Декабрь

      Маргарита оглянулась, но никого возле себя не приметила. — Прошу прощения?.. — волнительно, но без излишеств сказала она. — Вы обладаете небывалым талантом нравиться мужчинам. Вернее... Ваша привлекательная резвость. — объяснил незнакомец приятным, но хмельным тенором, прежде чем показать своё обличие.       В чертах более не таинственного восхитителя она узнала Корфа, обладающего светлыми, чуть ли не белыми прямыми волосами и поистине червивой душой. — Я Вас узнал среди народа, в томленьях грусти я пропал, и дива светит, как погода, я Вас, душа, в свой плен воззвал. — пьяно переминаясь, Корф описал половину круга, внутри которого застыла в полусогнутом положении Маргарита. — Как оценишь? — Вполне всё сносно, но, часом, Пушкин Саша Вам далёк. — с холодной резкостью осадила пыл она, и знак её был восприня́т, как неповиновение, то есть очень неоднозначно. — Не тратьте силы восхвалять всех тех, кого в изгнание согнали. — Поэт не раб, а творчество — не полотно, чтоб из него кафтаны шить. Оно свободное должно быть по натуре и не караться по закону. Да что он из себя имеет, коли правду запрещает в массы проповедовать?       Теперь он перешёл к прямому наступлению, что заставило Маргариту напрячь плечи. — Ещё изволите шаг и я закричу. — Мигель Сервет тоже правды держался, да только от инквизиции не спасся. — Учёный умер двести с малым лет назад. — Но своды правил то всё те же. За праведность карают и жестоко. — Боюсь, Вам лучше отмолчаться и тихо плыть своей дорогой. Я не испытываю всякой потребности на продолжение.       Просьба, отчаянная, но требовательная услышана была, но только не исполнена. Корф был приближен ближе дозволенного, как во время исполнения мазурки, и убрал выбившуюся прядь волос Маргарите за ухо. А между тем и снег пошёл. — Monsieur! — окликнул кто-то сбоку, недавно оставивший стены дома Голицыной.       Маргарита вздрогнула, в ужасе раскрыла рот и, пользуясь коротким замешательством Корфа, юркнула за особняк. — Кого я вижу! — обрадовано воскликнул он, направляясь с разведёнными руками в сторону окликнувшего его Пущина. — Снизошла saint silence¹! Пущин, Пущин... Как мы давно не беседовали, с ума сойти. Всё видимся на балах, а разговоры не клеятся, как пить дать! — Чего надобно, Корф? — с подавленной возмутительностью произнёс Пущин. — Мало ветреных дам в борделях, порешил к леди из света подобраться? — Да что ты, что ты! Такого ли ты мнения обо мне? Вздор! Я лишь шучу, да и всего-то. Уж лучше поясни, как дела идут. Длинные языки сетуют, что ты, мол, нечасто здесь сидишь без друга-писаки. — Хорош воротить, скотина. — прошипел Пущин, хватая неприятеля за грудки. — Выкладывай без промедления, что ты Маргарите сказал?       Корф выполнил гримасу фальшивого недоумения, прикинулся задумчивым, но Пущин подловил его на лжи. — Так это та бестия, что голову тебе, в лицее учась, вскружила! Запамятовал, право, извини. — Не выдумывай. Ты, пёс, тут же узнал её. — Клянусь, и в мыслях не было порочить осколки ваших влюблённостей, вот только... Княгиня Марго, хотя какая она княгиня нам с тобой теперь, и не против. — Советовал молчать... — А коли не замолчу, как поступишь? Греха в невинном казусе не ищи, Марго твоя давеча не святая девка. — Ты больно меня оскорбил... И разозлил. — Не думал, но пришлось. Не видел ли, как твоя amour² в объятиях другого утешалась, в губы бесстыдно и при каждом поцеловывая? Видать, конём пошла твоя королева: раз налево и снова налево. — Зови оного секунданта, ибо я вызываю Вас на дуэль, сударь. — Пущин неприязненно оттолкнул Корфа и позже скрылся в темноте, в завывающей пурге.       Выглянув с робостью из-за угла, Маргарита, бледная и продрогшая на ранних заморозках, высунулась из укрытия. — Вы вывели его из равновесия. Вам должно быть стыдно! — возмутилась она с высокомерным фырканьем, даже не обращая внимание на то, что было сказано о ней самой. — Нисколько, право. — Корф повернулся к ней. — И вы ещё здесь? Не пора ли Вам в монастырь? — Не пора ли. — высказала она и подозвала свою бричку, но перед уходом сказала: — Вы горько мне ответите за столь вульгарное оскорбление и выведение господина Пущина на ненужную ревность.

***

      Не было никакой причины лгать. По приезде в имение графа Гумилёва на севере столицы Маргарита отправила лазутчика, наказав тому следить за передвижением Пущина. А сама отправилась через вечно немые коридора в покои отца, но по пути повстречалась маленькая фигура с подсвечником, окутанная с ног до головы пледом. Ойкнув в испуге, Маргарита взялась за сердце, не сразу успокоилась, даже когда угадала в таинственной тени няню. — Нанюшка, боже, стоило ли так пугать? — Прошу меня извинить, барыня. — извинилась женщина, на вид преклонных лет в переднике и чепчике. — Ночи ядрёные, в кочегарню спущусь, а то, дескать, в доме холодно, батюшка ваш околеет. — Папенька у себя? Один? — волнующе спросила Маргарита, потирая плечи. — Не один, барыня. Ваша мачеха вокруг него крутится, прости Господи. — она перекрестилась, и Маргарита ненароком приметила у скулы няни бледный, но наливающийся желтизной свежий синяк. — Нянюшка, замри на месте. — попросила Маргарита, прикладывая пальцы к старческой щеке. — Что вы, что вы, барыня? Подите отдыхать, а я печь разожгу. — испуганно отстранилась старушка, ещё пуще укрывая себя пледом. — Мне можешь показать. Она так с тобой? Она ведь, некому боле. — Ах, барыня, да что вы! Негоже Вам меня защищать. Поберегитесь сами. Барыня!       Не дослушав няню, Маргарита, решительно настроившись, побежала на второй этаж, нечаянно столкнувшись на ступенях со спускающейся фрейлиной.       Вбежав в единственную комнату, откуда исходило свечение, Маргарите первой бросилась в глаза дама средних лет Элен Алексевна. Она стояла у рабочего стола и держала в раскрытом виде рукопись, увлечённо что-то вычитывая, но приход падчерицы заставил её оторваться от дела. — Папенька! — Маргарита обежала Элен и рухнула на колени подле отцовского ложа. — Ну-с, нагулялась? — спросила Элен, норовясь задеть. — Отец при смерти, а она разгуливает по балам да пирам. — графиня подошла ближе, но Маргарита, целуя ладонь отца, не обратила на неё внимание, пока та не подобралась через чур близко. — Вам ли говорить? — не обращая внимания, съязвила она. — Как ты, папенька?       Граф был подслеповат, но вблизи неплохо узнавал черты дочернего лица. Николай Гумилёв лежал, не шевелясь, смаргивая выступившую слезинку. Не так давно с ним приключился пятый удар по случаю болезни императора. — Лежит, не видишь разве? — вставила нелестное высказывание Элен, вставая рядом с кроватью, у которой на трюмо стояла икона Божией матери и горела церковная свеча.       Широко растянув уголки губ по сторонам, Граф, подхрипывая, выдавил из себя несколько обрывистых фраз, ради которых Маргарите пришлось наклониться. — Б-бе-ег-ги з-з-за-ам-муж... Уб-б-бьё-от он-она т-ть-те... уш-шег-губ... — Чего городишь, старый пень! Кто душегубица, я, что ль? Вот вам раз!       Маргарита с настороженностью взглянула на княгиню, погладила отца по руке и встала перед ней. — По-вашему, он врёт? Не вы ли первоначальная причина его печального недуга? — Молчала бы, бесстыжая. Не то... — Не то что? Снова в монастырь упрячете? Придётся шибко постараться, или я более не лицеистка Марго шестнадцати бедовых лет. И няню мою трогать не смейте, иначе получат твои клячи по шее. — Было бы чем испугать. — Найдётся. Как не молись, но отцу недолго осталось. Один бог знает, кому по завещанию наследство досталось. — Веришь, что тебе? — Я больше, чем уверена, что мудрость отца сама распределила достойного. — Тебе-то, девке крепостной? Ой, не смеши! — Позвольте-с вам напомнить: в ваших словах ошибка, ведь полгода назад меня признал сам Александр. Ко мне вопросов нет. — Но сути дела это не меняет, Chère. Слушайся меня и прекрати весь этот бред. — Вы мне не мать и никогда ею не были. Вы — алчная скряга, и род весь наш предали. — Дерзка ты не малость. С тобой по пути лишь нищета, голодрань, эшафот. — Не смейте тревожить судьбы поворот. — Отец-дворянин, а мать — экономка. Что с тебя взять? — О матери молчать! — звучала пощёчина. Но Марго, оскорбившись, не промолчала, вспомнила рифму, что выдвинул как-то сам Пушкин в лицее: — У нас впереди великие цели и мы не позволим о них забывать. Нас с детства в лицее учили свободе и вам не удастся её отобрать. — Паскуда, молчать! — Элен стукнула об стол. — Не выйдет. Не смейте даже пытаться. Дворянка, крестьянка... Не всё ли равно? Быть человеком — вот, к чему дело шло. — Мало я глумилась: убила ребёнка, а лучше б поквиталась с тобою и дело с концом. — Мало пытались, а за кровь невинную вы мне ответите. — пригрозила Марго и вышла из комнаты вон.

У нас впереди великие цели

И мы не позволим о них забывать,

Нас с детства в лицее учили свободе

И вам не удастся её отобрать.