Последний спуск

В небольшой захламленной бумагами гостиной сидели Авен и Зик. Друзья перебирали потрепанные листы разных размеров и форм, пытаясь придать структуру царящему на кофейном столике хаосу. — То, что ты видел на глубине носит лица того, чего ты боишься? — спросил Зик. — Почти. Скорее, страх говорит со мной языком и жестами предметов из нашего мира, чтобы через привычную мне форму я смог воспринять хотя бы часть того, чего познавать не следует. Это как облить невидимку краской, чтобы увидеть его. Зик задумчиво гукнул и принялся что-то записывать в своем блокноте. — У тебя есть упоминания о преддверии. Кажется, я сам видел нечто подобное, когда засыпал. Я не особо придавал этому значение, всегда думал что это бред усталого разума. — Я и сам так рассуждал поначалу. Однако меня заинтриговало одно обстоятельство: каждый раз, когда я пытался внимательнее вглядеться в неясные образы и вслушаться в причудливые мелодии незнакомых нам инструментов, преддверие сворачивалось в одну точку, выбрасывая меня в реальность. Мне стало интересно, что будет, если я научусь осторожно наблюдать за теми видениями. Было не очень просто, но я каким-то образом научился сдерживать порывы мозга и оставаться за порогом преддверия. Представь, что ты хочешь разглядеть мушки в глазах, на которые ты обычно не обращаешь внимания. Как только ты фокусируешь свой взгляд на одном из размытых пятен, оно тут же ускользает от тебя, так что единственный способ рассмотреть мушки это задействовать периферийное зрение. Подобный способ помог мне и в наблюдении за преддверием. Я следил за дыханием, чтобы оно оставалось ровным и глубоким, прямо как у спящего, мышцы должны быть абсолютно расслабленными. Мои мысли неслись тихим потоком, ускользая от моего взгляда, который я намеренно отводил в сторону. Затем это вошло в привычку, я будто пытался обмануть те видения, притворяясь спящим, чтобы не спугнуть хрупкие туманные образы. Я словно стал канатоходцем, балансируя между сном и явью. Спустя долгое время я научился очень мягко и осторожно изменять окружающее меня в полусне пространство, меняя направление рек или добавляя новые элементы в музыку, что я слышал — Авен закончил свой краткий монолог. Юноша приподнял брови в изумлении. — Это очень похоже на осознанные сновидения. А говорил, что не умеешь — усмехнулся юноша. — Ну, — хмыкнул мужчина — может быть, но я не могу назвать себя искусным мастером сновидений. Я всего лишь наблюдатель и путешественник, но никак не создатель. Мне пришлось подчиниться тамошним законам и научиться играть по правилам собственного подсознания. — Занятно. Может мы и есть пленники собственных умов? — Кто его знает. Я слышал о людях, которые владели именно тем навыком, что ты так хочешь освоить. Не могу утверждать, что это правда или вымысел, приукрашенный ради привлечения внимания. — Может они научились изменять пространство в преддверии? — Хороший вопрос. Я, честно сказать, скептически отношусь к подобным громким высказываниям о том, что некий мистер или мисс научились создавать целые миры и вселенные в царстве снов. Хотя бы потому, что если мы обратимся к биологии, станет ясно, что в фазе глубокого сна человек теряет свое "я", а значит становится всего лишь невольным наблюдателем. А фазы глубокого сна для нас жизненно необходимы и неизбежны. — Так может они делают это все, находясь на самом пороге? Ты сам упоминал, что время во сне идет своим ходом и наши секунды могут превратиться в дни или недели, даже если ты просто находишься в полудреме. Что если они проживают какое-то время в преддверии, а затем проваливаются в глубокий сон, где они, как и все остальные, превращаются в обыкновенных зрителей. — Что ж, — протянул Авен — предположение хорошее, может так оно и есть. Я не особенно углублялся в сомнологию, когда изучал собственные сны, а просто плыл по течению. Слушал голоса на пороге, наблюдал за чудачествами разных миров, а затем записывал или зарисовывал то, что я слышал и видел. Чем больше я это делал, тем яснее становились мои сны и те самые линии повторяющихся сновидений стали частью моих воспоминаний, пусть я и всегда провожу жирную черту между ними. Однако меня удручает то, что я переношу в жизнь лишь сотую часть тех миров. Привычные нам цвета, слова и предметы лишь условно описывают их, заключая в грубую тесную огранку как бы я ни старался точнее изображать свои неземные пейзажи. — Так это обычное дело. Иначе как нам описать неописуемое, если не облачить его в земную плоть? Ученые до сих пор понятия не имеют, как выглядят те самые квантовые частицы, довольствуясь лишь догадками. Им важна суть, пускай она и изображается в виде гладких шариков или кривых, которые вряд ли имеют что-то общее с истинной формой частиц. Глаза это наш самый мощный и точный инструмент, но даже он не способен видеть вещи, которые меньше длины волны видимого света. — Что уже далеко ходить, порой, наши слова не передают всего того, что мы чувствуем. А в мире так много людей, которые даже не удосуживаются объясняться посредством простых слов. Оттого и все обиды, порожденные недосказанностью. — Но да ладно, не будем о грустном. Ты мне вот, что скажи. На какой плоскости хотя бы примерно находится то самое твое преддверие? — Ну, если отбросить то, что пространство там отличается от привычных нам представлений о плоскостях и уровнях, мне кажется, что оно находится немного выше пространства моего родного дома, но ниже мира сказочных пейзажей, которые я вижу очень редко. Однако, здесь, как и в подземелье, эти плоскости и уровни не имеют знакомой нам иерархии, так что перемещаться по воображаемым лестницам и лифтам невозможно. — Получается, попасть в подземелье сразу из преддверия нельзя? — Нет. Но обратный путь гораздо быстрее. Это похоже на разрыв ткани пространства, где через трещину ты выпадаешь наружу. У меня никогда не получалось проложить себе дорогу "наверх" — Авен жестом показал кавычки. Зик снова что‑то записал в блокноте и, немного подумав, спросил: — Что ты видел на глубине? Коридоры и лабиринты? — Не только. Иногда мои видения были вполне привычными и земными. Как, например, улицы незнакомого города, где царит вечная ночь, метро, даже мой родной дом, но чаще всего это старые заброшенные склепы или катакомбы. Зик потянулся в кресле, затем сполз на пол, протянув ноги под столик. Склонившись над рисунками и схемами, он вглядывался в черно-белые городские пейзажи, грубые наброски кривых коридоров и изображения существ, сошедших со страниц книг ужасов. Внимание юноши в особенности привлек рисунок человекоподобного существа с длинными конечностями и размытыми чертами лица. Тварь стояла на двух своих ногах, опираясь руками на деревянную ограду. Похоже, что она наблюдала за кем-то, стараясь оставаться в тени. Было видно, с какой тщательностью и бережностью Авен пытался передать каждую деталь с помощью простого карандаша. — А кто это такой? — спросил Зик. — У него нет имени. Для удобства я буду говорить о нем в мужском роде, так как в моей памяти у него был достаточно низкий и хриплый голос. Впервые он появился в моих снах, когда я был совсем молод, гораздо моложе тебя. Как ни странно, я его никогда не боялся. Он приходил ко мне всего несколько раз, что-то пытался донести до меня, словно его слова имели сверхважную ценность. Несмотря на то, что его огромный безобразный рот зашит нитками, я его прекрасно слышал. Не слова, но суть. Впрочем, смысл его болтовни вроде как был заключен в каком‑то предупреждении о грядущей опасности. Я очень давно перестал его видеть. — Жуть какая. Не дай бог увижу что-то такое в своем сне — усмехнулся парень, вертя в руках лист бумаги — а ты никогда не задумывался о том, что твое подсознание пыталось выйти с тобой на контакт, иносказательно сообщая о проблемах в реальном мире. — Ох, молодежь. Вечно вы пытаетесь все рационализировать и объяснить вашей психологией. Вот скажи мне, какие такие ужасные проблемы могут быть у двенадцатилетнего подростка, живущего в достатке в окружении любящей семьи и верных товарищей? — Авен рассмеялся, качая седой головой — я даже у врача проверялся лет пятнадцать назад, когда заподозрил, что схожу с ума. Они сказали, что я абсолютно здоров, списав все на стресс и мое богатое воображение, прописали мне успокоительные и посоветовали наладить режим сна. — Двенадцать лет? — удивился Зик — забавно. Авен крякнул что-то нечленораздельное и растянулся на низком диванчике, устало потягиваясь и зевая. — Слушай, чем тебя так увлекло это подземелье да и мои сны в целом? Я вроде как сказал, что не знаю, как научить тебя осознанным сновидениям, так как не уверен, что владею ими. По сути, ты слушаешь бредни старика с неизвестным медицине душевным заболеванием. — Да и к черту их. Я, кажется, нашел кое-что поинтереснее. Скажи, а ты никогда не задумывался о том, что скрывается за третьим уровнем? — Вроде неглупый ты мальчик, а заинтересовался такой сомнительной вещью. Но да ладно, мне только в радость с кем‑то побеседовать — отрешенно произнес Авен — ну, а что насчет третьего уровня, так я и сам не знаю. Я, конечно, задумывался о том, можно ли пройти еще дальше, но мне это вряд ли понравится. Я на втором-то гулять боюсь. — А какие формы принимает твой страх? Это те самые монстры, которых ты нарисовал? — И монстры, и ощущения, и звуки, и запахи — абсолютно все, что может тебе не понравиться, вызвать отторжение и отвращение. Чем больше ты сопротивляешься и пытаешься бороться со страхом, тем ужаснее становятся видения. Но самый кошмар наступает тогда, когда страху удается проникнуть тебе под кожу. Вот тогда подземелье ликует и начинает пытать тебя со всей изощренностью и жестокостью, как хищник играет со своей жертвой прежде, чем ее съесть. Но не думай, что живая тьма, царящая в подземелье так просто явит себя твоему взору. Она будет действовать намеками, пока ты, поджав хвост, не убежишь прочь. Но если ты проявишь бесстрашие, то она покажет тебе одно из своих лиц. Твоя кровь вмиг заледенеет вовсе не от зрелища искаженных и пугающих чертах этой физиономии, а в сути, что скрывается за ней. Неизведанное пытается принять более простую и привычную форму и от этого оно только уродливее и страшнее. — Если тьма так отчаянно запугивает тебя, значит ей есть, что скрывать — сказал Зик. — И то верно. Только я не понимаю, зачем подсознание меня бросает в подземелье, если мне самому не очень хочется туда соваться. Какой мне прок трепать себе нервы? У меня вон, — Авен взъерошил пальцами жидкие седые пряди — уже давно все волосы поседели, когда мне еще тридцати пяти не исполнилось. Зик хмыкнул и выпрямил спину. Стекла очков поймали отблеск незнакомого сияния зеленых глаз, словно разум парня сотрясала лихорадочная мысль. Однако смена настроения ускользнула от мужчины, развалившегося на диване - тот уставился в потолок, подложив руки под затылок. — Слушай, Авен — смущенно произнес Зик — у меня есть идея. — Какая? — мужчина не обратил внимания на сменившийся тон собеседника, думая о своем. — В последние недели меня очень заинтересовала область снов. Признаться, интересовала она меня очень давно. Я думаю, она изучена крайне поверхностно, так как люди к ней относятся довольно скептически. Я бы хотел провести собственный эксперимент. Авен нахмурился и повернулся к парню. Такое заявление слегка вывело его из равновесия. Мужчина наконец заметил безумный блеск в глазах парня и почувствовал, как по его коже бегут мурашки. — Что за эксперимент? — прошептал Авен. — Только не пугайся, я не собираюсь колоть тебя всякой дрянью или пичкать таблетками. Я всего лишь хочу понаблюдать. Если коротко, мне интересно, что с тобой происходит, когда ты находишься на глубине подземелья. Вдруг наши наблюдения можно будет рассмотреть в контексте психологии или биохимии. Я хочу отследить закономерность и, возможно, внести вклад в исследования сомнологии. Авен выдохнул с облегчением, убедившись в том, что юношу просто переполняет любопытство. Подумав, он решил принять участие в необычном эксперименте, отмечая про себя, что в таком исследовании имеется зерно здравого смысла. — Ну, почему бы и нет. Только учти, что подземелье мне снится очень редко. Возможно, я окажусь там сегодня, возможно, через полгода. — Ничего страшного, я готов подождать. К тому же нам необязательно брать во внимание только одно подземелье. Зачем загонять себя в рамки? Мы можем походя исследовать феномены других твоих миров во снах. — Сколько энтузиазма - усмехнулся Авен — я даже польщен, что мои россказни кого-то так искренне заинтересовали. Зик радостно рассмеялся и неуклюже вытащил ноги из-под столика. Парень принялся собирать вещи, складывая в сумку свои блокноты, книги и некоторые из рисунков Авена. — Отлично — юношу переполнял восторг — я составлю программу и, если повезет, найду нужное нам оборудование. — Оборудование? — Авен отозвался эхом — только давай без увечий, прошу тебя. — Нам это не нужно. Я хочу раздобыть электроэнцефалограф или электрокардиограф, чтобы следить за твоим пульсом или электромагнитными импульсами в твоем мозге. Боюсь, мне их никто не даст просто так, но я очень постараюсь найти их. — Только не прибегай к воровству, иначе меня съест совесть — усмехнулся Авен. — Я постараюсь, но обещать ничего не могу — улыбнулся юноша. Распрощавшись с другом, Зик спешно покинул жилище Авена и побрел домой.