Декабрь

      По утру, чуть солнце встало, чуткий сон Марго потревожил возничий Ермолай, его громкий стук по двери в барскую комнату. — Барыня! Мне непременно велено передать Вам письмецо! — голосил Ермолай низко и с учащённым дыханием.       Марго, едва ли глаза отомкнувши, позволила войти и передать срочное послание, и вскоре перед её кроватью предстал высокий, плотный возничий с невероятно огромным размером ноги и таким же размером ладони; нестар, волос с роду имел светлый и растрёпанный и, что сводило на нет всю его грозную натуру, — добрые, светло-голубые глаза.       Войдя в покои, Ермолай остался у порога, пока Маргарита его не подозвала. — Смелее же.       Боялся Ермолай не просто так — при каждой удобной встрече поминал проклятый наказ и измазанные дворянской кровью руки. Добр был ко всем он и доброта обернулась злом ему: заставила Элен избить плетьми тогда ещё шестнадцатилетнюю Марго, да так, что рубцы на всё отрочество сохранились. Зима тогда ещё была, колючий холод после слабой оттепели нежданно-негаданно нанёс удар по Петербургу. В тот-то декабрьский день и вскрылось, кто на самом деле она, Маргарита, чья она кровь, чья она дочь. И показа ради велела Элен, не терпящая позора ни в каком его обличаи, вывести Маргариту во двор, а Ермолаю — бить до посинения, до глубоких рубцов, а коли издохнет — ещё лучше. Плакал Ермолай, бил и рыдал на пару с Маргаритой, шёпотом, чтоб вдруг не разузнала вездесущая стража, долго и при каждом ударе молил о прощении. На что Маргарита, захлёбываясь и кровью истекая, вытаскивала из себя: «Уж лучше ты, чем её свита. Бей и покончим с тем».       С тех самых пор стал Ермолай бояться всего, на каждую работу руками тряс, лишь лошади ему покой дарили, так и сделался возничим.       Получив письмо, Маргарита развернула его и сонно зачитала про себя длинное, содержательное послание:       «Марго... Прекрасная Марго! Для меня неописуемая радость вновь после стольких лет и зим писать тебе. Интересно представить, какой красавицей ты стала или осталась всё той же нашей Марго... Но ни к этому дело шло, ибо пишу тебе отнюдь не по радостной причине. Ваня... Последний вечер у Галициной изменил его бесповоротно. Не помню, когда я в последний раз видел, чтобы в одном сосуде человеческом содержались и любовь, и озлобленность. Я бы и не узнал причины, если бы Ваня не разъяснил мне всю ситуацию. Он рассказал мне всё! И о вашей внезапной встрече, и растерянности, что так мило украсила твою простоту, и о нём. «Я его убью! Убью, как собаку! Не оставлю и грязи!» — сказал он, когда только вышел в коридор. Я, как бы я не стремился уговорить его об обратном, не смогу остановить огонь ярости, что разгорелся в нём. Единственный, кто мог бы повлиять на ситуацию, — Саша, но, как ты можешь знать, в ссылке он, в имении Михайловском.       Прошу тебя, молю, останови, или кровь рекой прольётся неминуемо. Дуэль состоится в полдень этого же дня у Чёрной речки».

К. Данзас

      Внезапное послание от друга старого оставило после себя осадок отчаяния. Маргарита вскочила с постели, по-новой пробежалась взглядом по письму и с безумным отчаянием окинула Ермолая взглядом. — Карету мне! Карету! Срочно! — воскликнула она, и Ермолай, напугавшись, выбежал из комнаты.       Следующим часом Маргарита чуть ли не бегом запрыгнула в бричку, умоляя кучера гнать лошадей к месту неминуемой схватки.       Но утро не задалось с самого пробуждения: всю ночь без перебоя и до сей поры опускался на Петербург снег, замедляя бричку и лошадиный скач. Но отлагательств быть никаких не должно. Недопустимо! И едва ли Маргарита почувствовала, что подъезжает к Комендантской даче, выскочила из брички и, падая и придерживая длинный подол, бежала на поле, где уже сходились наши дуэлянты.       Маргарита, как только заметила это, немедленно прокричала, несясь, спотыкаясь: — Вы что творите! Опомнитесь!       Крик её услышан был не сразу, потребовалось больше усилий, чтобы приблизиться к ним хотя бы наполовину. — Ваня!.. — закричала она, надрываясь, когда противники практически сошлись.       Пущин, как из тумана мести вон, вдруг очнулся, от снега павшего отряхнулся и глянул вдаль, откуда Маргарита так спешила. Сзади него в роли секунданта стоял тот самый, что тайком от друга отправил письмецо — Константин Данзас. «Успела всё же, вот удача!» — подумал он, ни чуть не сомневаясь в правильности мыслия.       От мимолётного застоя отойдя, Пущин бросил в снег револьвер и широким шагом, поправляя тулуп, направился к Марго. Ему бросил в спину секундант врага, чьё имя не имеет смысла: «не стоит ли продолжить вашу бойню или вы, господа, пришли к общему пониманию?»       Корф, смеясь, высказал личную позицию: — Позвал сам, а стреляться не стреляется. Марго ему всю голову вскружила, вот и позабыл. Быть может, пустить ему одну в плечо или в ногу́? Как вы считаете, Monsieur? — По правилам дуэли, — разъяснил секундант, пока Корф, щурясь, целился через метельную помеху удаляющемуся Пущину в руку, — вы совершите ошибку, напав исподтишка да ещё и на безоружного. Нет-с, вас ни один суд не оправдает. — В таком случае чёрт с ними обоими. Идёмте-с! — Корф сунул револьвер секунданту и, смахнув назад сбившуюся на ветре телогрейку, оскорблённой походной направился к карете.       А тем временем Пущин, уже практически добравшись, развёл руки, чтобы поскорее заключить Марго в объятия, но не успел он коснуться, как получил звонкую, заслуженную пощёчину. — Как! Как Вы можете, барин? Неужто Вы хотите поубивать друг друга? — кричала она, останавливаясь.       Погладив раздражённую ударом щёку, Пущин поспешил объясниться: — Мне не оставил выбора сей тип. Была задета твоя честь, Марго, и моя тоже. — Кто Вас просил? — Не в моей природе было промолчать. Не смог сдержать свой пыл, призна́юсь. И почему на «вы»? — Молчите. Лучше уж молчите. Я не желаю больше слушать! — Маргарита закрыла уши. — Нет, ты послушаешь и всё расскажешь. — Пущин ухватил её за запястье, чтобы та не убежала вновь. — Не убежишь, как на балу. Не дам. — Прошу меня пустить... — Пущу, но при условии, что ты со мной поедешь. — А коли откажу?.. — Замёрзнем вместе у речки.       Без возможности на дальнейшее сопротивление Маргарита поддалась, покорно увязалась за Пущиным до самой кареты. За ними петлял счастливый удачей Данзас, вытянувший из мелкого сугроба револьвер, обдувший ствол и спрятавший под плащом. — Данзас, друг милый, езжай на карете Пущина, а мы поедем на моей. — попросила Маргарита, когда её бричка настигла их. — Езжай с богом. — согласился Пущин, кивая, и Данзас грациозно распрощался. — Тогда я вас оставлю. — прыгнул в карету Пущина и тронулся.       Ехали Марго и Пущин молча, стараясь даже не смотреть в сторону друг друга. Приехали к темноте ближе в селение Малое Куйвози на Пущинскую горку . Там и разговор зачался. — О чём Вы возжелали со мною говорить? — уставшая, не выспавшаяся Маргарита ступила в покои вслед за хозяином. — Хотел словом обмолвиться спустя года. — снимая и отбрасывая к бурому, обтянутому кожей креслу тулуп, за ним и фрак, заговорил Пущин и с особой страстью приблизился к Маргарите, взял за руки, расцеловал их. — Ах, барин... Не стоит... — засмущалась она, стараясь выдернуть ладони из его рук, но Пущин продолжал их с жадностью нацеловывать. — Если бы не эта встреча, я бы, возможно, никогда больше тебя не увидел. — Вы бы забыли... — Не бывать тому, Марго! Не бывать, пока сердце моё поёт, а глаза плачут при виде тебя, о mon âme¹. — подобно рабу, Пущин склонился на колени, всё ещё держа Марго. — Прекратите! Прекратите немедленно унижаться! — завопила она, чувствуя, как колени подкашивались и дрожали. — Ты снова гонишь меня? Марго, ты меня гонишь? — резко встав в полный рост, он кинулся в лихорадочной спешке что-то искать по ящикам французского шкафа, английского трюмо и немецкого дубового стола. — Ваня...       Искал, а как нашёл, вновь бросился в ноги одной своей и протянул, нет, всунул ей в руку кинжал. — Вот так! Вот так! Ты этого хотела? моих мучений? Давай же, ну! Уж лучше смерть, чем жизнь я без тебя, Марго, спущу. — По ходу дела, вы больны. — испуганная до меловой кожи Марго отпустила кинжал, маняще блестящий на свету, и отстранилась на полшага. — Меня не любишь ты... Любила ли? Иль разлюбила? В чём суть, скажи... — вставая вновь с колен, молил он о признании. — Вам стоит отдохнуть. — в мечтах Марго желала убежать подальше от буйности первой любви, любви последней, и вот она уже у двери стоит в раздумьях. — Уйдёшь — больше не свидимся. Так и знай. С судьбой мириться не готов я. Так и знай. — как на последнем издыхании, сказал он, плача, но слегка.       Марго всё думала, боялась повернуть назад и выйти из покоев тоже. — Ваня... — не удержавшись, она встала перед ним во всей красе, заставляя наблюдать, как развязывают туго затянутый корсе пальцы.       Нежная белая ткань наполовину спала, открывая не дюже налившуюся за молодость грудь. Слова более ни к чему, Маргарита объяснила незыблемую тоску души своей, когда, немного разогнавшись, прыгнула Пущину в руки, обхватывая обнажёнными ногами торс, целуя то в губы, то в нос.       А ветер выл за окном, устилая тропы снежной периной, ранний мороз запевал печальную песню своего холодного одиночества, и только огни, что сокрыты на небе, могли его согреть.

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя,

То как зверь она завоет,

То заплачет, как дитя...

      По сторонам летело всё: рубашка шёлковая, галстук, дамские туфли... Пущин кружил Маргариту, словно в танце, уже стянув до пояса платье. Они кружились, как снег, как любовники, как части одного целого, и рухнули на кровать, а вместе с ними — потушилась порывом ледяного ветра из отворившейся оконной рамы бледно горящая свеча.

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя,

То как зверь она завоет,

То заплачет, как дитя...