Декабрь

      В тот день снег сыпал без перебоя. Именно 14 декабря, тогда как в остальные снежные хлопья едва ли покрывали землю. Толпы к тому часу уже разбрелись, и на Сенатской площади не было никого, кроме адъютанта и палача.       Маргарита, едва ли ступив на предел площади, ощутила знакомое по себе тревожное волнение. Ужасно. Невыносимо. Как будто её саму вели на эшафот. Присутствующие лица практически сразу приметили её, идущую в печали одинокой, и кивнули головами, молча поражаясь своим шальным представлениям.       Маргарита Пущина, по отцу Гумилёва, богомолица и святая простота с некогда смугловатой кожей, волосами-бархатом, тёмными, как каштан, и проницательными кварцевыми очами, и в платье простеньком — траурный цветок. Теперь иначе всё: и побледнела, и похудела, но всё по-старому, скромна, красива. С неё сам Пушкин образ для своей Татьяны рисовал. Но с приукрасом.       Выйдя к центру, Маргарита по часовой стрелке обошла платформу, на перекладине которой болтались пять подвешенных тел, среди которых ей невольно пришлось опознать Рылеева, некогда талантливого литератора с вьющимися тёмными волосами и посиневшего на морозе. Его труп покачивал в воздухе гремящий, как тоскливо-печальный звон колоколов Исаакиевского собора, ветер.       Недолго ей стоять одной пришлось, покой нарушил невысокий адъютант Башуцкий. — Чего он пожелал перед казнью? — не обращая внимание на адъютанта, спросила она, не отнимая взгляда от Рылеева. — Перед своей смертью успел бросить мне пару словечек: «передай государю, что мы умираем в мучениях, как он и хотел». — Кого ещё осудили смертью? — Вот-с только пятерых. Маргарита Николаевна, оставьте. Здесь нет того, кого Вы ищете.       Не передав открыто и грамма переживания, Маргарита медленно перевела взгляд на Башуцкого, тихо, практически шепча, моля: — Так покажите ж мне. Неважно, мёртв или же не совсем. Мне большего не следует просить. — Боюсь, для Вас подобное не comme il faut¹.

1825 год, сентябрь

      Часы пробили ровно десять вечера и по залам, по гостевым рассыпались все гости торжества. Дом Голицыной вновь был наполнен сладкими речами, шуршанием подолов платьев и стуками наполняемых фужеров. Среди гостей была и она — наша Маргарита, с невинным детским любопытством разглядывающая чуждую себе толпу, прекрасных видов изумленье. Марго впервые на балах после трёхлетней монашеской темници, что стояла в селении под Петербургом, куда сослала против воли мачеха «грешки замаливать». «Ах, как приятны эти залы и роз божественных услада! Какая прелесть, право! Ой, я что же, стихами говорю? — молча про себя восхищалася она. — Какая люстра... А колонны!.. Колонны-то какие! И страшно, и прекрасно».       Да, безусловно, приём княгини безупречен, но понимала она, что здесь чужая, и от навязчивой привычки целый день молиться и свечки собирать, что пристрастилась против воли к ней, не сможет отойти так скоро. Придётся потерпеть. Ведь так хотел её отец — сам граф Гумилёв, некогда личный вельмож самого царя.       И вот, Маргарита в зале наблюдает: кто занимает светские беседы, кто подвластен кутежу, а кто, возможно, уже пьяный, отплясывал мазурку с парой. Сама же Маргарита не могла решиться, идти или не идти. Двойственность одолевала: вроде и хочется попробовать (а вдруг, понравится), а вроде и страшно. И всё же, чтобы зря себя не мучить и не соблазнять, решила выйти на балкон. Но и там она была не одинока. Спиной к ней стояла дама лет тех же, что она, и с преунынием выпивала терпкое шампанское. — Вам, право, тоже тут не по себе? — отметила Маргарита, приближаясь к перилам. — Бал едва ли набрал обороты, а Вы... — она сравнялась с незнакомкой и в её профиле под белое лунное мерцание разглядела до боли знакомые черты. — Наташка, ты или я сплю? — на радостях раскинула она руки, чем малость напугала давнюю подругу. — Марго? — прислоняя пальцы к губам, удивилась Наташа, она же княгиня Гончарова. — Сколько лет-то мы не встречались. — поставив бокал на пол, она пустила Маргариту в объятия.       Расцеловав друг друга в щёки, княгини остепенились и засмотрелись на круглый лунный шар, казавшийся не таким, как обычно: он был больше, ближе. — Многое произошло, казалось бы, — говорила Наташа, — да только всё по-обыкновению нашему. — О чём ты хочешь мне сказать? — Который год замуж выдают. Возят, да возят на вечера, но... Скучно... Не по сердцу мне никто. — Что ж ты! Не стоит чахнуть. Гляди-ка ж на меня, я ведь вернулась судьбу налаживать. Там, глядишь, и у тебя что сложится. — Солидно, но не по тому я печалюсь. Говорю же, скучно. Всё одно и то же. — А мне страшно, вот такая штука. Не знаю, за что взяться. Я ведь, знаешь ли, не из ваших... — Оно и видно по тебе. — пьяно ухмыльнулась Наташа, кивком указывая на руки Маргариты. — На тебе ж хотя бы перчаток-то нет. — Тебя, видать, тоже обделили. — Что же, — Наташа отошла чуть назад, подняла бокал и протянула Маргарите, — хоть чей-то вечер можно исправить. — Да ну тебя! Брось. Не стану. Вдруг глупость сотворю, потом краснеть... — Подобные вечера и нужны для глупостей и потех. Ну же, не робей. Если непривычно, нос зажми.       Отказывать наша Марго больше не стала, взяла бокал и в один раз опрокинула в рот. — Не дурно. — морщась, сказала она, вышвыривая бокал за спину.       Княгини встали рядом, идя рука об руку к приёмному залу, позабыв о разбитой посуде.       Идея Наташи сработала как нельзя удачно: Маргарита, хмельная и шальная, пускалась то в пляс, то в разговор, то в сам разврат. Ближе к двенадцати часам её с лёгкостью можно было обнаружить в объятиях какого-нибудь графа или офицера, целующего в губы то её, то вторую по совместительству. Так, потеряв из виду подругу, кочевала Марго из рук в руки, пока не наскучило и не взбрело в мутное сознание исполнить танец. — Позвольте-с мне вас пригласить. — предложил один, с усами, тёмными бакенбардами и французской манерой говорить.       Предложение Маргарита не отклонила и с прежней робостью, возможно, даже холодностью вложила свою ладонь в его. — Признаться честно, я ни разу не плясала. — шепнула она ему. — Не страшно. Я поведу. — успокоил он, заводя их обоих в большой круг.       Резкая музыка. Страстная. Танцующие в зале из плавного полёта пришли к импульсивным движениям. Маргарита старалась выжать из себя всё, чтобы не отличиться. Она смотрела в глаза приятному наружно французу, переставляя ноги и вырисовывая круг.       Понемногу мазурка перешла в контраданс. Преодолев примерно половину круга, каждый из танцующих прокрутился вокруг своей оси и сменил партнёра. Теперь напротив Маргариты стоял другой, светлый, молодой, но не столь красивый.       Шёл танец, один партнёр сменял другого: были и юноши, и старики, и генералы, и гвардейцы, уж всех не сосчитать. И снова смена. Маргарита развернулась и молча встрепенулась. Теперь-то перед ней другой, совсем другой. Что были до, те не чета. А он — другой. Рыжий, бледный, черноглазый, красивый... Загляденье! За пределом их круга все пары будто медленнее стали. Приятное благовоние свечей сменилось алкоголем. «Не может быть такого. Нет, не верю! Сон! Приятный сон...» — кричало у неё что-то внутри, порывалось, ведь узнала она в юноше Своего Ваню, или бывшего лицеиста Пущина.

Они сошлись.

Волна и камень,

Стихи и проза, лёд и пламень...²

      Новая половина незаметно была преодолена. Молодые прокрутились, но пара не сменилась. Пущин остался на своём, что вызвало недоумение, косые взгляды остальных. Но если б им было хоть на четверть известно, с какой частотой колотилось его сердце, то не смели б возражать.       Остаток вальса поражённые любовью пробыли вместе, пропустив ещё три человека на каждого. Они стояли к друг другу ближе допустимого, Пущин держал её руки в своих, готов был их расцеловать. Но едва ли музыка стихла, как Маргарита, словно пробудившаяся от грёз, выдернула ладонь и убежала в другой конец круга. Наташа, к кому она и направлялась, уже расходилась со своим кавалером. — Ох, какой восторг. Какой скандал. — затрепетала развесёлая Наташа. — Будь добра, потише. — Не всё ли равно, услышат нас или нет? Я всё увидела и поняла без лишних доказательств. — Что же ты смогла понять? — Ах, эти взгляды, эти трепещущие взгляды и губы, желающие целовать... И, главное, он, покуда в твоей компании отплясывал, никого к тебе не пустил. — Вот уж мелочь. Кутёжник, да и только. Да и какая там любовь? Ему я, небось, все ноги отдавила. — Да говорю тебе... Ой-ой, смотри, идёт, идёт... — Наташа, волнуемая радостью, указала на пробирающегося к ним через толпу Пущина. — Вы точно не знакомы? Кто он? — Понятия не имею. — с клокочущим волнением в груди оборвала Марго, хотя прекрасно помнила это лицо, но повзрослевшее и возмужавшее. — Послушай, mon cher³, позволь оставить мне тебя. Домой пора. Там папенька... Он ни сегодня-завтра, увы, покинет этот мир. Хочу напоследок с ним побыть. — торопливо объяснила Маргарита, порываясь убежать. — Так весело нам вместе было... Ну что ж, пора прощаться, значит. Доброй дороги! — Merci, Наташенька, merci! — сказала, убегая из зала в коридор, а оттуда и на улицу, где окончательно обмякла.       Пыталась отдышаться и в толк себя привести, но снова потревожили. — От кого бегали, красавица? — напугал её неожиданный голос, вышедший из внутренней стороны колонны.       Тогда-то Маргарита с досадой поняла, что дома окажется позже желаемого.