжал кулаки. Он чувствовал, как внутри всё горит. Шаги. Тихие. Чёткие. Он знал этот ритм. И вот дверь открывается, и в кабинет входит Ким Сокджин. В безупречном костюме, с планшетом в руках и тем же невозмутимым выражением на лице, будто вчера он не вонзал слова, как ножи.       — Ты рано, — спокойно замечает он. — Даже раньше Юнги.       — Я не спал, — отвечает Чонгук резко, почти рычит. — Вы довольны?       — Нет, — говорит Сокджин, проходя мимо, не удостаивая взглядом. — Усталый сотрудник — плохой сотрудник. И вот в этот момент что-то ломается. Чонгук разворачивается, вбивает взгляд в спину омеги:       — Почему вы обращаетесь со мной, как с пустым местом?       Сокджин останавливается.       — Почему вы… — голос дрожит. — Почему вы позволяете себе смотреть на меня, как на какого-то мальчика на побегушках, если я работаю, стараюсь, разбираюсь в ваших документах быстрее, чем все, кого вы хвалили до меня?       Сокджин поворачивается. Его лицо по-прежнему спокойно, но в глазах появляется что-то хищное.       — Почему ты хочешь, чтобы я смотрел на тебя иначе?       Чонгук сжимает челюсть.       — Я хочу, чтобы вы видели. Не как на ассистента. Не как на объект для насмешек.       — Тогда перестань вести себя, как обиженный ребёнок, — отрезает Сокджин. — Я вижу. Поверь. Я замечаю всё, Чон Чонгук. Даже то, что ты прячешь.       Омега подходит ближе, спокойно, но напряжение между ними можно резать ножом.       — Ты зол, потому что не можешь понять: что во мне цепляет тебя сильнее — раздражение или влечение?       Чонгук делает шаг вперёд.       — Я зол, потому что вы ничего не чувствуете. Потому что можете выбирать любого. А я, чёрт возьми, думаю о вас, даже когда не хочу.       — Тогда иди, — Сокджин спокойно указывает на дверь. — Или останься. Но если останешься, не лги себе.       И Чонгук… срывается.       Он хватает Сокджина за лацкан пиджака и целует. Без разбега. Без мыслей. Просто потому что уже не может иначе. Это не поцелуй, это отчаяние. Сокджин не двигается. Ни вперёд, ни назад. Его губы холодны. Но глаза смотрят прямо. А потом он отстраняется, медленно выпрямляется и смахивает ладонью складку на пиджаке.       — Совещание в девять. Не опоздай, — говорит он, будто ничего не случилось. И выходит.       А Чонгук остаётся стоять один. С пульсом в ушах. С горящими губами. И с мыслью: «Я попал».

***

      Коридор был тише обычного. Чонгук вышел, стараясь не хлопнуть дверью, но шаги его выдавали слишком быстрые, почти нервные. Воздуха будто не хватало. Рубашка липла к спине, пальцы всё ещё помнили, как держали Сокджина за пиджак. А губы…       Он не успел сделать и трёх шагов, как перед ним возник Мин Юнги. Спокойный. Как всегда. С руками в карманах, в идеально выглаженном тёмном костюме, и взглядом, от которого хотелось повернуть назад.       — Только не говори мне, — медленно начал Юнги, — что ты его поцеловал.       Чонгук замирает. Он не отвечает. Просто смотрит. Внутри всё ещё грохочет.       — Ты поцеловал его, — сухо констатирует старший альфа и делает шаг ближе. — Ты идиот.       — Отвали, — выдыхает Чонгук и пытается пройти мимо, но Юнги ставит руку на стену, преграждая путь.       — Ты. Поцеловал. Омегу. На рабочем месте. Своего начальника. Ким Сокджина.       Каждое слово звучит, как удар.       — Ты хоть понимаешь, что он тебя сожрёт?       — Он не…       — Кто он, Чонгук? — перебивает Юнги, впервые чуть повышая голос. — Не тот, кому ты интересен? Или не тот, кто держит под контролем каждого, кто к нему приближается? Я не знаю, что между вами происходит. Но знай, он не игрушка. И ты тоже не мальчишка с улицы, чтобы играть в омегу и альфу после собраний совета директоров.       Чонгук отводит взгляд, сжимает кулаки.       — Я не играл, — глухо говорит он. — Я просто… не сдержался.       — А он? — спрашивает Юнги и сразу же отвечает на свой же вопрос. — Он сдержался, Чонгук. Потому что он всегда держит всё под контролем, даже когда весь мир рушится. И ты стал для него ещё одним тестом. Хочешь пройти его, будь готов к последствиям.       Юнги опускает руку, делает шаг назад и смотрит чуть мягче:       — Если ты думаешь, что испытываешь к нему что-то… будь готов доказать это. Или уходи. Пока не поздно.