Тень забытого прошлого.

      Монштадт тонул в вечернем свете — мягком, почти акварельном. Горячее дыхание дня сменилось тягучей прохладой, а улицы пропитались звуками — хриплый смех пьяниц, скрип старых ставен, лёгкое подвывание ветра где-то у стен города. Город жил, как и всегда. Беззаботно и свободно.       Кэйа шёл по мосту, не спеша. Ветер трепал край плаща, а под сапогами гулко перекликались камни, отзываясь эхом на каждом шаге. Он не гнал себя — не было причин торопиться. В "Доле Ангелов" знали, что он придёт. Знали, что скорее променяет отчёт и беспокойный взгляд Джинн на терпкое вино и незаметную компанию. Это было проще, привычнее. Но сегодня... всё было не так.       Он чувствовал, как тянется внутри что-то хрупкое, тонкое — почти незаметная трещина. Как будто где-то в недрах груди лопнул сосуд, ещё не оставив крови, но оставляя неприятный осадок. Слишком знакомый, чтобы его игнорировать.

"Он жив."

      Фраза — как заноза. Ни имени, ни лица, но тень уже стояла рядом, не отступая. Знакомая тень. Альберих толкнул дверь таверны, и она подалась с жалобным скрипом. Внутри было, как всегда: тепло, запах мёда и корицы, перегар в перемешку с мускатным орехом, дерева и духоты. Люди смеялись, играла музыка. Только Кэйа не смотрел на них, не так как раньше. Его взгляд искал только одного — стоящего у стойки, почти с идеально прямой спиной и сосредоточенным, удушающим молчанием.       Дилюк даже не повернулся, но бокал, который он натирал до блеска, в его руке чуть скрипнул под усилием нервного трения. — Поздновато ты сегодня, — сказал он, не глядя. — Ночь длинная, — ответил Кэйа, сев на барный стул, смотря на спину Дилюка. — Ты разве не рад, что я не забыл о старых привычках? — Некоторые привычки давно пора забыть. — Голос был ровным, как лёд. И всё же... в нём была трещина. Такая же, как в самом Кэйе. Едва уловимая, но слишком настоящая, чтобы сделать вид, будто её нет.       Они замолчали. Вино в бокале Кэйи было багровым, густым, как кровь и почти не тронутым. Он смотрел, как то колышется, и вспоминал совсем другое — грязь, холод, горящие глаза в темноте грозы, вспышки молний, огня. Ложь... И тот день, когда всё изменилось. — Кое-кто напомнил мне, что прошлое не мертво, — сказал он тихо.       Дилюк не ответил. В его горле пересохло. Он отпил виноградного сока со своей рядом строящей кружки, осторожно, будто каждый глоток мог быть отравой. А может, он знал — что уже давно был отравлен. — И ты опять решишь отмалчиваться? — спросил он наконец, и в его голосе было что-то резкое. Как рана, которую слишком часто задевали.       Кэйа усмехнулся, но как-то устало. — А разве у нас когда-то было по-другому?       И снова — тишина.       Они шли, когда улицы уже опустели, а фонари горели тускло, будто во сне. И когда Кэйа, скользнув взглядом по профилю Дилюка, вдруг понял, что за все эти годы ни один из них так и не научился говорить — не о долге, не о страхе, не о том, что сердце сжимается при каждом взгляде.       Они просто шли рядом. Их тени тянулись по булыжникам — близко, но никогда не сливаясь.