Декабрь

      Ноябрь выдался промозглым и по-декабрьски снежным. Сугробы доходили до уровня края барских сапогов и без усилия топили мысы. Крестьянские дети рано откопали валенки и всю привычную ребяческую весёлость направили в зарницу. В один из тех дней, ласково-солнечных для поздней осени, и собрались наши сын Ивана Пущин и Маргарита на скромное венчание при небольшой свите гостей. Позади находились немногие: поэт Рылеев, любимец женщин и один из Великой неразрывной троицы Данзас, ещё несколько лиц во фраках и няня, полюбовно державшая свечку за молодых.       По одну сторону, волнуемый нетерпением, находился Пущин, разодетый при параде в чёрный с золотыми манжетами фрак и кальсоны. Стоял юный Пущин и, пока Отче наш воспевался, краем глаза на стеснительную Марго поглядывал, беленькую, как ранний снег, сдержанно счастливую и отчасти закрытую кружевным платком.       По юности светлой мечтал Пущин о пошлой шалости, но кроткий, мгновенный укор Маргариты не оставил и шанса малого. — Венчается раб божий, Иван, рабе божьей Маргарите. — благословлял их, молодых, престарый отец Афанасий. — Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, венчается раба божья Маргарита рабу божьему Ивану. Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь!       По церкви, по златой, разлетелся ладан, на балконе распевался хор, а Маргарита всё тоскует не по отцу ли, не по жизни прежней. Вспомнилась ей баня, в какую её юною чрез силу деспотичную загнали. И вот глаза она раскрыла, побледневши. Стоит, как прежде, в церкви, под боком — любый Пущин, а впереди отец Афанасий стоит, глядит на образа. Всё было бы, как прежде — всё, как встарь. Но нет, по-новому ужасно. Глаза закрыла — вот опять! Свеча, темно, воды нема, в крови девичьей тряпки. Да только кровь же та не только ей — ребёнку надлежала. И снова кровь, и повитуха, и инструменты страшные — тошнит, мути́т и всё кругом как будто черти пришлые. Ужасы былых времён из жалости (вдруг?) отпустили, молитвой светлою прониклась наша Маргарита. С гостями свято-чтиво помолилась и Богу мирно поклонилась.       Ушли с концом мученья, но ново было горе. Какое? Ей не́ было вдомёк — на них двоих сидят короны. — Господи! —отец Афанасий взмолился трижды. — Боже наш! Славою и честию венчаю.       Венчание к концу пришло и наши младожоны под ру́ку вышли в свет. На Маргарите мех, такой же белый, на Пущине Иване — вместо привычного цилиндра треуголка. На выходе из церкви душной и по пути к карете шустрой застал их с приходи гонец отцовский: прыгнул с коня и торопливо к младым пришёл с известием печальным. — Маргарита Николаевна, — с поклоном начал он, держа в руке письмо, — ваш батюшка, Александров сын, сегодня по прошествии молитвы утренней отдал Господню душу. В день нынешний и попрощаются, и отпоют.       Дрожь окатила ноги, в очах картина потемнела, но а в душе дочерней всё горело, млело, било и пылало. Исполнилось предубежденье.       Потерянная, как в воду сгинув, Марго шагнула наперёд, от мужа отстраняясь. Вели бедняжку ноги через лес — в короткий путь удалый. — Куда же ты, Марго?! — в сугробе утопая, хотел пойти за нею Пущин, да только тщетно, далеко. — Оставьте, барин, право. Боюсь, старанье ваше хуже б как не сотворило. — сказала растроганная няня, скупые слёзы утирая по батюшке, по Николаю. — Она вернётся. Совсем мало́й весь лес прошла, не заплутает, часом.       А сердце чуяло, прибудет с горем свежим новая досада, но следом выйти не решился — остался наблюдать, пока фигура меркнет.

***

      Солнце закатилось в полдень, Марго, окоченев в мехах, дошла до дома, имения родного. Да только зря весь путь проделан ею был — приказ от мачехи графини Элен так звучал: «Девчонку не пускать», и не могли ослушаться домашние, хоть и жалели с горем барыню. — Но мне хоть на минутку с отцом попрощаться. Я не прошу надолго... — рвалась к ним Маргарита, накликав на себя беду.       Ступила на порог красна́я Элен, горем укутанная фальшиво. Стояла в платке белом, снежном, надменно говоря: — Чего шуметь? Сказали прямо: нет место ныне здесь тебе. Ступай вон лучше к мужу и честь отца покойного не порть. — К чему жестокость ваша? Позвольте хоть на чуть... — молила Маргарита, упавши на колени. — Ох, всё, молчи! Вставай, не унижайся. Ступай, покуда солнце не зашло. Темнеет нынче рано. Вдруг что...       Княгиня платьем гордо повела, высо́ко нос к простору задрала и дверь пред горькой Маргаритой без жалости затворила́.

***

      Темнеет небо, вечер стынет, дорога вьётся снежно по лесу, а наша Маргарита бродит по белу. И громко-громко плачет и стенает, а вдалеке, в лесной глуши вся чаща засыпает. И на призыв как будто мелькнула вдалеке карета непутёвая, в ней господа сидят. — Куда путь держите, мадам? — послышался поющий и пьянящий голосок с акцентом на француза. — И зачем столь душераздирающе рыдаете? — Ох, право! Не признал в ревущей Маргариту. — с бокалом белым к свету вылезла макушка светлая Корфа-барчука. — Позвольте-с вас подбросить до жизни мирской. — объявил француз, приоткрывая дверку.       Неладное почувствовав, Марго головою помотала, боязно отстраняясь под звучный хохот неприятно знакомых лиц, упала на́ снега. — Вы, верно, мёрзнете, Марго. Уж не пугайтесь, мы-то обогреем! — сбросив не допитый бокал в сугроб, лицейская досада Корф, шатаясь до беспамятства, из повозки вылез, нагнулся прямиком над Маргаритой нашей, схватив её за кисть. — Оставьте! — Марго несчастно дёрнулась, уроняя неустойчивого Корфа рядом с собой.       Сопротивленья мало оказала и точно на свою беду в карету к нелюдям попала. Два барина лихих её вдвоём заволокли и с свистом плети увезли.