295

      Нини ушел после пары напутственных слов. Просил не быть столь категоричным и дать шанс… Чему именно, я так и не решился переспросить. Ёнбоку? Нашей давно умершей дружбе? В любом случае я вознамерился скрываться в своей комнате до тех пор, пока мой гость не отправится спать — не чувствую себя готовым видеть его и тем более вести светские беседы, притворяясь, что всё в порядке.              Я слышу, как он ходит по квартире, звенит бутылками, наверное, убирая следы их с Чонином посиделок. Закат сгущает краски, заливает пространство вокруг насыщенным багрянцем, но постепенно тускнеет, разбавляясь тленной серостью. Становится тихо и прохладно, а я всё вслушиваюсь, пытаясь понять, где сейчас Ббоки и чем занят.              Через какое-то время моего заточения желудок начинает урчать. Неудивительно — с кухни тянет чем-то очень аппетитным. Жареным, не особо здоровым, но наверняка чертовски вкусным. К столу меня не зовут, не приходят спросить, в порядке ли я, и вообще, Ёнбок как будто забывает о моём присутствии. Слышу, как он возится на кухне и недолго болтает с кем-то по телефону. До меня доносятся лишь искажённый звук его голоса, тембр и интонации, а вот слов не разобрать. В любом случае, похоже, эта беседа его радует, он иногда смеётся и говорит с такой… нежностью, которую я в нём никогда не замечал.              Невольно это порождает во мне новый вихрь ревности, хотя я и пытаюсь всеми силами подавить это чувство. «Ббоки не принадлежит мне», — твержу я себе из раза в раз, и сам же мысленно иронизирую о том, как глупо себя веду. Когда же он отправляется в душ, во мне вспыхивает надежда, что скоро я смогу прокрасться на кухню и наконец-то поесть, даже чуть было не решаюсь проскочить, пока он не закончил, но всё же передумываю. И зря.              — Что там вообще можно делать так долго? — бурчу недовольно, переворачиваясь на другой бок.              Неприятный запах сигарет пропитал мою одежду, раздражающе лезет в нос, и от него не скрыться. Из-за него же есть хочется только сильнее, желудок то и дело скручивает спазмами, но вода в душе всё шумит и шумит. Я почти успеваю задремать, чувствую, как несмотря на раздражение, туманится сознание, когда понимаю — всё стихло. Приподнимаюсь на постели и вслушиваюсь так старательно, как будто от этого зависит моя жизнь. Едва уловимое шуршание, тихие шаги и наконец-то дверь гостевой спальни захлопывается.              А затем я слышу щелчок замка. Если бы я не знал о его наличии, о том, как он звучит, даже не определил бы этот звук. И вот именно он заставляет меня вспомнить о смущающей находке в ящике тумбочки. Не знаю почему, но мне кажется, что единственной логичной причиной для Ёнбока запереться было бы решение… Чёрт, он наверняка думает, что я давно сплю и ничего не узнаю. Да и откуда бы мне вообще знать о подобном?              Мышцы слабеют, и я вновь падаю на матрас, замираю, боясь даже вздохнуть громче положенного, и отчаянно вслушиваюсь. Не могу понять, что он делает. Возможно, Ббоки просто лёг спать, а я как идиот опять надумываю себе лишнего.              Напряжение во мне нарастает, я корю себя за то, что «лезу не в своё дело», пытаюсь узнать то, что должно остаться за закрытой дверью и никак ко мне не относится. Живот скручивает жаром. Да, от голода, но уже совсем другого. Мне кажется, что я спятил и придумываю себе, что там, за стеной, его тихие вздохи становятся различимы. Они такие знакомые, я помню, чёрт, помню их так, как будто слышал вчера. Как будто ещё храню на своих руках тепло его тела, а на своей коже — влагу пота, после того, как прижимался к его груди, в которой бешено билось сердце.              Я помню, как он шептал всякую несуразицу, пока задавал темп движению, сжав мою ладонь в своей и ведя ей по своему твёрдому, налитому кровью члену. Он вздрагивал от напора, а я выцеловывал солёную шею, наслаждаясь его смелостью, потому что сам был трусом. Робел каждый раз, когда дело касалось его и этих интимных моментов. Больше ни с кем у меня такого не было, остальных я брал без колебаний, а с ним размякал и терялся. Вот бы ещё раз услышать своё имя тем самым хриплым низким голосом, когда у Ббоки срывалось дыхание, и он начинал дрожать в моих руках.              «Так хорошо, Джинни, ещё немного, ещё чуть-чуть…»              Он был шумным, говорливым и умудрялся что-то бубнить, даже когда брал у меня в рот. Мне так не хватает этого… Как будто без его голоса, шёпота и мычания теряется важная составляющая удовольствия, и оргазмы меркнут, становясь лишь тусклыми искорками вместо ослепительных фейерверков.              Мне так жарко, невыносимо. Сознание сдаётся и уплывает в далёкое прошлое, заставляя тело вспомнить все прикосновения, его ко мне и мои к нему. В боксерах до боли тесно, но я ничего не предпринимаю, чтобы помочь себе, облегчить мучения. Давно во мне не было такого желания и напряжения, чтобы аж мышцы ныли, а голова шла кругом. Не понимаю даже, нравятся ли мне эти ощущения или пугают. Я снова падаю в юношеские фантазии, в которых мы с ним делали то, о чём я мог лишь мечтать, но чего так страшился в реальности.              Ббоки казался мне самым смелым человеком в мире, он часто брал на себя первый шаг и подталкивал меня к тому, о чём я боялся попросить, но чего желал всем сердцем. Его желал отчаянно и думал об этом почти беспрерывно, с тех пор как гормоны разбушевались в моём юном теле. Я словно одержимый ублажал себя каждую ночь, порой по несколько раз, представляя, как наконец-то мы сможем скинуть все барьеры и открыто любить друг друга.              В этих фантазиях не было ограничений физиологии и придуманных кем-то там правил. Я брал его всеми мыслимыми и немыслимыми способами, завладевал его телом, заставляя стонать, а порой даже кричать моё имя. Я так его хотел… И это было вовсе не любопытство или стремление к чему-то новому, как у многих подростков. Это желание не ограничивалось похотью и не сводилось к тупому перепихону. Оно было объёмнее, многограннее и таким сильным, что мне иногда казалось — не выдержу и умру. От одной только мысли о том, как он стискивает моё бедро или целует под ухом, у меня плавился мозг, и по телу шла дрожь.              Даже не счесть, сколько раз я попадал в постыдные ситуации, нечаянно подумав о нём и словив стояк в людном месте. Иногда мне хватало даже воспоминания о том, как он смотрит на меня, когда возбуждён. Пьяным, мутным взглядом, почерневшим из-за расширившихся зрачков — я видел своё отражение в них, и богом клянусь, не страдаю нарциссизмом, но ничего прекраснее в своей жизни мне так и не довелось узреть. В его глазах я был прекрасен, и это ощущение, понимание искренности возносили меня на небеса.              — Чёрт, — цежу сквозь сжатые зубы.              Эта пытка невыносима. Там, за стеной, он шумно и сбито дышит, а я могу лишь представлять, что он с собой делает. Хочу видеть. Полжизни бы отдал за возможность вновь просто посмотреть на него. На его мелкие веснушки, покрасневшее от сдерживаемых стонов лицо, капли пота, бегущие по шее. Он был таким вкусным… Я бы подумать не мог, что мне может настолько нравиться чей-то вкус. Однажды я даже облизал свои пальцы, после того как прикасался к нему, и никогда не забуду этот странный, горьковатый привкус спермы. Сам по себе он был не впечатляющим, и даже не сказать, что приятным, но осознание того, кому он принадлежит, лишь сильнее взбудоражило меня и заставило желать большего. Чёрт, я бы отдал ему всего себя, сделал всё, о чём он попросит, невзирая на смущение и страх, мне просто нужно было ещё немного времени, чтобы окончательно решиться.              Жаль, что его оказалось так мало…              Теперь же всё должно быть иначе, упущенное время не вернуть, мы выросли и разошлись разными дорогами, оставшись друг для друга лишь призраками прошлого. Ёнбок более не должен иметь надо мной власти, не должен вызывать этого жара в груди. Но вот он там, за стеной, буквально на расстоянии десятка шагов от меня, и я уже уверен, что тяжёлое дыхание мне не чудится. Он снова делает это со мной — превращает в слабого, немощного и робкого. А я позволяю и в результате — сдаюсь.              Воздух в комнате оказывается прохладным, когда я рывком скидываю с себя футболку. Домашние штаны с бельем лишь оттягиваю ниже, не имея больше сил терпеть распирающее меня возбуждение. Я прикасаюсь к себе, наконец осознавая, насколько твёрдый и мокрый. Предэякулят перепачкал белье и сочится так обильно, как будто мне снова семнадцать. Я сжимаю себя внизу, а рот прикрываю свободной рукой, потому что сдержать стоны точно не смогу. Не хочу, чтобы он меня слышал, видел… чтобы знал, как я слаб.              По этой же причине в моём воображении его глаза закрыты. Впервые я представляю его новым, взрослым, таким, каким увидел вчера, а не того подростка, который преследовал меня все эти годы. Я не прикасаюсь к нему, стою у изножья кровати и ласкаю себя, наблюдая за тем, как напрягаются мышцы под его обнажённой кожей. Всё ещё непривычно бледной. Он не знает о моём присутствии, жмурится сильнее и шире разводит ноги, не утаивая от моего взгляда абсолютно ничего. Кажется, что смазка блестит даже в темноте, её обилие создаёт характерные звуки, когда Ёнбок вставляет в себя тот самый фаллоимитатор. Не медлит, погружая в себя почти полностью. Его член вздрагивает, а спина прогибается. Я же не могу даже моргнуть, боясь упустить из виду хоть что-то. Моя рука движется в такт тому, как он трахает себя, быстро и жадно, словно на удовольствие отведено не больше пяти минут в неделю. Его небольшие пальцы скользят по плоской груди, обводят ареолу соска и сильно сжимают затвердевшую бусину — мне хочется приложиться к ней зубами, так, чтобы он вскрикнул и наконец-то заметил меня.              Я слишком перевозбуждён и не могу полноценно насладиться происходящим, спешу угнаться за своим оргазмом, пока Ёнбок передо мной извивается и вздрагивает на каждом толчке. Я никогда не видел, чтобы он делал что-то подобное, и мне приходится многое додумывать, но его тело я помню слишком хорошо. Длину и форму члена, как пульсировали вены на нём, когда я доводил Ббоки до финальной точки наслаждения. Помню, как каменели, напрягаясь, мышцы всего его тела перед тем, как дрожь разрушит это подобие античной статуи, заставляя биться в конвульсиях оргазма.              Боже, как я хочу увидеть это снова, но, наверное, не успею… Мне приходится сделать глубокий вдох и вновь зажать себе рот ладонью. Я уже на грани, а Ёнбок лишь подгоняет меня. Он распахивает глаза, устремляя ко мне смазанный взгляд, приоткрывает обветренные губы и облизывает их юрким языком. Мне кажется, что он хочет что-то сказать, но вместо этого приподнимает таз и резко достаёт из себя игрушку. Я не могу отвести взгляд, наблюдая, насколько он раскрыт — его яички поджались и не скрывают обзор на бешеную пульсацию сфинктера. Чёрт, как же мне хочется войти в него, почувствовать, насколько горячо внутри. А он совершенно не смущается моего пожирающего взгляда, протискивает руки под собой и сжимает ягодицы, раскрываясь ещё больше. Тонкая кожа промежности натягивается, разработанный вход теперь даже не закрывается полностью, и я… я не выдерживаю этого напряжения и всхлипываю, чувствуя, как на грудь ложатся горячие росчерки собственной спермы.              Пока член продолжает пульсировать, выталкивая наружу остатки скопившегося удовольствия, я осознаю, что лицо мокнет от слёз. Сдержать их не получается. Все чувства перемешиваются. Стыд, отвращение к себе самому, отчаяние и непонимание. Мне так хорошо и одновременно ужасающе плохо. Я не знаю почему, но ни один реальный секс с любой из моих партнёрш не сравнится с этой фантазией… с любой из тех, в которой есть он. И за это я себя ненавижу. Почему я просто не могу идти дальше, забыть его, жить? Я не чувствую себя удовлетворённым, лишь ещё более потерянным и измотанным.              Но самое страшное, что сбросив напряжение, я наконец обнаруживаю то, что за ним скрывалось, и мне приходится признать, принять — я скучаю по Ббоки. До ломоты костей. Мне хочется вскочить, ворваться в его комнату и обнять. Я хочу, чтобы Ёнбок пообещал, что больше никогда не оставит меня одного.              Он так сильно мне нужен.

◊ ◊ ◊

      Я просыпаюсь привычно, без будильника, но сразу же ощущаю дискомфорт. Ночью и не заметил, как вырубился, совершенно измотанный переживаниями и внезапно разбушевавшейся фантазией. Сперма застыла на груди, неприятно стягивая кожу. В желудке по-прежнему пусто. Убил бы за плотный завтрак.              На удивление, проснулся я не первым. Запах жареной яичницы заставляет моё тело прийти в движение, словно зомби-вирус, толкает меня вперёд на одних животных инстинктах. Жрать — чтобы выжить.              Шум воды доносится из душа, и я стараюсь проскочить на кухню как можно быстрее, чтобы успеть смыть с кожи доказательство моей ненормальности. Благо, Ёнбок не застаёт меня ни за омовением в раковине, ни за тем, как я жадно запихиваю в себя любезно приготовленный им завтрак. В этот раз с голодухи тот вообще кажется божественно вкусным, именно таким, как я люблю — с лёгкой корочкой по краям белка и едва схватившимся желтком. Правда, этого оказывается мало, чтобы утолить мой голод, и, порывшись в холодильнике, я мысленно извиняюсь перед своим гостем, приметив на одной из полок жареные пельмени — похоже, вчера именно их Ббоки и готовил.              Он выходит из душа, когда я дожевываю последние кусочки ужина, и похоже, не слышал возни на кухне, так как не обращает на меня никакого внимания. Он вытирает влажные волосы одним полотенцем, пока второе завязано вокруг бёдер. Его светлая кожа мерцает мелкими каплями воды, некоторые из них срываются и разбиваются о ламинат. В голове вновь всплывают ночные выводы — то чувство тоски по чему-то давно утерянному, но очень важному. По нему.              Ббоки скрывается в коридоре, а я решаю, что пора брать себя в руки. Чонин, может, и самый младший, но далеко не глупый парень, причём очень даже проницательный, когда дело касается не его самого. А ещё, может, он знает то, чего не знаю я, и стоит и вправду запихнуть свою гордость с обидой куда подальше, дав возможность Ёнбоку нормально объясниться и расставить всё на свои места. Хотя бы в память о всех тех хороших моментах, которые у нас были не только как у… кого? Пары? Любовников? Не суть важно, ведь в первую очередь мы были друзьями, и я совру, если скажу, что не чувствовал его поддержки и заботы. Знаю, что он дорожил мной, по-своему.              Все чашки стоят на своих местах, сухие, а значит, Ббоки не пил кофе или чай — лишь позавтракал перед душем. Поэтому я завариваю бодрящую жижу сразу для двоих, даже не спрашивая, будет ли он — наверняка будет. В его порцию добавляю чуть больше сахара и сливки, помня о том, что он не выносит чрезмерную горькость. Ставлю всё на стол и теряюсь в размышлениях, как лучше позвать его.              После вчерашней сцены стыдно, хотя я всё ещё и считаю, что имею право на недовольство. Но сегодня не хочется об этом думать, и так уже упущено много времени, больше десятка лет. Пока он рядом, может быть, это мой шанс хотя бы немного восстановить отношения, пусть даже не возобновить общение и не стать вновь лучшими друзьями, но простить его… Да, наверное, мне бы хотелось наконец-то поставить точку в этих мучительных терзаниях и вновь вдохнуть полной грудью, без груза былых обид. Но может случится и так, что я окончательно в нём разочаруюсь, что открывшаяся в его откровениях правда разорвёт нить между нами прошлыми и настоящими. Я не знаю и даже боюсь, но этот шаг необходим, иначе я так и продолжу возвращаться к этой неразрешённой проблеме.              — Доброе утро, — тихий голос заставляет меня вздрогнуть и обернуться.              — Доброе, Ёнбок, — под его пытливым взглядом я невольно смущаюсь и мямлю, словно он застал меня за чем-то постыдным.              Ббоки с любопытством осматривает меня, видимо, пытаясь понять, насколько я на него зол, и медленно спускается взглядом от моего лица ниже, к неприкрытому торсу. Чёрт, я вспоминаю об отсутствии футболки, лишь когда он удивлённо приподнимает бровь. Даже знаю, что он хочет сказать: «С хера ли мне нельзя ходить голым, а тебе можно?» И вовсе не важно, что это мой дом — для него все и везде равны.              — Кофе и перекур? — протягиваю ему кружку и улыбаюсь как можно искреннее, пока сгораю со стыда.              Даже не знаю, почему меня его взгляд так волнует, он ведь видел меня и не таким. Сам же раздевал, трогал и рассматривал. Но вот одна эта мысль, вскользь промелькнувшие воспоминания, оказывается, способны отобрать возможность дышать.              — За кофе спасибо, — Ёнбок наконец-то принимает из моих рук чашку, — но курить не буду. Через полтора часа встреча с Рими, не хочу, чтобы она учуяла дым.              Я зачем-то киваю, но тут же хмурюсь в непонимании. Судя по всему, тело встало, а голова не проснулась, потому что только через минуту до меня доходит, что Рими — это сокращение от Йерим.              — Ббоки, — выпаливаю я сразу же, как всё встаёт на свои места, и пытаюсь нагнать его в коридоре, — давай я тебя подвезу?              — Не стоит, — отмахивается он, — не хочу тебя утруждать.              — Мне несложно. Куда тебе ехать?              Он смотрит на меня пристально, словно раздумывает, стоит ли вообще соглашаться, а после неуверенно пожимает плечами:              — В Сонпагу.              — Хорошо, туда ехать не больше получаса, так что я успею выпить кофе.              Что-то внутри меня ликует, когда я направляюсь к своему балкону, а Ббоки не останавливает меня и не оспаривает принятое решение. Утренняя прохлада здорово бодрит — я вновь забыл надеть футболку, так что курю как можно быстрее и спешу в душ, чтобы согреться и окончательно смыть с себя все грехи вместе с запахом сигарет.

◊ ◊ ◊

      — Мы опоздаем, — обречённо заявляет Ёнбок, взволнованно рассматривая впереди стоящие машины.              В воскресенье не должно было быть пробок, я даже проверил маршрут — дороги были чистыми. К сожалению, по моей вине мы выехали впритык. Вместо того, чтобы по-быстрому запрыгнуть в удобный спортивный костюм и отправиться в путь, я начал наряжаться и делать укладку, предположив, что есть шанс познакомиться с его дочерью и… бывшей женой. Знаю, что это глупо, но мне хотелось утереть ей нос, показав, что рядом с Ёнбоком может оказаться кто-то не менее привлекательный. А ещё мне хотелось понравиться Рими, так как очевидно — Ёнбок души в ней не чает.              Я иронично ухмыляюсь, бросая взгляд на свои дорогущие часы. Как они вкупе с украшениями от Картье и пафосными шмотками Версаче должны впечатлить одиннадцатилетнюю девочку — ума не приложу. Даже Ббоки закатил глаза, когда увидел меня таким. Кажется, его озадачивает мой новый статус. Мы изначально были на разных социальных ступенях, а теперь эта разница стала ещё очевиднее. Впрочем, это не помешало нам подружиться в детстве. Только теперь мы взрослые, и возможно… Похоже, он думает, что я пытаюсь показать своё превосходство? Тачка, собственная квартира, дорогие шмотки — да, я ни в чём не нуждаюсь и много труда вложил в то, чтобы не бедствовать, но я никогда не был напыщенным ублюдком, вешающим на людей ценники. И надеюсь, никогда не буду. Только понимает ли это Ббоки?              — Мне кажется, пешком быстрее будет.              Он ёрзает на месте и прижимает к себе подарочный пакет, который отказался закинуть на задние сиденья, словно в том находится какая-то невероятная ценность. Я догадываюсь, что это подарок для дочери. Сколько они не виделись? Наверное, это сложно — находиться вдали друг от друга.              — Мы почти прорвались, — пытаюсь успокоить его.              Ещё пара минут и мы точно вырвемся из тянучки — я слишком поздно понял, что впереди случилась авария, и не успел свернуть. Мы застряли, и остаётся только дёргаться с остальными машинами в вялом потоке. Ббоки нервничает, а я впервые за два дня абсолютно спокоен. Такое впечатление, что вчера у меня просто закончился ресурс на переживания, или, может, так повлияло решение хотя бы попытаться найти с ним общий язык? Но сегодня мне нравится сидеть с ним в одной машине, как будто этот день начался с чистого листа, и я не пытался избавиться от внезапного гостя всеми силами.              Загорается зелёный свет.              — Наконец-то, — выдыхает мой пассажир, стоит нам миновать перекрытый участок дороги.              Как только мы отъезжаем от копов, прибывших на место ДТП, я увереннее жму педаль газа. Нарушаю, превышая скорость, и стараюсь уложиться в оставшийся отрезок времени. Ёнбок оживляется, явно подмечая мою настойчивость, и улыбается благодарно, хоть и не отвлекает от дороги. Подозреваю, он не догадывается, что уже завтра мне прилетит парочка штрафов за подобный манёвр — по всему Сеулу стоят камеры, так что не погоняешь. Но это завтра, а сегодня я должен загладить вину за свой не самый тёплый приём.              — Две минуты, — довольно кивает Ббоки, когда мы заворачиваем на небольшую парковку у детского кафе. — Спасибо, Джинни, ты лучший!              Он бросает мне это непринуждённо, совсем не обращая внимания на то, какую реакцию вызывают его слова. Выскакивает из машины и чуть ли не бежит ко входу. А я цепенею, молча прожигая дыру в его удаляющейся спине. Никто не говорил мне этого тринадцать лет, и теперь, услышав вновь, я как будто проваливаюсь в кроличью нору. Чувствую, как сердце стремится куда-то вниз, пребывая в свободном полёте, — в груди от этого щекочет.

◊ ◊ ◊

      Я не смог уехать. Почти сразу накрыло осознанием, что Ёнбок не позвал меня с собой — от этого загорчило на языке, но я утешился мыслью, что и вправду рано. Скорее всего, его дочь даже не догадывается о моём существовании, я чужой человек, не существующий в её мире.              Я сдал назад и припарковался, наблюдая, как Ббоки вошёл в кафе, и маленькая девочка в кукольном розовом платье кинулась ему навстречу. Он подхватил её на руки и обнимал не меньше минуты. От этой картины что-то внутри ёкнуло и засвербило — я понял, что Рими всегда будет для него на первом месте, но не знал, как отнестись к этому откровению. А потом я заметил её — девушку, смотрящую на них как будто снисходительно.              Несложно догадаться, кто она, но я всё же ожидал чего-то… большего. Когда-то Ёнбок выбрал меня, а значит, со вкусом у него всё в порядке, да и обсуждали мы в детстве всяких актрис и моделей не раз, всегда сходясь во мнении относительно их привлекательности.              Кёнхи кажется просто симпатичной, и то с натяжкой. Ухоженной, дорого одетой, скорее всего, не раз подправленной пластикой, но в ней как будто нет эстетики, врождённой красоты, которая идёт изнутри. Это озадачивает меня, потому что я не понимаю, как Ббоки мог выбрать её для создания семьи. Она должна была быть как минимум сногсшибательной. Ладно, до наших посиделок на балконе я бы мог предположить, что она сумела очаровать его добротой, умом или харизмой. Но Ёнбок даже толком не говорил о ней, а когда и упоминал, то скорее как прилагательное к дочери, как будто сама Кёнхи не имеет для него какого-либо значения. Я не обратил на это внимания тогда, всё ещё варясь в своей обиде и даже, чуточку, ревности, но сейчас понимаю — их ничего, кроме Рими, не связывает.              Я решаю задержаться ещё немного. Открыв окно, закуриваю прямо в автомобиле. Наблюдаю, словно агент под прикрытием. Ну или грёбаный сталкер. Ббоки сидит за столом спиной ко мне и всецело поглощён общением с дочерью. А вот его бывшая, похоже, собирается уходить. Встаёт, что-то говорит, с совершенно отрешённым видом поправляя заколки в причёске дочери, и наконец-то позволяет им остаться наедине.              Кёнхи замечает меня, как только оказывается на улице. Это несложно — дорогая тачка стоит слишком близко к кафе на почти пустой парковке. Сразу бросается в глаза. Я не слепой, вижу, как заинтересованно она смотрит, проходится взглядом по машине и упирается в меня. Не могу сдержаться, улыбаюсь ей так, как будто готов снять, а она и не теряется. Кокетливо откидывает волосы назад и шагает намеренно медленно, покачивая бёдрами. Дура, ей-богу, только же замуж вышла, а уже строит глазки незнакомому мужику.              Я не предпринимаю больше никаких шагов, лишь провожаю её взглядом и медленно затягиваюсь терпким дымом. Кёнхи доходит до своего красного Мини Купера и задерживается, открывая дверь. Оборачивается, словно невзначай, и лёгкая улыбка сползает с её лица, меняясь на холодную маску недовольства. Неужели она и вправду ожидала, что я пойду за ней?              Нет, я не понимаю, как так вышло! Во мне опять зарождается злость. Ббоки променял меня, года нашей дружбы, первые поцелуи и прикосновения на «это»?              Я отворачиваюсь, больше не желая уделять и толики внимания человеку, отобравшему мою первую любовь. Устремляю взгляд к Ёнбоку и Рими. Девочка оживлённо жестикулирует и с широкой улыбкой что-то рассказывает. Она буквально сияет счастьем, смотрит на Ббоки так открыто и воодушевлённо, что сомнений в их крепкой связи просто не остаётся. Я даже не представляю, о чём они говорят, но вижу, как его плечи сотрясаются, наверняка от смеха.              Проходит ещё пара минут, прежде чем малышка указывает туда, где стояла машина её матери. Ёнбок оборачивается и смотрит на опустевшее парковочное место. Благо, я припарковался ровно в противоположном углу и остаюсь незамеченным. Наверное, ничего ужасного нет в том, что я задержался, но всё равно было бы неловко столкнуться с ним взглядами.              То, что происходит дальше, вызывает у меня лёгкое недоумение. Сначала Ббоки помогает дочери избавиться от многочисленных заколок и распустить волосы. Впоследствии они собирают их в простой хвостик, и Рими, прихватив подарочный пакет, куда-то уходит. Пока её нет, Ёнбок кратко общается с официантом, а после достаёт свой телефон. Не знаю, как меня осеняет такой тупой мыслью, но я тут же делаю то же самое — пишу ему:              «Дай знать, когда тебя забрать»              Это мой просчёт. Ббоки не идиот и сразу складывает два плюс два — оборачивается и без проблем находит меня взглядом. Я замираю, как будто если перестану двигаться, то стану невидимкой. Ага, вместе с тачкой.              Конечно же, это не прокатывает. Ёнбок направляется ко мне — издалека вижу, как хмурит лоб и выглядит не особо-то и довольным. Почему-то это меня пугает, кажется, что именно сейчас его терпение лопнет, и всё, что он сдерживал в себе два дня моих душевных метаний, хлынет наружу. Он всегда был более… импульсивным.              — Ты следишь за нами? — без лишних расшаркиваний он сразу переходит к делу.              — Не то чтобы, — тушуюсь я, — просто пока не придумал, чем заняться дальше.              «Ну а ещё мне до смерти было любопытно, на какую жизнь ты меня променял», — осмеливаюсь проговорить лишь мысленно.              Ёнбок оборачивается на кафе, а после вновь смотрит на меня, но как-будто сквозь. Думает о чём-то так напряжённо, что я замечаю, как сжимаются его челюсти, мышцы шеи проступают под кожей, а кадык резко подпрыгивает, когда он сглатывает.              — Сколько у тебя свободного времени? — отрешённо спрашивает он.              — Да целый день, так-то…              — Окей.              Он вновь оборачивается, мешкает ещё секунд пятнадцать и наклоняется к открытому окну машины. Вижу, как меняется выражение его лица. Ббоки расслабляется, в глазах загораются озорные искорки, а улыбка становится широкой и немного зловещей. Я знаю её, знаю! Он придумал что-то эдакое, за что нам обоим бабули всыпали бы ремня, но чертовски гордится этой идеей.              — Хочешь поучаствовать в похищении ребёнка? — огорошивает он меня.