Зов незримого

Я сижу на кровати, пытаясь отдышаться. Руки дрожат, в голове — каша. Только что вернулся из лазарета и до сих пор не верю в то, что увидел. Солнце бьёт в окно, но легче не становится. Уставившись в пустую кровать Ваниллы, я не могу собрать мысли. Он там один. В голове крутится его лицо — восковое, неестественно бледное, с этой... штукой на щеке. Будто кто-то влил под кожу чернила, и теперь они там расползаются. Вожатая говорит «лихорадка», но я видел, как оно шевельнулось, когда он дышал. Руки сами сжимаются в кулаки. Надо было настоять, чтобы его увезли в больницу, а не оставили в душном лазарете. Что, если ему хуже? Что, если прямо сейчас он там задыхается, а медсестра даже не заходит? Я встаю, подхожу к окну. Внизу ребята играют в волейбол, кричат, смеются. Как будто ничего не происходит. Как будто моего соседа по комнате не превращают во что-то... «Нет, стоп». Я трясу головой. Это же Ванилла. Вчера он смеялся над моими дурацкими шутками, кормил птичек хлебом из столовой, боялся пауков в углу. Он не... Но тогда что это за пятно? Почему он не просыпался, когда я его тряс? Если верить медсёстрам, или кто они там по иерархии, то с ним всё хорошо, "мальчик просто устал" - вот как оправдывают это состояние Снова сажусь на кровать, накрываю лицо руками. Надо идти обратно, проверить его, убедиться, что он хотя бы пьёт воду. Но я боюсь. Не лазарета, не темноты — я боюсь, что когда открою дверь, он будет сидеть на кровати и смотреть прямо на меня, прожигающим взглядом, а чёрное пятно займёт уже пол-лица. И тут замечаю на его тумбочке потрёпанный чёрный блокнот. Раньше я видел, как Ванила что-то в него записывал, но сейчас он лежит так, будто ждёт меня. Трогать не хотелось — это личное. Но что, если там есть подсказка? Что, если он оставил объяснение? Да хоть что-нибудь, что успокоит нервы. Хотелось найти ответы, но на самом деле это лишь тяга угомонить бешенный поток мыслей и тяжёлое дыхание. Я открыл его. Сначала — пейзажи. Лес за лагерем, озеро, закат. Красиво, почти нереально. Потом — портреты. Вожатые, ребята из отряда... Лили. «И почему я совсем не удивляюсь...» А на последнем рисунке — я спящий. Тонкие штрихи, мягкие тени. Он нарисовал меня так... точно. Будто долго сидел и смотрел, срисовывая черты и складки на одежде. Где-то в груди резко сжалось. Не страх, не злость, а горькая обида. Я ничего не понимаю. Он мой сосед, может, даже друг, но почему он мне ничего не сказал? Почему просто позволил этому чёрному расползаться по себе? Хотя, может я накручиваю себя, ведь не настолько мы и близки... Да бред какой-то, даже Лили ничего не понимает, а значит он никому не доверяет. Руки сами сжались. Бумага хрустнула под пальцами. — Ты мог просто позвать на помощь! — шиплю я в пустоту, хотя знаю, что он не услышит. — Ты что, совсем ебанулся?! Сжимаю его блокнот в руках, и хочется разорвать бумаги на куски, сжечь, растоптать. Эти дурацкие красивые рисунки... эти фальшивые пейзажи, в то время как его щека превращается в чёрное месиво. — Ты думал, это круто? — вновь процеживаю через зубы в пустую комнату, но адресую это ему. — Сидел, рисовал меня спящим, как псих, а теперь просто лёг и сдался? Без слов? Без объяснений? Бумага хрустит в пальцах. Последний рисунок — моё лицо на подушке — комкается с такой силой, что кожа на выступающих костяшках белеет. — Ты трус! — ору уже по-настоящему, голос срывается. — Я как минимум твой сосед, долбоёб! Ты мог сказать! Мог крикнуть! Мог хотя бы оставить в этом ёбнутом блокноте записку: «Шедоу, у меня на лице демоническая хуйня расползается, вызовите попа!» Но нет. Вместо этого — красивые картинки. Будто ничего не происходит. Будто он не лежит там, в лазарете, с этой... штукой, которая ест его заживо. Какое же оно мерзкое... Вспоминать притивно. Швыряю блокнот в стену. Он бьётся о штукатурку, страницы разлетаются, как мёртвые листья. — Вот что, ублюдок, — дышу тяжело, в глазах мутно от ярости. — Ты сейчас поднимешься с койки, отряхнёшься, и мы по-нормальному поговорим. Потому что я не позволю тебе сдохнуть так, будто тебе насрать на всех! Тишина. Блокнот валяется на полу. Рисунок со мной — в мусорке. А он... всё ещё там. И мне страшно не от тени на его лице. А от того, что он даже не пытался бороться. Со всей дури пинаю валяющуюся тумбочку. Она с грохотом переворачивается, ящик вылетает, и по полу рассыпаются мелочи Ваниллы — карандаши, резинки, скрепки. — Да иди ты к чёрту! — ору в пустоту, трясясь от бешенства. — Сидишь тут, как тряпка, а я должен что, гадать, в какой момент ты начнёшь шипеть и ползать по потолку?! Дверь резко распахивается. — Ну-ка прекрати этот цирк! — в комнату врывается Дарк Какао. Наш вожатый — здоровый детина с вечно недовольным лицом — стоит в дверях, скрестив руки. Прозвище получил за любовь к какао, которое пьёт литрами, и за вечную угрюмость. — Опять ты хулиганишь?! — смотрит на меня, будто на говно в туфле. — Позорище малолетнее! Вечно просыпаешь завтрак, срываешь мероприятия, а теперь ещё и мебель ломаешь?! — Слушайте, с Ваниллой что-то не так! — пытаюсь втолковать, но голос дрожит от злости. — Вы видели его лицо? Это не лихорадка, это… — Это тебе надо меньше жрать чипсов перед сном! — перебивает Дарк Какао, тыча пальцем в грудь. — Выпей угля и иди в театральный кружок. Может, там свою истерику в дело превратишь! — Да вы вообще… — закусываю губу, сжимая кулаки. Но он уже разворачивается и уходит, бросив на прощание: — И чтобы через пять минут тебя там видели! Иначе будешь весь лагерь отмывать! Дверь захлопывается. Стою посреди комнаты, сжав зубы. Всё во мне кипит. Они все слепые? Они правда не видят, что тут творится?! Но спорить бесполезно. Плюю на пол, подбираю разбросанные вещи Ваниллы и с силой запихиваю их обратно в тумбочку. «Театральный кружок... Как же мне это осточертело». Выхожу из корпуса, плетусь по дорожке. По пути на меня косятся пацаны из второго отряда — уже шепчутся. — О, это же псих из пятого! — кто-то громко хихикает. — Говорят, он орал, что тени в медпункте шевелятся… — Может, он на наркотиках? Ускоряю шаг, но в ушах звенит. Эти отпрыски огрызаются в мою сторону, просто прекрасно, пусть радутся, раз им нравится. «Сука». Теперь я не только бросил Ваниллу в лазарете, но ещё и официально стал местным долбоёбом. «Отлично. Просто замечательно, блять!» __________ Голова гудит, будто после долгого пьяного угара. Руки дрожат, когда пытаюсь приподняться. В висках — тупая, назойливая боль, словно кто-то методично высасывает из меня соки. «Метка». Касаюсь щеки — кожа под пальцами холодная, неестественно гладкая. В зеркале напротив — бледное, осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами. И чёрное, жирное пятно, будто разлитая тушь. Оно выросло... Теперь я вижу тянущуюся от скулы к углу рта чёрную полосу, будто кто-то провёл грязным пальцем по моему лицу. — Чёрт… Сжимаю голову руками, пытаясь собрать обрывки воспоминаний. «Лили». Её лицо всплывает в памяти — тёплые пальцы, сжимающие мою руку. Она была здесь? Или это сон? «И Шедоу…» Мой сосед. Последний, кто заглянул ко мне. Его лицо, искажённое страхом, когда он увидел «это». Хрипло смеюсь. «Ну конечно. Кто ещё кроме них захочет навестить местного урода?» За дверью шаги — тяжёлые, неторопливые. — Ванюша? Ты проснулся? — в дверь заглядывает тётя Лена, работница столовой, с подносом в руках. На подносе — тарелка с манной кашей, компот и пара сухарей. — Принесла тебе покушать, — ставит еду на тумбочку, но её взгляд скользит по моему лицу, и губы подрагивают. — Спасибо, — бормочу я, но каша выглядит отвратительно. — Ты… — она замолкает, будто не решается спросить. — Это… на лице. Болит? Касаюсь щеки. — Нет… Но оно растёт. Тётя Лена бледнеет,но сохраняет некий профессионализм. — Может, позвать врача? Настоящего, не лагерного? — Не поможет, — качаю головой. «Оно, наверное, уже паразитирует внутри моего тела». Тётя Лена наклоняется ко мне, понижая голос: — Ванюша, я… я видела такое раньше. В деревне у бабки одной… Резко поднимаю на неё глаза. — И что? — Оно… — она глотает. — Оно не просто так появляется. В лазарете внезапно становится тихо. Слишком тихо. Даже птицы за окном замолчали. — Что это, тётя Лена? — пальцы впиваются в простыню. Она оглядывается на дверь, затем шепчет: — Знак. Кто-то выбрал тебя. Замираю. — Кто? Но она уже отходит, торопливо крестится, будто ничего и не говорила, а если и говорила, то какую-то ересь, в которую и сама уже не верит. Но глаза то выдают душу человека . Ей было страшно лишь вспоминать... Это. А вживую видеть... Хотелось ещё расспросить, но видно не судьба. — Кушай, — бормочет. — Надо силы копить… И уходит, оставив меня наедине с кашей, компотом и этим — чёрным, живым пятном на коже. «Кто-то выбрал меня. Но зачем? И что они хотят? Душу, тело, разум?» Я остался один. Тени в углах комнаты стали гуще. Они не просто лежат там — они наблюдают. Иногда краем глаза ловлю движение: что-то скользит по стене, перетекает за шкаф, замирает у моих ног. Я больше не уверен, что это галлюцинации. Тётя Лена знала, видела это раньше. В её глазах был не просто испуг — узнавание. Она боялась не за меня. Она боялась «этого». Она боялась меня. Метка на щеке пульсирует. Закрываю глаза, пытаясь собрать мысли. «Лили…» Её голос звучал так близко… «Ты должен проснуться, Ванилла». Но я не сплю. Встаю с кровати, шатаясь. Ноги подкашиваются, будто не ел неделю. Может, так оно и есть — метка высасывает из меня жизнь. Сжимаю кулаки. «Нет. Так не пойдёт». Тётя Лена что-то знает. Деревня, бабка… Я должен найти её… Но сначала… Я резко поворачиваюсь, бросаю взгляд на танцующие тени в углу. — Хватит прятаться! — голос звучит хрипло, но тени не исчезают. Они смеются без звука, без лица. Но я чувствую их смех у себя в костях. Хватаю первый попавшийся предмет — мухобойку — и швыряю её в угол. Деревянная рукоять с глухим звуком ударяется об пол. Тени исчезают, но ненадолго. Я знаю, они вернутся. Как и «оно». То, что оставило на мне эту пульсирующую язву. Вытираю пот со лба и шагаю к двери. «Тётя Лена… Она должна рассказать мне правду… даже если эта правда убьёт меня». Я уже почти вышел из лазарета, когда вспомнил — блокнот… Остался в комнате на самом видном месте. «Надеюсь, никто его не откроет…» Последние страницы… Там всё. Мои кошмары, тени, голоса и «оно» — то, что шарахалось между деревьями за окном прошлой ночью. «Если кто-то это прочитает, то я вместо лазарета буду проводить досуг в комнате с мягкими стенами…» За окном мелькает движение. Вздрагиваю, но это… — Лили? Она стоит под окном, солнце играет в её светлых волосах. Улыбается, но глаза… слишком широко открыты, будто она напряжена. — Привет, — голос звучит неестественно бодро. — Как ты? Вожатые сказали, ты уже идёшь на поправку… Машинально прикрываю щеку рукой. — Да так… Ничего. Она переступает с ноги на ногу, избегая моего взгляда. — Слушай, у нас… ну, такое творится, пока тебя нет. — Что? — Шедоу, — внезапно понижает голос. — Он всех достал. Сегодня устроил истерику, разгромил комнату, кричал что-то про тебя… Меня будто током бьёт. — Что именно? — Говорил, что ты… — замолкает, взгляд скользит по моей щеке. — Что ты заражён. Тени за спиной шевелятся. — И… все ему поверили? Лили пожимает плечами, но пальцы теребят край футболки. — Ну… Ты и правда странно выглядишь, Ванилла. Хочу рассмеяться. «Странно выгляжу». Если бы она знала… Лили склоняет голову набок, и солнце ловит в её волосах рыжие блики. — Капитана отряда выбрали, — говорит, и в голосе впервые сегодня звучит искренний энтузиазм. — Джинджер Брейв. Ты его знаешь — он реально хороший. Не зазнаётся, не орёт, как некоторые… Киваю, хотя мне плевать на капитанов. Но если уж Джинджер Брейв — ладно. Лучше, чем кто-то из шумной гоповатой братвы. — Название для отряда придумывали, — продолжает Лили, оживляясь. — Три варианта: «Смельчаки», «Смелые» и… — закатывает глаза, — «Самые смелые». Ну ты понял, да? Оригинальность — наше всё. Хрипло смеюсь и тут же жалею — метка на щеке дёргается, будто живая. — Ну и выбор. Одно название лучше другого. — Но! — торжественно поднимает палец. — Джинджер Брейв сказал, что ты тоже часть отряда. Даже если ты тут… — взгляд скользит по моей щеке, она быстро поправляется, — …отдыхаешь. Так что ты должен проголосовать. Протягивает смятый листок — три строчки, галочки напротив. Смельчаки Смелые Самые смелые Смотрю на этот бланк, и во мне что-то ёкает. «Они могли просто решить без меня». Но нет. Джинджер Брейв настоял. «Ты тоже часть отряда». Чёрт. Беру карандаш, который она мне суёт, ставлю галочку напротив «Смельчаков». Хотя бы звучит нормально, без этого детсадовского «самый-самый». — Держи, — протягиваю листок обратно. Лили улыбается, довольная, и тут замечаю — её пальцы трясутся. — Ты… — начинаю я, но она резко оборачивается. — Всё, мне пора бежать! Голосование закрывается через пять минут! И она уже мчится прочь, оставив меня у окна. Смотрю ей вслед. «Она боится». Не за меня. «А того, что со мной». А за окном, в солнечном свете, тени становятся всё гуще. Но название отряда теперь — «Смельчаки». И, чёрт возьми, в этом есть что-то… …смешное. ________ Я ещё стоял у окна, следя, как Лили скрывается за поворотом, когда дверь лазарета с грохотом распахнулась. — Тук-тук! Можно к больному? — в проёме возникла девочка. Лет шестнадцать, рыжие вихры торчат в разные стороны, глаза — два зелёных огонька. На ней полосатая пижама и носки разного цвета. Она влетела в палату, как торнадо, даже не спросив разрешения. — Я Варя! — объявила она, прыгая на ближайшую кровать. — Лежу в соседней палате. Аллергия на клубнику, представляешь? Тупо! А тут… — она оглядела комнату с преувеличенным отвращением, — пахнет лекарствами и тоской. Твоя щека крутая, кстати! — она ткнула пальцем в мою сторону, даже не моргнув. Я инстинктивно прикрыл метку рукой. — Слухи ещё не дошли? — пробормотал я. — Я тут «заражённый», по мнению всех. — Пф! — Варя фыркнула, свесив ноги с кровати. — Слухи — для трусов. А я решила: раз мы соседи по лазарету, значит, друзья! Тем более… — она понизила голос до конспиративного шёпота, — тут происходит что-то странное. Я насторожился. — Например? — Тётя Зина! Наша медсестра. — Варя скорчила гримасу. — Сегодня утром она принесла мне чай, а потом… пуф! Исчезла. Никто не видел. Дверь в её кабинет открыта, очки на столе, а её нет. Она без них ни видит ничего, так что непонятно куда запропастилась. Ледяная игла прошлась по позвоночнику. Тётя Зина — железная женщина. Никогда не уходила без предупреждения. — И это ещё не всё! — Варя подбежала к окну, прижала нос к стеклу. — Видишь того мужика у столовой? Я присмотрелся. Возле крыльца стоял высокий мужчина в чёрном. Лицо — как маска: гладкое, без морщин. И… — Он улыбается, — прошептал я. — Всё время! — Варя дёрнула меня за рукав. — Как заводной. И ходит бесшумно. Вожатые его не замечают, повара не видят… Будто он призрак. — Ты знаешь, кто он? — спросил я. Варя покачала головой, но глаза её горели азартом. — Но я выясню! Хочешь, вместе? — она вдруг схватила мою руку. Её пальцы были удивительно тёплыми. — Двое — не один! Особенно если один — с классной татухой! Я отвёл взгляд. — Это не татуха. Это… — Знак приключения! — перебила она. — Или проклятия. Неважно! Главное — не сидеть тут, как овощ. За её спиной, в углу, тень шевельнулась. Стала гуще. Варя повернула голову. — Ага! И вот эти твари тоже начали появляться! — она указала на угол без тени страха. — Вчера одна попыталась стащить мой бутерброд. Я её ложкой! Я смотрел на неё, этого рыжего бесенка в пижаме, и впервые за сутки уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Может… Может, она не случайно здесь? Какие-то бредовые мысли детектива - всё связано, но это же может быть правдой? — Ладно, — я вздохнул. — С чего начнём? — С тёти Зины! — Варя схватила меня за руку и потащила к двери. — Её кабинет — вот тут, за поворотом. А потом… — её глаза блеснули, — найдём информацию про улыбчивого друга. Тени зашевелились сильнее, встревожившись. Метка жгла щёку, но в груди что-то ёкнуло. Не страх. Азарт! Варя тащила меня по коридору лазарета, её рыжие вихры прыгали в такт шагам. От её энергии чуть ли не трещали стены. — Тише! — шипел я, озираясь на зловещие тени, сгущавшиеся за нами. Они плыли по потолку, как масляные пятна. — Расслабься! — она махнула рукой, подбегая к двери с табличкой «МЕДПЕРСОНАЛ». — Тени — трусишки. Им лишь бы самим напугать! Дверь в кабинет тёти Зины действительно была приоткрыта. Варя впихнула меня внутрь. Комната была пуста. Но… неправдоподобно пуста. На столе — очки в роговой оправе, рядом раскрытый журнал учета. Чашка чая стояла нетронутой, на поверхности плавала холодная плёнка. А на полу… темное пятно. Не грязь. Слишком густое. Слишком… живое. — Вот видишь? — Варя ткнула пальцем в пятно. — Как будто её растворили! Метка на моей щеке вдруг вздрогнула. Холодная волна пробежала по венам. — Варя… уходим, — прошептал я, чувствуя, как по спине ползет ледяной паук с тонкими мознатыми лапками. — Подожди! — она юркнула к столу, схватила журнал. — Смотри! Сегодня утром она записала: «Пациент Ванилла П. — температура 36.6, состояние стабильное… жалобы на шевеление в области дерматита… Аномальный дерматит? Требуется консультация…» — Шевеление? — Варя отошла от стола, держа пузырёк без этикетки. — Как у аквариумных улиток?.. Стоп! — Девочка схватила журнал. — Смотри на дату! Она писала это после завтрака. Значит, её забрали в обед! Я почувствовал, как метка на щеке заныла. — Почему она не кричала? Лазарет-то не пустой… — Усыпили, — Варя протянула мне флакон. — Валерьянка — от нервов. Но если смешать с чем-то сильным… Получится убийственное снотворное. — Так… Погоди… — Я перевернул страницу. — А вот 12:38: «Проверить архив. 1978 год. Случай с медсестрой Анной В. – совпадение?» Варя замерла с открытым ртом. — 1978? Это ж когда наши родители в памперсах ходили! — И это последняя запись. — Я показал на оборванную строчку. — Буква «а» смазана. Словно… дёрнули за руку. Варя вывалила содержимое ящика на стол. Карандаши, пуговицы, скомканные рецепты… — О! — она трясла пустой кошелек. — Монетка завалялась! Удача! Я копался в папках с анализами. Ничего. Ни намёка на 1978 год, ни слова про «Улыбающегося». Только пыль да запах лекарств. — Сдаётся мне, мы зря тут роемся, — пробормотал я, краем глаза отмечая старую карту на стене. У реки за сосновым бором – красный крестик. У полуразрушенной церкви – кружок. А рядом с заброшенным кладбищем… жирный вопросик… — Эй, смотри! — Варя тыкала в старую фотографию вожатых. — Этот дядька с усами похож на сардельку! Я незаметно снял карту со стены и свернул в трубку, складывая содержимое я, смешивая его с металлическими кнопками, что ранее держали бумагу. — Хватит. Тут пусто. Идём обратно. Варя замерла с открытым ртом: — ЧТО? Мы же только начали! Тут столько тайников! — она швырнула кошелёк, полезла под стол. — Вот! Дыра в полу! Может, там… Я схватил её за капюшон свитшота. — Нет. — Отстань! — она вырывалась, брыкаясь. — Я обязана найти улику! Тётя Зина – наша подруга! — Тётя Зина исчезла, а ты ведёшь себя как ребёнок! — я тянул её к двери, чувствуя, как карта жжёт ладонь. — Я НЕ РЕБЁНОК! — Варя вцепилась в дверной косяк. — Ты просто трус! Боишься, что найдём правду про твою метку! Метка дёрнулась, будто подтверждая. — Молчи, — прошипел я, отрывая её пальцы. — Иди! — Ненавижу тебя! — она влетела в коридор, обернувшись на пороге. — Сам копайся в своих секретиках! Дверь захлопнулась. Я прислонился к косяку, разворачивая карту. Три пометки… как три мишени. А в центре – лагерь «Надежда». За окном шевельнулась тень. Высокая. Знакомая. Он знал. Что мы здесь. Я сунул карту за пазуху. Холод от неё проникал в рёбра. Прости, Варя. Но правда этой карты – не для тебя. Она – приговор. Я сидел на кровати, развернув украденную карту на коленях. Красные пометки — река, кладбище, церковь — будто пульсировали в лунном свете. Метка на щеке ныла, словно отстукивала: "Они близко..." Скрип двери. Варя стояла на пороге, комкая подол пижамы. Без обычного вихря рыжих волос, без дерзкой улыбы. Вид — побитого щенка. — Извини... — прошептала она, не поднимая глаз. — Не хотела назвать тебя трусом. Просто... я не могла ничего найти. А тётя Зина... — Забудь, — я накрыл карту одеялом. Она шаркала ногой у порога: — Мне было скучно. И страшно одной в палате. Можно... посижу? Я кивнул. Она опустилась на соседнюю кровать, поджав ноги. Тишина висела тяжёлой завесой. Лунный свет резал её лицо надвое — одна половина в тени, другая бледная, как мел. — Ванилла... — она вдруг подняла глаза. — Ты же сосед того... Шедоу Милка? Холод метки пронзил скулу иглой. — Откуда ты знаешь Шедоу? — Я из его отряда! — она нервно закрутила прядь волос. — Он... с тобой в комнате живёт, а мы его почти не видим. Только когда его "свита" приходит. — Свита? — Ага, Кенди Эпл и Блек Сапфир, — Варя скривилась. — Сапфир — высоченный, как шкаф, а Кенди — малявка из младшего корпуса. Они у него... как слуги. Приносят еду, чинят вещи, даже шнурки завязывают! А он с ними — как царь. Я вспомнил вечно грязные кроссовки Шедоу у двери. И Сапфира — угрюмого парня, который пару раз заходил, бросал на пол пакет с чипсами и молча уходил. — А когда Милка нет рядом... — Варя понизила голос, — они смеются над ним. Сапфир говорит, что он "слабак, который боится теней", а Кенди шепчется, что он плачет по ночам. — Зачем они тогда с ним дружат? — Страх? Или... — она замялась, — Он что-то имеет над ними... — Мы пытались предупредить Шедоу, — продолжила Варя. — Говорили: "Они тебя используют!". А он... — она горько усмехнулась, — назвал нас дураками. Сказал, что без Сапфира и Кенди он никто. Тени в углу комнаты сгустились. Будто прислушивались. — Странно, — я пробормотал, глядя на дрожащие тени. — В комнате он... Никогда не плачет, довольно спокойно спит. Сосед, который не плачет... И друзья-слуги, плетущие паутину лжи... Слишком много всего. — Ванилла... — Варя коснулась моей руки. Её пальцы были ледяными. — Ты думаешь... Мы сможем ему как-то помочь?... За окном мелькнула улыбка. Широкая. Беззвучная. — Не знаю, — я встал, заслоняя Варю от окна. — Но завтра... Я не договорил. Стук в дверь. Три резких удара. Знакомых. — Шедоу... — прошептал я, бледнея. — Он всегда так стучит... Дверная ручка медленно повернулась. Метка на моей щеке взвыла ледяным ветром. Сосед. Друг. Или... что-то, что пришло под его личиной? Варя вцепилась мне в рукав. Её шёпот прозвучал как лезвие: — Не открывай. ________ Я вваливаюсь в актовый зал, всё ещё на взводе. Голова гудит от криков Дарк Какао, а в груди ноет обида — будто проглотил камень, и он теперь тяжело оседает где-то под рёбрами. Кенди Эпл и Блек Сапфир уже тут. Они репетируют какую-то сценку, но бросают всё, едва их взгляды скользнут по моему лицу. — О, наш бунтарь пожаловал! — Кенди скрещивает руки, но в глазах — тревожные искорки. — Опять тумбочки пинал? — Заткнись, — бурчу я, плюхаюсь на стул так, что дерево скрипит подо мной. — С Ваниллой реально творится какая-то хрень. Сапфир замирает, перестаёт вертеть в пальцах картонный кинжал, и его взгляд становится острым, как лезвие: — Того, что ты рассказываешь, просто не может быть. — Он изящно облокачивается о край сцены, будто это не репетиция, а спектакль. — Это точно не грим? — Слишком реально для макияжа. Да и вряд ли наш ангелоподобный стал бы шутить так жестоко... Тишина повисает тяжёлым занавесом. Кенди наконец выдавливает: — Может, это... ну. Болезнь? — Болезни так не работают! — мой кулак обрушивается на стол, и эхо разлетается по залу. Вдруг за спиной — хлопок. Мы вздрагиваем в унисон. На пороге, как тень, стоит Мария Сергеевна. — Вы тут собрались ради искусства или сплетен? — её голос скрипит, как нож по стеклу. Мы молчим, словно язык прилип к нёбу. — Тогда на сцену! — ладони её смыкаются с сухим щелчком. — Сегодня репетируем "Исповедь монстра". "Ирония... в самую точку", — я закатываю глаза к потолку, где пыль кружится в луче света. Пока Кенди и Сапфир тянут меня за руки к сцене, чёрные локоны парня склоняются ко мне, и шёпот его падает в ухо, как капля яда: — Ладно. Допустим, это не болезнь. Тогда что? Я смотрю на картонный кинжал в его руке — жалкая пародия на оружие. — Не знаю. Но мне кажется, оно ещё вернётся за ним... Кенди резко оборачивается, но Мария Сергеевна уже взрывается: — Начали! И занавес. ________ Репетиция закончилась. Мы с Кенди и Сапфиром вышли последними — Мария Сергеевна приковала нас к реквизиту после того, как я "недостаточно проникновенно" излил душу в монологе. Гулять по лагерю ночью запрещено, но нам плевать. Луна висит над головой, как выцветший фонарь. — Значит, по твоей версии, — Сапфир швыряет камешек в речку, и вода жадно глотает его, — у Ваниллы на щеке не прыщ, а... что? Печать дьявола? Кенди фыркает, но тут же спотыкается о корень, будто земля сама хочет её остановить. Я заметив её падение ловлю девочку за локоть. — Может, это грибок? — Кенди морщит нос, будто уже чувствует запах плесени. — Типа, из леса подхватил... — Грибок не шевелится. Мы останавливаемся у старой беседки, её дерево скрипит под напором ветра. Сапфир вдруг достаёт из кармана тот самый картонный кинжал — теперь он кажется зловещим. — Ладно, гений. Допустим, ты прав. Что мы можем сделать? Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Узнать больше. Нилли наверняка что-то скрывает. — Окей, — Кенди плюхается на скамейку, и та стонет под её весом. — Но завтра. Сейчас её уже отбой, спать пора. — А Ванилла? — В лазарете с ним ничего не случится за ночь, чего ты так за этого блондинчика волнуешься — Сапфир зевает, и его тень на земле растягивается, как когтистая лапа. Я иду в корпус, и с каждым шагом тревога сжимает горло, словно чьи-то невидимые пальцы. Всё внутри ноет от обиды и беспомощности. Нилли... Я ничего не понимаю в том, что с ним происходит, не знаю, как помочь. Эти странные панорамные видения, которые он описывает, — будто он видит мир через разбитое стекло, кусочками, — пугают. А я просто стою в стороне, как зритель в театре ужасов. Перед тем как зайти, я попрощался с товарищами. Их слова растворились в ночи, не долетев до меня. Дверь в комнату скрипнула, как всегда, но внутри — гробовая тишина. Раньше я не хотел, чтобы Ванилла жил со мной. Его бледная голова, вечные каракули в блокноте, этот его рассеянный взгляд — всё раздражало. А сейчас... Сейчас я готов отдать что угодно, лишь бы он сидел на своей кровати и чертил свои странные узоры, как всегда. Комната пуста. Взгляд падает на ведро в углу — мусорку, которую так и не вынесли. И вдруг — прозрение. "Рисунок..." Я резко разворачиваюсь, подхожу к ведру и, содрогаясь, копаюсь в мусоре. И вот он — помятый листок, будто вырванный из кошмара. Рука дрожит, когда я расправляю бумагу, словно касаюсь чего-то запретного. Беру потрёпанный блокнот, вклеиваю картинку между страниц. Может, если разберусь в его образах, то пойму, что с ним случилось. А может... Может, уже слишком поздно. Я кладу блокнот на тумбочку под окном. В комнате тихо, только ветер пробирается сквозь щель в раме, шевелит занавеску, касается страниц... и медленно, как чья-то невидимая рука, перелистывает их одну за другой. Я уже закрываю глаза, но шорох заставляет меня вздрогнуть. Блокнот раскрыт на последней странице. И оттуда на меня смотрит это. Корявые, дрожащие строки, писанные в агонии. Слова налезают друг на друга, буквы кривые, неровные — словно Ванилла строчил, не глядя, или... или кто-то водил его рукой. "Они ближе, чем я думал." Остальное почти не разобрать — сплошные зачёркивания, кляксы, следы слёз. А в самом низу, в углу, маленький, дрожащий рисунок:силуэты, стоящие у окна. Я резко поднимаю голову и смотрю в тёмное стекло. Там только отражение комнаты. Только моё бледное лицо. Только... Или не только? Ветер стихает. Страница захлопывается. Я отшатываюсь назад — и в тот же миг вижу его. Серое, обтянутое кожей лицо прижалось к стеклу. Носа нет — вместо него только серая, пустая гладь. А глаза... Нет, это не глаза. Это две бездонные пропасти, а в глубине — крошечные белые огоньки, как звёзды на дне колодца. Оно смотрит прямо на меня и улыбается. — Соль... — шепчет оно, и голос звучит так, будто рвётся из-под земли. В голове вспыхивает: вчерашние слова Ваниллы. "Оно... оно было здесь... С клыками... Оно сказало... Соль..." Сущность видит, что я понял. Её ухмылка растягивается до ушей, обнажая частокол белых, слишком белых зубов. Я моргаю — и оно исчезает. Окно пусто. Но я знаю — оно не ушло. Оно направилось к Ванилле. Сердце колотится так, что кажется, вот-вот разорвёт грудную клетку. Я вскакиваю, спотыкаюсь о кровать, но тут же рвусь к двери. Надо бежать в медпункт! Пока не стало слишком поздно. ________ Голос Вари — последнее, что помню перед провалом в кошмар. Я вздрогнул, сорвавшись в реальность. Меня окружала густая и липкая темнота. Вокруг ни души, такое чувство, что лагерь спал мёртвым сном. Карта лежала у меня под щекой, холодная и жёсткая, будто вырезанная изо льда. Я сгреб её дрожащими пальцами. Комната пуста. Кровать Вари — нетронута. Одеяло гладкое, подушка без вмятин. Словно её никогда не было. Сон? Но я чувствовал запах её дешёвой жевательной резинки. Слышал эхо её крика: "Не открывай!" За дверью послышался шорох. Тихий, скребущий, словно кто-то осторожно водит когтями по дереву. В комнате темно, только лунный свет полосами падает на пол, как бледные ножи. Я лежу, не шевелясь, и слушаю. Босые ноги аккуратно коснулись холодного деревянного пола, когда я медленно сполз с кровати. Шаги — тише, чем дыхание. Подхожу к двери. Глазок. Надо посмотреть. Я припадаю к холодному стеклянному кружку — и вижу. Вчерашняя серая морда, растянутая в ухмылке. — Открой… Открой… — шепчет оно, и голос шипит, как пар из треснувшего котла. Паника сжимает горло. Я отскакиваю от двери, хватаю тумбочку, ставлю преградой — жалкая защита. Скребущий звук становится громче. — Это....бесполезно… Удар. Дверь вздрагивает, как живая, искажение идёт рябью. Ещё удар. Щепки летят на пол, как осколки надежды. Тумбочка медленно сдвигается, скрипя по полу. Последний удар — и дверь с грохотом распахивается. Оно входит, оставляя на полу белые царапины. Из пасти уже торчат зубы, длинный, тонкий, как у змеи, язык скользит по воздуху, пробуя мой страх на вкус. Я зажмуриваю глаза, но тьма не спасает - оно приближается, заполняя пространство между нами густым, липким ужасом. Темнота сгущается вокруг, будто сама комната сжимается в кулаке невидимого великана, выталкивая последние глотки воздуха из моих легких. Его дыхание - хриплое, булькающее, словно в глотке застряли клочья разлагающейся плоти. Непонятные слова льются из его пасти, скользкие и чужие, но их смысл проникает в сознание как раскаленные иглы, вонзающиеся прямо в мозг: *Ты умрешь.* Я прижимаюсь спиной к стене, чувствуя, как шероховатые обои впиваются в кожу. Сердце бьется так бешено, что кажется - вот-вот разорвет грудную клетку, вырвется наружу и упадет к его ногам. Оно облизывается - длинный, червеобразный язык скользит по рядам зубов, а слюна, густая и едкая, капает на пол тяжелыми каплями. Дерево вскипает под ними, дымится, превращаясь в труху, испуская едкий запах гнили. "Господи, помилуй... Господи, спаси..." Я крещусь дрожащими пальцами, шепчу молитву, но оно только смеется - звук, как треск ломающихся ребер, как хруст перемалываемых костей. — Поздно... Его пасть разрывается шире, обнажая бесконечные ряды иглоподобных зубов. В глубине горла - бездна, и я чувствую, как древняя тьма уже протягивает ко мне свои щупальца, готовая поглотить, растворить, стереть... И тут - вспышка ярости, белая и ослепительная. Я почти не помню, как схватил бутылку спирта - рука сама рванулась к тумбочке, будто ведомая инстинктом, древним, как сам страх. Оно не успевает среагировать. Я выдергиваю пробку зубами, ощущая горький вкус стекла на языке, и с силой выплескиваю содержимое прямо в эту мерзкую, искаженную гримасой морду. Шипение! Вой, пронзающий барабанные перепонки! Сущность корчится, серые лоскуты кожи пузырятся и сворачиваются, как бумага в огне. Из ее пасти вырывается визг, от которого звенит в ушах и трескается стекло в окне. И вдруг - солнечный луч, как благословение, пробивается сквозь занавески, падает на пол и на его тень, дрожащую, как осиновый лист. Но оно не исчезает. Не растворяется в воздухе, не испаряется - оно стекает. Как густая, черная смола, оно просачивается сквозь трещины в полу, втягивается в щели между досками. Дерево стонет под ним, скрипит, будто старые кости, вспоминающие давнюю боль. Я смотрю, завороженный, как последние клочья серой кожи, словно пепел после костра, уплывают вглубь, унося с собой часть моего страха. Пол еще дымится, словно после битвы. Там, где были капли его слюны - зияют дыры, прожжённые кислотой, черные, как его сущность. Тишина. Глубокая, давящая. Только мое дыхание, хриплое, неровное, нарушает эту гнетущую паузу. Я слышал когда-то старую поговорку, которую мама шептала, крестя меня на ночь: "Что природа породила - то она и заберёт." Но это... Это не природа. Это что-то древнее, чем самые старые дубы в лесу, чем камни в реке. Что-то голодное. Что-то, что не утолило свой голод. Я поднимаю голову, чувствуя, как капли пота стекают по вискам. Дверь всё ещё открыта, и в проеме - Он. Его глаза широко раскрыты, в них - целый океан ужаса, миллион вопросов, но больше всего... Решимость. Та самая, что заставляет идти вперед, даже когда ноги подкашиваются. — Ванилла... — его голос дрожит, как лист на ветру, но он делает шаг вперед, через порог, через невидимую границу между нами и тем, что было здесь минуту назад. Я медленно опускаю голову и падаю на колени, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя только усталость и странное, горькое спокойствие. Мы ещё живы. Но теперь мы знаем. Мы видели его. Мы смотрели в бездну, и бездна смотрела в нас. А раз увидели... Значит, сможем найти ответы. Прежде чем оно снова найдет нас