Ты позволишь?

Наверное, чем-то таким все и должно было в итоге кончиться, верно? И не то чтобы Дин верит в какую-то там судьбу, но подозревает, что если эта стерва существует, у нее к нему личные счеты. Отец ушел, громко хлопнув дверью, около часа назад. Сэм все это время бегает по дому и собирается. А Дину остается только плотнее завернуться в пропахшее плесенью покрывало и упиваться жалостью к себе. Вообще-то, на дворе август. Какое к хуям покрывало, спрашивается? Однако за окном ебашит, как не в себя, проливной дождь. А в старом доме, который они заняли пару недель назад, холодно, будто в могиле. Внутри у Дина так же холодно, как и снаружи. И причина вполне весомая. Сэм уезжает учиться — какой пиздец И ведь ни разу не проболтался, объявил о своем решении сегодня им обоим. Будто окончательную точку поставил. И в отношениях с отцом. И во всей этой непонятной хренотени с ним, с Дином. Ну вот чего ему не хватало, а? За последние месяцы было столько удачных дел. Они так здорово сработались втроем, что при желании могли бы охотиться вообще на кого угодно. И вдруг эта ебучая новость об учебе — прямо как гром и ливень, которые в считаные минуты окружили дом и не прекращаются с самого утра. Как с таким примириться? И ведь Дин бы хотел на него злиться, правда. Только не получается. Злится за них троих отец. Обижается за них троих Сэмми. А Дину остается только жалеть. Он и жалеет: отца, который не смог донести до младшего сына очевидные истины, Сэма, который за своим эгоизмом не видит правды, себя. Ух, себя жалко сильнее всего. Аж до крика. Но Дин, естественно, не кричит. Только с головой накрывается покрывалом и крепко зажмуривается, стараясь не представлять своего ближайшего будущего без Сэма. Он никогда бы не подумал, что подобное будущее у него может быть. Ни в одном самом страшном кошмаре даже близко такого не видел. А теперь в этом кошмаре придется еще и как-то жить. Смешно. Дин пока сомневается, что у него хватить сил на то, чтобы со своей скрипучей кровати подняться, не говоря уже о том, чтобы жить эту сложную жизнь одному… Пресловутая кровать под дополнительным весом прогибается так неожиданно, что Дин вздрагивает всем телом. Вот же черт, совсем расклеился — даже не заметил, как Сэм зашел в комнату. Непонятно только, зачем он пытается стащить покрывало — Дин сейчас меньше всего хочет о чем бы то ни было разговаривать. Впрочем, Сэм всегда был упертым и настойчивым. Всегда мог найти к Дину подход. Вот и сейчас, осознав, что Дин намертво зажал в кулаках покрывало, использует подлый прием — ложится, вытягиваясь рядом, прижимается теплым телом. — Дин, а хочешь… — Нет. Собственный голос звучит глухо, но непреклонно. Потому что, в самом-то деле, у Сэма крыша съехала? Неужели он считает, что после всего сегодня сказанного Дин на прощание возьмет и снова раздвинет перед ним ноги? Окончательно ебанулся? Как выясняется несколько секунд спустя, считает Сэм не совсем так. Но, да, ебанулся он окончательно и бесповоротно. Каким-то чудом он умудряется вытащить покрывало сбоку и забраться к Дину. А затем утыкается холодным носом в шею и хрипло шепчет: — Ты научил всему, кроме одного. Когда, если не сейчас. У Дина дергается член и мгновенно пересыхает во рту. Ох, ты ж блядь. Похоже, Сэм в хлам растерял ориентиры. Использует уже не просто манипуляции и подлые приемы — полностью решил Дина добить. Знает, что предложить, чтобы он уж точно ни в коем случае не отказался. Не честно, как же это все, блядь, не честно. — Ты ебанулся? — все же уточняет Дин, резко разворачиваясь и хватая Сэма за плечи. Голые, конечно же, блядь, голые. — В кого ты сука такая коварная, а? У Сэма глаза на пол-лица. Совсем-совсем пьяные. Будто он пришел к Дину, когда уже сил никаких терпеть не осталось, когда окончательно дошел до ручки. И от одного этого ведет еще сильнее, господи. — Признай, придурок, что тебе тоже это нравится, — шепчет Сэм, почти прижимаясь губами к губам, — хоть раз признай. — Я сейчас, блядь, признаю, — рычит Дин, укладывая его на лопатки и наваливаясь сверху. — Так признаю, что ты неделю на своих лекциях сидеть не сможешь. Он осознает, что говорит все это вслух, только когда Сэм обрывает его громким стоном, выгибается, широко расставляя ноги. Предлагает себя до такой степени откровенно, что Дин едва сдерживается, чтобы не толкнуться в него вот так сразу, без подготовки. Если бы он не знал на сто процентов, ни за что бы не заподозрил, что у Сэмми толком нет опыта. Но он знает, знает, что первым видел его таким. Первым наслаждался тем, как по яркой радужке расплывается зрачок, как подрагивают искусанные губы, как пальцы с силой сжимают предплечья. Но раньше Сэм только брал все, что Дин согласен был ему предложить. А теперь дает. Сразу все дает, господи. — Ди-и-ин. Его мальчик. Его самая запретная, самая порочная, самая сладкая мечта. Дин больше не может ни тормозить себя, ни сдерживаться. Прижимается к этим подрагивающим губам в поцелуе, заявляет свои права. И в этот раз Сэм даже не пытается побороться за контроль — уступает сразу же. Позволяет жадно себя вылизывать, сосать язык, прикусывать. Только хнычет все громче и притирается сильнее голым, сука, полностью голым телом. — Что же ты со мной делаешь, Сэмми? — спрашивает напрочь севшим голосом Дин, широкими мазками языка облизывая подставленную шею. — Я же не могу, я же, блядь, совсем не могу. А Сэм только добивает — крутится в руках, подставляется, бормочет: — Твой, твой, твой. Невыносимый. Невозможный. Идеальный. Дин оглаживает его ребра, заполошными поцелуями проходится по ключицам, начинает спускаться ниже, но тут Сэм резко тормозит его, жестко хватаясь за волосы. — Нет, не так… Возьми. Я… я подготовился… Дин, я… Дин до боли прикусывает губу, лезет пальцами ниже. Так и есть — там все влажное от смазки, приоткрытое. В голове шумит, перед глазами все расплывается. Господи, он же сейчас сдохнет, просто сдохнет. — Презер… — Давай так, — скороговоркой перебивает его Сэм, — хочу тебя чувствовать. Чтобы мой… весь мой… На споры никаких сил уже не остается. Дин судорожно тянет штаны с трусами вниз, пристраивается, едва не кончая от одного только ощущения скользких, растянутых мышц. Толкается внутрь. И, блядь, наверное, таким и должен быть рай. Чтобы тесно, горячо, влажно. Чтобы Сэм захлебывался вдохом, а в горле дрожал собственный стон. Чтобы смотреть в его широко распахнутые глаза, плавно протискиваясь глубже. Будто за пределами их тел не существует никакой реальности. Только они вдвоем. — Сэм… Дин делает вдох, и влажный воздух смешивается с запахом их пота, оседает сладостью на языке. Сэм прижимается еще плотнее, обхватывает ногами за пояс, стонет, полностью принимая в себя. — Сэмми… От его открытости внутри все сжимается, скручивается в спираль. И Дин осторожно выходит, только для того, чтобы толкнуться снова. Да, так, глубоко. Совсем-совсем глубоко. — Дин! Дин мягко движется, подхватывая Сэма под бедра. Прижимается губами к самой красивой на свете родинке на щеке. Прокладывает поцелуями дорожку до уха, прикусывает мочку. — Так хорошо, родной? Тебе хорошо? Сэм отвечает не то рыданием, не то вскриком, выдыхает куда-то в шею: — Omnis congregatio et secta diabolica… И Дина выносит. Он рычит, резко сокращая амплитуду почти до минимума. Движется коротко, жестко. Не может, господи, не может уже иначе. Толкается все сильнее, едва не пропускает момент, когда Сэм вдруг выгибается в его руках и выплескивается между их телами прямо так, без дрочки, прямо… Оргазм настолько яркий и сильный, что проносится от паха по всему телу жаркой волной. Дин вскрикивает, делает еще толчок по инерции, едва успевает выставить руку, чтобы не рухнуть на Сэма всем телом. Ох. Ох, блядь. Это не хорошо, нет. Это охуенно. Дин крепко прижимает его к себе — мокрого, дрожащего, еще не осознавшего толком, что все закончилось. Держит и не представляет, как сможет заставить себя хоть когда-нибудь разжать эти чертовы объятия. — Поехали… со мной, — задыхаясь, хрипит Сэм, тоже не разжимая рук. Дин качает головой и стискивает его еще сильнее. Наверное, синяки останутся. И пусть, пусть. Хоть что-то будет напоминанием. Хоть так. — Во сколько отъезжает твой автобус? Говорить об этом так больно, будто в сердце нож проворачивается. Ну что же они наделали, а? Что же они, блядь, наделали? — Под утро, — глухо отвечает Сэм, запутываясь пальцами во влажных волосах. — Я отвезу тебя до станции, — шепчет Дин и крепко зажмуривается. Они не спят — не могут. Но на протяжении следующих двух часов ни один из них даже не пытается пошевелиться. *** Перед рассветом на улице уже пиздецки холодно, только Дина почему-то не спасает ни накинутая на плечи куртка, ни выпитый на заправке кофе. Сэм тоже едва не стучит зубами, хоть и напялил на себя свитер. Заболели они оба, что ли? — Забирайся, погреемся немного. Дин залезает в Детку, включает печку. Сэм тоже скользит рядом, но не остается на своей половине сидения — прижимается весь к Дину. Только и остается что его обнять. Прочесать пятерней шелковистые волосы, прикоснуться губами ко лбу — нет вроде бы температуры, хоть это хорошо. Хер тогда знает, от чего их обоих так трясет. Автобус стоит практически впритык к Детке, светит огромными фарами, будто пытается вытащить на свет божий все их грязные тайны. Вот только Дин чувствует себя сейчас настолько заебанным, что даже не пытается что-то скрыть — проходится короткими поцелуями по щеке Сэма, добирается до губ. Долго и со вкусом целует его прямо на глазах у сонных пассажиров. Впрочем, он тут такой ненормальный не один — Сэмми в долгу не остается, отвечает ничуть не менее жадно. Так настойчиво, будто они собрались трахаться вот прямо сейчас в салоне. Но время, блядское время утекает, как песок сквозь пальцы. Дин отрывается от его губ, зачесывает назад челку, открывая лоб, пытаясь налюбоваться впрок. — Спаси… Не дает договорить — снова затыкает поцелуем. Потому что Сэм заебал со своими благодарностями. Очевидно ведь, что ничего хорошего Дин для него не сделал. В противном случае Сэм бы не сбегал в свой блядский Стэнфорд, не оставлял его одного. Когда они снова отрываются друг от друга, счет начинает идти на секунды. — Береги себя, пожалуйста, Дин. Звони, приезжай ко мне. — Конечно, — не моргнув глазом врет Дин. — Твой автобус отходит. Сэм судорожно вздыхает, кивает, выпутывается из объятий и вылезает из машины. Молча забирает рюкзак, пробегает несколько футов до дверей автобуса и все равно не выдерживает — оборачивается, поднимая на прощание руку. Собственные предплечья будто свинцом налились. Но Дину удается и помахать в ответ, и даже выдавить из себя жалкое подобие улыбки. Губы горят от поцелуев, тело все еще хранит их перемешанный запах, и Дин реально не представляет, как сейчас будет возвращаться в пустой дом один. Как посмотрит потом отцу в глаза и сообщит, что отпустил Сэма. Не удержал. Даже, блядь, не пытался. Только вот смысла в этом все равно никакого бы не было — Дин никогда не умел своему младшему брату отказывать. Так что, закусив губу, Дин смотрит вслед отъезжающему автобусу и старается обнадежить себя хоть какими-то мыслями о будущем. Возможно, это еще не конец. Возможно, если когда-нибудь Сэм вернется, они снова будут охотиться вместе. Возможно, Сэм даже рискнет повторить свой вопрос. И на этот раз Дин не станет себя останавливать. Он ответит ему: «Позволю».