Декабрь

      Дело близилось к поздней ночи. Вечерня прошла, в усадьбе Пущиных по коридору слуги зажгли огни, а сам хозяин который час не мог найти себе пристанище. Не ровен час, Маргарита не являлась. — Заночевала у папани, покамест. — размышлял он, сидя за письменным столом и разгребая отчёты о крестьянских душах, которые припозднил немолодой староста Трофим. — Всё бредни. Зачем почевать ей в, дескать, чужой уж для себя усадьбе да не с мужем? Послала б на худой конец гонца.       Среди учётных записей в руки пошло рылеевское письмо — гостя его дорогого. А письмо то о деле важном, об обществе тайном. Как бы сказали его участники-либералы — «Северное движение». Писал Рылеев давно, до зимы — по чистой случайности оставленное на виду и по божескому велению тотчас сожжёное над трезубцем горящих свечей. — Беда приключилась. Сердце чует. Ах, Марго, Марго... — оживившись, Пущин воспылал и, слуги не дожидаясь, по́верх нижнего белья напялил фрак и брюки свободного покроя, поскорее вышел вон. — Скорей карету мне! — кричал кому-то в пустоту, бежа по полутёмной лестнице.       Уже на спуске он услышал встревоженный голос няни. — Ох, деточка моя. Да ты продрогла вся насквозь! — ахала она, укутывая пришедшую, посиневшую и скукожанную на ночном морозе, Маргариту платком, что сняла с плеч. — Марго! — на свет керосиновой лампы показался взъерошенный Пущин с играющей на лице настороженностью.       Преодолев изумление, он бросился новоиспечённой жене навстречу, крепко и сладко обнимая. Свет от керосиновой лампы отражался на профиле Маргариты и при его жёлтом сиянии она выглядела, как прежде, прекрасно, бело, но помятой, с разбитой нижней губой и без пышной юбки платья — сапоги и ночня рубаха, присыпанные снегом, остались на прежнем месте. — О барыня, вы совсем замёрзли. Идёмте, идёмте, я вас согрею. Ермолай, а ну баню поди вытопи! — крикнула няня, забирая подопечную из объятий мужа, не подобравшего нужных слов для возражений или, напротив, успокоения. — Не надо бани. Спать охота, няня. И ты ступай со мною. Да и только. — устав с дороги длинной, просила Марго, несправедливо мужа обойдя. — Я дойду, дойду...       И Маргарита зашагала по лестнице ввысь, опираясь на старую, юношескую память, где схоронилась почевальня. А няня с барином осталась — да и то недолго. — Вы не серчайте, барин. Марго чуть что — в себе замкнётся тотчас. Вам ли не знать. — Мне ли не знать? Она раздетая вернулася зимою, к ночи. Я сани запрягать велел. Вернулась чёрт знает откуда и на меня не смотрит, как будто я всему виной. — в растерянности Пущин, сбивая сглаженные волосы в бардак. — Да что вы? Что вы? Ни в чём вы не повинны, и Маргарита — тем паче — в грехах вас не карит. Прошу, оставьте вы её на мне, за ночь засим разговорю да вам с рассветом по секрету. Теперь позвольте удалиться. — с поклоном лёгким удалясь, к вернувшейся нашла дорогу.       Стук в дверь. Марго едва заметный шум служил помехой снам кошмарным. Но погружалась неумолимо в детство, в отрочество да в юность — в прежние шестнадцать.       Страшила баня. Дом отцовский, но был он чем-то роден он, хоть в большей мере чужд. Ей вспоминались дивная поляна, Нева, что по весне былой раскрыла рукава. И чудилась самой себе она в рубахе белой и красной на сраму. Стремилась с горя в речке утопиться — да не дошла — иссякли силы, кровью истекла, в траву высоку, как сосна, легла. Потом, к вечеру ближе нашли её отец с Ефимом.       Сквозь сон и призму неугасших событий Марго услышала молву Пущина Ивана и нянюшки своей. — Проходите, барин, да засыпайте. Я, если понадоблюсь, останусь рядом. — преисполненный поклон, следом лампа в руки и след простывший добросердечной крепостной.       С опаской Пущин накрываясь, приник губами к одеялу. Лежат вдвоём в одной постели, как чужие, а вместо брачной ночи — кричащий вой метели.

***

      Проснулся Пущин, как на службу, в ранний срок. Потянулся, протёл глаза спросонья и вмял локтем ближнюю подушку. Пуста. Ни Маргариты нет, ни следа от присутствия её. — Куда ль на сей раз? — негодовал Иван, с перин вставая второпях, и выбежал в пижаме в зал, где няня стол французский протирала. — Марго мою не видала? Пропала солнце чуть упало. — Отчего же, барин? Встретила поди. Она, замёрзшая, велела баню затоплять...       Почуяв новое несчастье, сорвался Пущин, не дослушав, бежал он к бане прямиком, что позади двора. Влетел в предбанник — никого, в парилку — темень и темно, а посреди неё фигура белая на простыне висит. И понял он — его Марго под потолком летит. — Зачем же? Как же?       Собственноручно снял с петли, слуги не дожидаясь, прижал к груди для согревания ещё живого тела.