Зов незримого

Я открыл глаза — но это было не моё пробуждение.   Веки разлепились медленно, будто склеенные смолой. Вокруг расстилался незнакомый, нереальный лес. Деревья стояли кривые, скрюченные, будто их кто-то пытался сломать, но они продолжали расти, несмотря на боль. Воздух был густым, пропитанным запахом сырой земли и чем-то ещё — старым, железным, будто кровью, давно впитавшейся в почву.   Я попытался пошевелиться и понял — это тело не моё.   Оно было большим, неуклюжим, обтянутым серой влажной кожей. Кости выпирали из-под неё странными углами, будто их ломали и неправильно собирали заново. Длинные лапы с кривыми когтями сами по себе шагали вперёд, впиваясь в землю. Я не управлял ими — я пассажир в этом теле.   Из приоткрытой пасти капает вязкая слюна, отбивая ритмичный такт по листьям.  Кап.   Кап.   Кап.   Звук отдавался в тишине чётко, как удары метронома.   И вдруг я учуял запах.   Человек. Страх. Пот.   Ноздри сами собой сжались, втягивая этот аромат. Что-то глубоко внутри зашевелилось — это далеко не моё сознание, а существа, что явно воодушевилось. Оно почуяло добычу.   Я резко повернул голову, хруст костей отдался где-то в шее, и увидел вдалеке, сквозь чащу, огни.   Первый корпус. Это мой дом.   И в тот же миг я дёрнулся и сел на кровати, сердце колотилось так, что казалось, вырвется наружу. По спине струился холодный пот.   Поднимая дрожащие руки перед лицом, было страшно увидеть ещё один кошмар, но они оказались нормальные, человеческие...Мои.   Это был я...Настоящий.   Глубокий вдох, мысленно повторяя: "Всё хорошо, это всего лишь сон" и картинка стала четкой. Постепенно дыхание выровнялось, а сердце перестало так яростно колотиться. Комната погрузилась в абсолютную темноту, лишь за окном неугомонные сверчки вели свою ночную симфонию. Повернув голову, я увидел Шедоу на соседней кровати. Он раскинулся в причудливой позе - ноги запрокинуты на спинку кровати, а голова почти полностью исчезла под подушкой. Несмотря на остатки тревоги, я не смог сдержать улыбки при этом зрелище. Ещё один глубокий вдох. Воздух в комнате стоял спёртый, пахнущий пылью и слегка затхлый. "Надо проветриться", - подумал я, осторожно спуская ноги с кровати. Ламинат был ледяным, словно под ним таились вечные льды. Мурашки пробежали по спине, когда босые ступни коснулись холодной поверхности. По всей комнате в беспорядке валялись вещи соседа. Я с глухим стуком ударился мизинцем о тумбочку, почему-то лежавшую на боку посреди комнаты. Лицо перекосилось от боли, но стиснув зубы мне нужно было шагать дальше. Последний взгляд на спящего Шедоу — и я бесшумно проскользнул в коридор.   Ноги сами несли меня по знакомому маршруту, к выходу. Задний дворик встретил меня тишиной и уютом миниатюрного парка. Гравий под ногами мягко поскрипывал, а свет старомодных фонарей отбрасывал на землю тёплые круги. Я опустился на одну из деревянных скамеек, закрыл глаза и подставил лицо лёгкому ночному ветерку. Тёплые воздушные струи играли с моими волосами, унося последние следы кошмара. Я уже начал расслабляться, как вдруг - скрип входной двери корпуса резко врезался в ночную тишину... Медленно повернув голову стало ясно кто нарушил такую благодать — из темноты выплывала фигура Шедоу. Фонарный свет скользит по его лицу, но я не могу разобрать выражение - только уверен, что он ухмыляется. — Ну что, Ванильный король, сбежал из своих розовых снов? — ехидно бросает он. Я молчу, глядя в сторону. Шедоу на секунду морщится от моего игнора, но тут же его лицо расплывается в широкой ухмылке. Он начинает прыгать вокруг меня, напевая: — Spooky, scary skeletons~ Send shivers down your spine~ — ПХАХАХА! Ты бы видел своё лицо, Ванилька! — Извини, Шедоу, не сейчас... — тихо отвечаю я. Он фыркает и плюхается рядом. — Ой, и что же тебе приснилось? Призраки? Падение твоего королевства? Или ты наконец понял, что не такой идеальный, как думаешь? — ......  — Эй! Блондинка, я с тобой разговариваю! — Ты прав, я не идеальный. Доволен? — Я поднимаю на него глаза и вижу его шок. — Так стоп... Ты должен злиться, кричать... Ты... — он не успевает договорить, как я встаю со своего места. — Я устал. Пойду спать. Шедоу вскакивает, преграждая путь. — Не смей меня игнорировать! Я мягко отодвигаю его и иду к корпусу. Лицо парня тут же искажает ярость. Он обгоняет меня, вбегает внутрь и — хлоп! — захлопывает дверь прямо перед моим носом. Щелчок замка звучит как приговор. Я стою на месте, не двигаясь. В голове пустота, только нарастающий гул, будто кто-то медленно заливает мне в уши свинец. «Он... закрыл дверь?» Пальцы сами сжимаются в кулаки. Бью — один раз, другой. Дерево глухо стучит под ударами, но внутри тихо.   — Открой! Чёрт, открой! — голос звучит чужим, сдавленным, почти детским. Я дёргаю ручку, бессмысленно, снова и снова, будто от этого что-то изменится, но реальность оказалась жестока. Тишина за дверью сгустилась настолько, что даже скрип металла и собственное прерывистое дыхание звучали оглушительно, а в груди — холодная тяжесть, будто проглотил камень.  «Он не откроет. Он слышит меня — и намеренно молчит.» Губы горят, хочется кричать, бить кулаком в дверь, пока не сломаются кости. Но вдруг — странная слабость, руки опускаются сами.   «Зачем?....» Глубокий вдох. Воздух обжигает легкие.  «Он хочет, чтобы я злился. Чтобы рвал голос, стучал и унижался. Но я не стану.»  Внезапно понимаю, что мне даже не больно. Просто... пусто. Будто все чувства вытекли через какую-то невидимую трещину.   Отступаю на шаг. Потом ещё один.   «Хорошо....Пусть.» Я медленно отстраняюсь от двери. Лёгкий ветерок касается кожи, заставляя моё тело содрогнуться. Вокруг — стрекот ночных насекомых. Где-то вдалеке квакают лягушки, те самые, что мы с Кенди Эпл недавно выпустили на волю. Над головой раскинулось бескрайнее звёздное небо. Луна мерцала прямо надо мной, и мой взгляд задержался на ней.   «Полнолуние… Как же оно прекрасно»   Я уставился на огромную сырную луну, ожидая, когда же в закоулках души Шедоу проснётся совесть и он наконец откроет дверь. Ветерок снова пробежал по коже, гоня перед собой тяжёлую серую тучу. Постепенно она закрывала луну, пока та не исчезла совсем.   Опустил голову и я насторожился. Стоп… Где стрекот сверчков? Кваканье лягушек? Тишина...Слишком тихо…   И тут меня пронзил ледяной страх.  Моё тело настиг прожигающий насквозь взгляд — будто из страшной адской дыры кто-то смотрит прямо на меня. Тяжёлый, склизкий, голодный взор пополз по спине, будоража нервы, будто под кожей зашевелился огромный муравьиный рой. Я медленно, против воли, поворачиваю голову, словно надеясь, что мои же ощущения меня обманываают.   Из-за дерева, куда не достаёт свет фонарей, на меня смотрят два белых ледяных огонька. Они горят, как фары, но не отражают свет подобно луне, а светятся изнутри.   Я замираю, будто вкопанный, и вдруг моргаю.   Оно стало ближе. Всего на шаг, но на "его" шаг, отчего расстояние ощутимо сократилось — теперь я могу разглядеть зверя передо мной. Высокое, худое, сгорбленное существо с длинными конечностями впивается взглядом в мою душу. Кожа серая, склизкая, будто оно только что выползло из трясин.  Я стою, не дыша. Ноги словно приросли к земле.   Моргаю. Оно снова делает шаг. Между нами уже не больше трёх метров. Теперь я вижу его лицо. Морда вытянутая, с резкими впадинами и выступающими скулами. Носа нет — только плоская пустота, а вместо глаз — огромные чёрные дыры, в глубине которых горят крошечные белые бусинки-огоньки. Пасть распахнута во всю ширь, и мой взгляд натыкается на бесконечные ряды острых клыков, с которых медленно капает вязкая слюна.   Я отступаю назад. Спина ударяется о дверь.   — Н... нет... — шепчу я, но голос глухо отдаётся в голове, будто его и не было.   Снова моргаю. Оно приближается. Ноги подкашиваются и я падаю, больно ударяясь копчиком о холодный кафель. Но боль тут же растворяется, вытесненная бешеным страхом. Существо так близко, что я чувствую гниющий смрад — запёкшуюся кровь, разлагающуюся плоть и плесень, исходящие от него.   Веки лишь на секунду оградили меня от его лика, но... Оно уже надо мной. Его дыхание обжигает лицо. Вязкая слюна с глухим плеском капает на белые пижамные шорты. Я смотрю ему в глаза, взгляд затуманивается. В уголках глаз выступают слёзы. Не могу пошевелиться, только смотреть. Из пасти высовывается длинный змеиный язык. Он скользит по моему лицу, слизывая слезу. Звериную морду озаряет сумасшедшая улыбка.   — Соль...— шепчет оно не ртом, а прямо у меня в голове.   Пасть раскрывается ещё шире, обнажая все свои иглы-клыки. Я зажмуриваюсь. Мне конец. Но...   Щелчок. Глухой звук замочной скважины раздаётся сверху.   — Ты чё, орёшь?! — Из-за двери высовывается знакомое лицо Шедоу.   Я вздрагиваю и бессмысленно смотрю перед собой.   Пусто.   Тишина.   По лицу ползут слёзы. Голос Шедоу пробивается сквозь вату в ушах, но я не могу ответить. Всё внутри дрожит, будто кто-то трясёт мои кости, выбивая из них последнее спокойствие.   — Ну ты че, Ванилка, твой принц пришёл тебя спасать! — Шедоу расплывается в ухмылке, распахивая дверь. На нём потрёпанное худи с покемонами. Его улыбка замирает, когда он видит моё перекошенное от ужаса лицо. — Оу... Это... типа, слёзы счастья, да?   Я трясу головой. Слёзы не останавливаются.   — Оно... оно было здесь... С клыками... Оно сказало... Соль...   Лицо Шедоу медленно меняется.   — Ты чё, обдолбаный?.. — Он хватает меня за плечо, но выражение его лица тут же дёргается, когда он разглядывает мою зарёванную мордашку. — То есть ты ревёшь не потому, что я наконец открыл дверь?   В его голосе нет и следа привычной бравады.   Когда я снова трясу головой, в его глазах появляется настоящая паника. — Чёрт. Я не... я не умею такое, — бормочет он, отступая на шаг. Его пальцы нервно барабанят по дверному косяку.   — Оу... — Шедоу застыл, будто вкопанный. Его обычно болтливый рот наглухо закрыт. Видно, как в голове у него лихорадочно прокручиваются мысли: "Блин, а что теперь делать?" — Может... воды? Или... ну... — говорит он, потирая шею.   Шедоу вздыхает, проводит рукой по лицу.   — Ладно... слушай... — Его голос странно мягкий и непривычно серьёзный. — Я... э... может, позовём кого? Вожатую? Лили? Духовного наставника? — Шутка выходит плоской, голос дрожит.   Я молчу. Просто смотрю на него полными слёз глазами.  — Блять... — Шедоу ёрзает на месте, внезапно кажется таким же напуганным, как и я. — Я... я пойду, пожалуй. Ты... э... попей водички, окей? — Его рука уже тянется к дверной ручке.  — Шедоу... Ты мне не веришь?...— хриплю я.   — Спокойной ночи! — бросает он неестественно бодрым тоном и скрывается за дверью. Последнее, что мне удалось увидеть — его широко раскрытые, полные ужаса глаза.   Я вновь один в темноте. Всё ещё чувствую на лице липкий след... той сущности.  Сидя на холодном полу, всё что мне оставалось, это сжимать дрожащими руками колени. Что-то было здесь. Это не сон, не галлюцинация, а горькая, неоспоримая правда. Оно наблюдало за мной.   Сердце всё ещё бешено колотилось, но разум понемногу начинал приходить в себя.   «Что это было?..» Ни в одном мифе, ни в одной страшной истории не встречалось ничего подобного.   Я поднялся на ватных ногах, в последний раз бросив взгляд на безмолвный парк шагнул внутрь корпуса. Там, в темноте, белые точки уже исчезли. Но я знал — оно просто отступило. Выжидает.   Зайдя в нашу комнату, я сразу посмотрел на Шедоу. Он лежал в неестественно обычной позе, притворяясь спящим. Я понял: не хочет со мной говорить.   На тумбочке лежал телефон. Рука потянулась к нему сама. Кому звонить? Что говорить? «Мне приснился монстр» — меня лишь поднимут на смех.   Но когда пальцы коснулись экрана, я заметил след. На щеке, там, где оно лизнуло меня, осталась тёмная полоса, будто ожог. Проведя по ней пальцами, на них что-то осталось — липкая, мерзкая слизь.   И тогда до меня дошло. Оно пометило меня, чтобы найти снова.   Я рванул в ванную. Ледяная вода обожгла лицо, но след не смылся.   В зеркале на меня смотрело перекошенное страхом отражение. А за спиной… Тень дрогнула.   Я резко обернулся.   Никого.   Но в воздухе повис тяжёлый запах гнилой крови.   Оно всё ещё здесь.   Ближе, чем я думал. Лист промок, когда я записывал это. Рука дрожит. Чернила расплываются, как та тварь — в тенях, в углах зрения.   "Оно лижет. Помечает. Оно знает, куда я побегу." Я пишу и чувствую, как страницы шепчут. Бумага шершавая под пальцами, будто кожа. Иногда мне кажется, что буквы сами складываются в другие слова — те, что я не писал.   "Сегодня прямо передо мной хрипело. Я молился о спасении, но мой рот так и не издал ни единого слова. Как будто что-то пробовало голос...Мой голос." Я зачёркиваю последнее предложение, потом снова пишу его, затем зачёркиваю крест-накрест.   "Оно не уйдёт. Потому что я — его дверь." Это бред, но эти слова отпечатались внутри меня. Но я же видел, как стена за кроватью дышала. Видел, как тени под окном вьются, как чёрные угри в воде. Что чёрт возьми происходит? Я закрываю блокнот, но через секунду открываю снова.   "Если я сойду с ума, как я узнаю об этом?"  Запах гнили снова наполняет комнату. Я не оборачиваюсь потому, что знаю: в зеркале за моей спиной уже кто-то есть. Я не могу закрыть глаза.   Каждый раз, когда веки слипаются от усталости, чувствую, как оно подбирается ближе всё отчётливее. Не во сне — нет, хуже. В той тонкой щели между сном и явью, где тени становятся плотнее, а шепот — громче.   "Если усну, оно войдёт и захватит моё сознание." Я запиваю страх кофе, который давно остыл. Пальцы оставляют влажные отпечатки на бумаге. За окном — ни луны, ни фонарей. Только тьма, густая, как та слизь на щеке.   "Вчера мне снилось как другая сущность гадала мне на картах. Увидев множество кошмаров я начал кричать, а оно просто сидело на против меня и зверски улыбалось, упиваясь моим собачьим страхом" Пишу это и понимаю: что, если это не был сон? Что, если я на самом деле кричал, а другие пассажиры поезда просто не услышали? Или не захотели слышать? Или уже не могли? Я ставлю будильник на каждые двадцать минут. Просыпаюсь от собственного вопля, но не помню, что снилось. Только вкус крови на губах и ощущение, что кто-то только что отпустил моё запястье.   "Я видел своё отражение во сне. Оно душило меня." Глаза горят. Воздух тяжёлый, будто перед грозой. Я знаю, что скоро сломаюсь. Но если усну — проснусь ли тем же?   А может, оно уже здесь. Прямо за спиной.   И просто ждёт, когда я закрою глаза. 4:17 утра. Кофе не работает, ибо он растворимый, тк в нём, как известно мало кофеина, зато много всякой химозы. Глаза налиты свинцом, но сомкнуть их — все равно что открыть ему дверь. Во снах оно не просто смотрит. Оно входит в меня, заполняя, как вода губку. Я чувствую его холодный язык на коже, его мысли — липкие и чужие — в моей голове. А когда просыпаюсь... часть его остается. Как осадок на дне стакана. Я становлюсь... сосудом. Оно ждет этого, кажется, мне чудится его терпение: липкое и тяжелое, как тот самый след на щеке. Он... пульсирует или это просто последствие усталости и прилива крови?   Стены не просто дышат, а смотрят на меня будто тысяча глаз. Обои в тенях складываются в узоры — щели, рты, щупальца. Я впиваюсь ногтями в ладони. Боль — островок реальности, но он тонет.   5:03 утра. Попытался прилечь. Не спать — просто горизонтально. Одеяло сдавило грудь, как удав. В ушах зазвенело — высоко, тонко, как крик летучей мыши. А потом... шепот, доносящийся из-под кровати. Не слова, а шипение как будто что-то волочилось по пыльному полу. "Иди сюда... закрой глаза... здесь темно... здесь тихо..." Я упал с кровати и ударился локтем. Боль была благословением. Тени с каждой минутой становились только злее и чернее, съежившись в углах, но я знаю — они просто копят силы.   И снова этот запах гнилой крови и чего-то еще... Сладковатого словно испорченных яблок, идущий из приоткрытой дверцы шкафа. Чернота внутри кажется густой и живой. Я подпёр шкаф стулом, поставив на него стакан с водой—Ловушка. Если оно откроет — точно услышу.   Я стараюсь избегать зеркала. Не смотрю в него. Знаю, что увижу. Не свое лицо. А его отражение. Глаза — угольные ямы. Рот — щель до ушей. И след на щеке... на моей щеке в отражении... он светится. Тускло. Грязно-бежевым, как ржавчина на металле.   Последняя свеча догорает. Пламя пляшет, отбрасывая прыгающих демонов на стены. Я пишу это, глядя только на бумагу. Не выше...Никогда. Потому, что если подниму взгляд...Оно может быть прямо напротив в сантиметре от моего лица, дыша тем самым сладковатым тленом.   Свет ворвался в комнату не постепенно, а резко, нагло, разорвав тьму в клочья. Я сидел на полу, спиной к батарее, обхватив колени. Не помню, когда опустился. Когда выпустил из рук складной нож, что вытащил из рюкзака.   "Оно... ушло?" Солнечный луч упал на запястье. Кожа казалась полупрозрачной, синеватой, как у мертвеца. Я поднял голову. Тени в углах были просто тенями. Шкаф стоял запертый, стул с стаканом — на месте. Воздух пах пылью и остывшим кофе...Ни крови...Ни тлена.   Выдох длинный, с хрипотцой, будто из легких выходило нечто тяжелое и вязкое. Дрожь не прекратилась, но теперь она была глухой, спрятанной глубоко в костях. Я попытался встать, ноги подкосились, мир накренился. Пришлось опереться о стену. Обычную, холодную, неживую стену.   Я подошёл к окну, шатаясь. Мир вернулся на свои оси: банальный и прекрасный. Лоб прижался к холодному стеклу, а глаза сомкнулись — всего на секунду. И я тут же отпрянул. За веками вспыхнуло: щель рта, липкий холод языка, метка. Оно все еще там...Внутри. Стук в дверь. Резкий, настойчивый. Я вздрогнул так, что челюсть свело.   — Ты живой там?! — голос Лили. Напряженный. — Открой! Уже подъём, ты же не хочешь опоздать на зарядку! И почему ты не берёшь трубку?  Я плелся к двери, еле волоча ноги. Рука на замке дрожала. Взгляд случайно наткнулся моё отражение в зеркале — искаженное, серое, с запавшими глазами, похожими на синяки.   Дверь открылась. Лили стояла на пороге. Ее широко распахнутые глаза — красные, теплые, человеческие — скользнули по моему лицу, и все напряжение в них сменилось шоком.   — Боже... Ты... Ты выглядишь... — Она не договорив шагнула внутрь. Руки ее, всегда уверенные и сильные, вдруг стали осторожными. Она подняла ладонь. Нежно, как к раненой птице, прикоснулась ко лбу.   Ее пальцы были прохладными. Божественно прохладными.   — У тебя... адская температура, — прошептала она. Голос сорвался. — Весь горишь. И трясешься... Что случилось? Опять не спал? Совсем?   Хотелось ответить. Сказать что-то успокаивающее. "Простыл". Но язык был ватным и кажется даже отёк. В горле стоял ком. Я только покачал головой, глотая воздух, и почувствовал, как подкашиваются колени.   — Лили... — хрипло выдавил я. Это было не имя. Это был стон. Признание поражения.   Она поймала меня, не дав рухнуть. Ее руки обхватили мои ребра — крепко, по-земному надежно. Запах ее духов перебил на миг призрачный смрад ночи.   — Всё, — ее голос стал жестким, командным, но в глубине слышалась паника. — Сейчас же в постель. Я сейчас позову вожатую. Смотри на меня! Ты на грани, слышишь?   Она повела меня к кровати. Каждый шаг отдавался гулкой болью в висках. Я видел, как ее взгляд скользит по комнате — по перевернутому стулу у шкафа, по остывшей кружке с кофейной гущей на полу, по открытому блокноту на тумбочке, страницы которого были испещрены безумными каракулями. Видела ли она? Поняла ли?   Девушка посадила меня, накрыла одеялом. Прикосновение ткани, обычно уютное, теперь вызывало мурашки — как будто оно всё еще хранило холод ночных теней.   — Держись, — она присела на край кровати, снова приложила ладонь ко лбу. Ее касание было якорем. Единственной точкой опоры в рушащемся мире. — Я здесь... Глаза сомкнулись. Не от страха. От невыносимой усталости. От жара, пылающего под ее рукой — физического доказательства колоссальной цены этой ночи.  Лили тихо вышла из комнаты и из коридора тут же послышался голос девушки — Голден Чиз? Срочно! Ванилла... Он в ужасном состоянии. Температура за сорок, бредит, трясется... Да, всю ночь, похоже. Нет, не спит... Не знаю, что... Медпункт! Срочно нужен медпункт! Как можно быстрее! Медпункт. Не «больница», не «скорая». Медпункт. Деревянная будка за столовой, где тетя Зина с усталыми глазами раздает аспирин, и мажет ссадины жгучим йодом. Где пахнет зеленкой и детским потом. Где нет защиты. — Держись, — Лили снова присела ко мне и поправила одеяло. Ее лицо было бледным, но собранным. «Взрослая» маска, но в глазах, слишком широко открытых, читался животный страх. Не за меня, а от меня, от того, что я видел от того, что мог сказать. — Голден Чиз уже будит тетю Зину. Помощь придет. «Помощь». Я чуть не захохотал. Смех застрял в горле комом, превратился в сухой кашель, рвущий легкие. Помощь? От аспирина и градусника под мышкой? Против этого? Против щупалец, сползающих со стен медпункта? Против шепота из-под койки? Против метки, которая под слоем жара и пота пульсировала на щеке все настойчивее, как второе, чужое сердце? Она не понимала. Видела болезнь, усталость, нервы, но не лицезрела *это*. Не чувствовала его сладковато-гнилостного дыхания, которое, казалось, пропитало всю комнату, несмотря на солнечный свет. Не слышала, как тени в углу корпуса хищно сгустились, когда она произнесла «медпункт». Как будто те обрадовались. Новое место. Новые игры. — Встать сможешь? – спросила девушка, осторожно беря меня под локоть. Ее пальцы были холодными, но их прикосновение обожгло. Сквозь рубашку я почувствовал ее дрожь. Она боится меня. Боится моего жара, моего безумия, моих запавших глаз, в которых отражалось небо, а не утреннее солнце. — Помогу дойти. Или... подожди, может, они принесут носилки? «Носилки». Как для покойника. Я качнул головой, застонав от боли при движении. Мир поплыл. — Сам... – прохрипел я. "Не смейте нести меня. Не смейте прикасаться. Не смейте видеть метку вблизи." Опираясь на нее, встать у меня получилось. Ноги были ватными, земля уходила из-под них. Каждый шаг к двери отдавался гулкой болью в костях, в висках, в самой отметине. Она горела теперь открыто, как раскаленный уголь, впившийся в кожу. Я видел ее отражение в стекле шкафа – тускло-коричневое пятно, мерзкое клеймо. За дверью корпуса – лагерь. Солнце. Крики детей где-то вдалеке. Нормальность. Но воздух... Воздух все еще пах. Сладковато. Тяжело. Как испорченный мед. И тени от сосен падали на тропинку слишком длинными, слишком черными щупальцами, тянущимися к моим ногам. Лили вела меня, крепко держа под руку. Ее дыхание было частым, поверхностным. Она смотрела вперед, на дорогу к медпункту. Не на меня. Не на тени. _ Я проснулся от пинка в дверь. Башка трещит, как после того паленого самогона у Солта в гараже. Солнце бьет прямо в глаза — уже утро. *Завтрак... Черт! Опять опоздал*. Кровать Ваниллы пустовала. Одеяло скомкано на полу, простыня сбита в жмых, будто он всю ночь метался в конвульсиях... Странно. Натянув шорты и рубаху навыпуск, я вылетел в коридор. Там царил привычный хаос: беготня, визги, запах пригоревшей каши. И посреди этого ада, подобно скале, возвышался вожатый Дарк Какао. Его взгляд пригвоздил меня к месту. — Шедоу Милк! — Его голос прямо как сирена. Все оборачиваются и начинают хихикать. — Отряд из-за тебя опоздал на завтрак! Позорище! Где дисциплина? Где совесть?! Я тычу пальцем на нашу дверь, пытаясь перекричать гул: — Да я... Ванилла... Он же обычно будит! Где он вообще? — Выдавливаю из себя я, а голова тем временем не перестаёт гудеть ни на секунду.  Дарк Какао моргнул, злость на мгновение сменилась чем-то другим. Настороженностью? Страхом? — Твой сосед... — он сделал паузу, оглянулся и понизил голос, хотя шум стоял такой, что все равно никто не услышал бы. — ...в медпункте с самого утра. Его подруга Лили с ним. Говорят, температура под сорок, бредит. Меня будто холодной водой окатили. "С самого утра" значит, он там был... Пока я спал. А как он вобще умудрился заболеть?. Что он вчера делал?... Мне вспомнился его недавний вид перед сном. Он сидел на пороге, весь напряженный, как струна, смотрел в пустоту и беззвучно шевелил губами. Я крикнул: "Чё, Ванилла, придуриваешься? Спать давай!" А он не обернулся будто не слышал. Словно я был... пустым местом. Меня тогда пробрала мелкая дрожь и зло взяло вверх. Много думал, может он просто обижается или прикалывается, в итоге махнул рукой, развернулся и ушел спать. А теперь...Бредит...Температура под сорок... В медпункте. Дарк Какао ткнул пальцем мне в грудь: — А ты — марш умываться и на линейку! Быстро! И чтоб лицо не кислое! Весь корпус из-за вас двоих страдает! Он пошёл дальше, размахивая рацией. А я застыл, почувствовав как по спине ползут мурашки. Не от его крика, а от тишины за спиной, исходящей из открытой двери в нашу комнату.  Я обернулся и заглянул в внутрь каморки. Утро, солнце, а в помещении... как склеп. Воздух тяжелый, пустая кровать Ваниллы зияла черной дырой, окно было распахнуто настежь — он что, ночью открывал? Оттуда тянуло не утренней прохладой, а... затхлостью как из подвала, или как будто что-то большое и несвежее там дышало и только что ушло. Я подошёл к своей кровати. Подушка была смята, на простыне — четкий отпечаток головы, а рядом...На полу, у самой ножки кровати, тускло поблёскивал небольшой складной нож. Лезвие его было чистым, слишком чистым — ни пятнышка, будто кто-то тщательно вытер его... или он никого не резал.   Но в полуметре от него по полу ползло тёмное пятно. Оно было почти чёрным, и если приглядеться, казалось, что его края шевелятся — словно что-то впитывается в дерево... или выбирается наружу. Маленькое, липкое как будто капля чего-то густого упала. Комара раздавил во сне? Но комары так не пахнут. А тут... слабый, но противный сладковатый, но тухлый запашок. Знакомый? И тут я вспомнил — вчера, перед тем как заснуть, этот же запах витал. Думал ещё, что мусорку не вынесли. А теперь смотрю на пятно, на пустую кровать Ваниллы, на распахнутое окно, на Дарк Какао, орущего на кого-то вдалеке. И главный вопрос теперь не "почему я проспал", и не "как отмазаться от наказания". Главный вопрос, от которого в животе холодеет: *Что он делал здесь всю ночь?... И что именно он "видит" сейчас в медпункте? Почему мне вдруг так жутко одному заходить в нашу комнату?* После линейки Дарк Какао впился в меня взглядом, как коршун, отчитал при всех и опозорил. Все его нравоучения я слушал вполуха, оглядываясь на тропинку, ведущую к медпункту. В ушах гудело, а на душе лежал холодный, тяжёлый камень.   *Вон она...Лили! * Девушка медленно вышла из-за угла столовой, пошатываясь на ходу, прямо как после драки. Кожа её бледная словно пеплом присыпанная, глаза огромные, а под ними красовались темные круги, будто не спала неделю. Руки её сжаты в кулаки и прислонены к животу. Казалось, что она держала что-то внутри или боялась выронить. Когда я перегородил ей путь, она вздрогнула, словно увидела призрака. — Лили... — начал я, голос хриплый, чужим показался. — Ванилла... как он?   Она замерла, её губы сжались в белую ниточку. Девушка смотрела сквозь меня, будто я был стеклянным. Затем она медленно покачала головой. Не "плохо". Не "никак". Просто отрицание...Всего.   — Не знаю, — прошептала она. Шепот был сиплым, сорванным. — Тетя Зина ничего не понимает. Температура не падает, всё время сорок один. Колоть что-то боится... Говорит, сердце еле бьется, а он... весь горит.   Она провела рукой по лицу. Пальцы дрожали.   — А бредит? — выдавил я вопрос, который гвоздем сидел в мозгу. — О чем?   Лили резко подняла на меня глаза, в них вспыхнул тот самый немой ужас, что мне привиделся утром в нашей комнате, только усиленный в десять раз.   — Не бредит, — сказала она тихо, но с жуткой четкостью. — Он... говорит.   Пауза повисла густая, липкая. Шум лагеря — крики, смех, гул тарелок из столовой — вдруг отдалился, будто из другого мира.   — Говорит что? — мои собственные губы онемели.   Она сделала шаг ближе. Так близко, что я почувствовал запах её духов и чего-то еще... Слабого, но знакомого. Гнилого, но опять с нотками сладости мёда. От нее?   — Он... шепчет, — голос Лили стал еще тише, но каждое слово врезалось, как игла. — Все время без остановки на...языке, который я не знаю. Звуки... склизкие, шипящие прямо как... — она сглотнула, с трудом, — ...как будто что-то большое ползет по мокрому камню.   Меня пробрал озноб. Я вспомнил тот шепот из-под кровати. Шепот Ваниллы в темноте.   — И глаза... — Лили задрожала, её кулаки впились в ткань футболки. — Он не спит...Не спит вообще. Лежит и смотрит в потолок, а в глазах... Милк, там двигаются тени, как черви или... щупальца.   Она замолчала, переводя дух. Лицо ее было искажено отвращением и страхом.   — Тетя Зина думает, это галлюцинации от температуры, лихорадка. А я... — она посмотрела прямо на меня, и в ее взгляде была ледяная, беспомощная правда, — ...я видела, Милк. Смотрела своими глазами на то, как тень на стене медпункта... дернулась. Совсем не так, как должно, будто... отозвалась на его шепот.   Кусок хлеба, съеденный утром наспех, встал комом в горле. Запах вдруг показался невыносимо сильным.   — И... щека...— Сказала она почти беззвучно. — У него... там темное пятно...   Лили снова шумно сглотнула и продолжила. Кажется, девушка не совсем верила в свои же слова, но продолжила вещать. — Оно горит, — прошептала она. — Я руку прямо над ним держала — жар идет, как от печки. И оно... пульсирует. Тетя Зина говорит, это капилляры лопнули от жара, но... — она нервно отвела взгляд, — ...но я видела, как оно сжалось когда он замолчал на секунду будто... зрачок.   Вдруг девушка схватила меня за руку выше локтя. Ее пальцы были ледяными и мокрыми.   — Милк, — ее голос сорвался, в нем зазвенела истерика, которую она еле сдерживала. — Что это такое? Ты же с ним ночевал! Что между вами произошло? Что с ним случилось? Ты что-нибудь... слышал? Видел?   Я отшатнулся. Ее прикосновение обожгло как прикосновение больного, заразного. В голове пронеслись обрывки: пустая кровать, сбитая простыня, открытое окно, липкое пятно на полу, нож, тот сладкий смрад... И Ванилла, сидящий в темноте боком ко мне. Молчаливый, не дышащий, будто ожидающий чего-то.   — Нет, — выдохнул я, и это была полуправда, ставшая ложью. — Спал как убитый...Ничего.   Лили отпустила мою руку. В ее глазах погас последний огонек надежды, остался только холодный, животный ужас. Она кивнула, отвернулась и пошла прочь, шатаясь, будто несла на себе невидимый, но неподъемный груз.   Я смотрел ей вслед. Солнце пекло, дети играли в футбол, пахло пылью и едой. А в моей голове звучал один вопрос, страшнее всех окриков Дарк Какао:   *С кем или с чем он разговаривал вчера ночью в нашей комнате пока я спал? И почему этот сладковатый запах гнили...Чувствую я?*   Казалось бы — солнце, сосны, стрекот кузнечиков, а я иду как на расстрел. Каждый шаг — глухой удар по пустым кишкам. Запах хвои? Нет. Тот самый сладковатый душок пробивается сквозь него как миазмы из могилы. Он ведет, тянет. Он словно везде. Противный и вязкий такой... Окно маленькое и запотевшее. Занавеска из ситца в горошек — смешно-убогая. Я подкрадываюсь, прижимаясь спиной к шершавой стене, сердце колотится где-то в горле, глотая воздух рывками. *Зачем я здесь? Что хочу увидеть?* Заглядываю внутрь медпункта краем глаза, то ли желая не попасться, то ли боясь чего-то неестественного. Сначала — пусто. Пространство, заставленное шкафчиком с аптечками и прочим медицинским оборудованием. В помещении царит тишина. И... Он. Ванилла лежал на койке у дальней стены. Глаза... закрыты, лицо... спокойное. Не то бледное, искаженное страхом и перекошенное от жара, как говорила Лили. Просто... спящий, обычный...Почти. Дыхание перехватило, не от страха, а от дикого, нелепого облегчения. Может, Лили преувеличила? Наверное, тетя Зина права — просто жар, бред, а теперь уснул, и все пройдет? Я делаю один шаг навстречу окну, прильнув лбом к холодному стеклу. Солнечный луч пробился сквозь грязное стекло и упал прямо на его лицо: на лоб, на скулу и... туда, где под височной прядью должно быть то самое место. Светлые, слипшиеся от пота волосы прилипли к щеке прямо над... *Не видно.* Без мысли, почти даже без дыхания, рука сама потянулась к раме. Старая древесина скрипнула под пальцами. Щелчок — шпингалет поддался. Окно приоткрылось на сантиметр. Запах хлорки и лекарств наполняли помещение и под ними — тот самый сладкий тлен. Я протянул дрожащую, как в лихорадке руку внутрь. Воздух медпункта был спертым, горячим. До койки Ваниллы — полметра. Кончиками пальцев дотронулся до мокрой прядки на его виске, отодвигая ее медленно и бережно, прямо как бинт с раны. *Метка.* Она была не как синяк, ожог, лопнувшие капилляры, а живая... Темно-бурая, почти черная в центре, с неровными, расползающимися краями, будто гниль на фрукте размером с монету. Кожа вокруг нее была воспаленной, красной, словно ободранной, но сама метка... пульсировала. Тихо, ритмично, как сердце под тонкой кожей. И при каждом сжатии из ее пор сочилась едва уловимая, маслянистая зеленоватая слизь, блестящая в косом луче солнца. Мерзко. Не по-человечески. Я отдёрнул руку как от огня. Пальцы липкие. От пота? От... этого? Я вытер их о штаны с яростью, граничащей с паникой. Ванилла не проснулся. Его лицо оставалось невозмутимо спокойным...Слишком спокойным, как кукла. И эта мерзкая, пульсирующая язва на щеке казалась единственной живой частью его тела. Паразитом, присосавшимся к спящему телу. Пора валить отсюда. * Нилли...* Вдруг я отшатнулся от окна. Спина ударилась о ствол сосны, сердце бешено колотилось, а в глазах плыло. И тут, мой взгляд задержался на земле, прямо у моего ботинка густая, чёрная тень от сосны. Но внутри нее, прямо там, где должна была падать моя собственная тень... было пусто. И в этой неестественной пустоте... что-то дернулось. Коротко, рывком, как щупальцы угря в мутной воде. И вдруг шёпот. Не из медпункта. Не Ваниллы, он спал. Он шел изнутри моего черепа. Тот самый склизкий, шипящий звук на незнакомом мне языке. Но я понял не слова, а суть *Жди.* Запах гнили вдруг ударил в нос с новой силой. Не из окна, а от меня, от моей липкой руки, от моей пустой тени. Я рванул прочь от медпункта. Бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни. Детский смех с площадки резанул по нервам. Солнце казалось чужим, холодным. Гул детворы с веревочного городка доносится, как назойливая муха. Нашел их тут — Кенди Эпл и Блек Сапфира. Сидят на старом пне, делят пачку чипсов. Кенди агрессивно жестикулирует, Сапфир щурится, хихикает над чем-то в телефоне. Нормальные. Свои... Я рассказал им всё как умел. Скомкано, сбивчиво про метку Ваниллы — пульсирующую, сочащуюся зеленой дрянью. Про тени, что не такие. Про шепот внутри своей головы. Про пустоту там, где должна быть моя тень. Про запах — сладковато-гнилой, который теперь преследует меня. Сначала слушали, жуя чипсы. Потом Кенди начала пристально смотреть на мою персону с выражением шока на лице, а Сапфир опустил телефон. Я закончил свой монолог, между нами повисла тяжелая тишина, нарушаемая стрекотанием кузнечиков. Кенди фыркнула первая. — Шадоу Милк, ты... это... перегрелся? — Она ткнула пальцем в солнце. — Или с утра уже подвыпил? Сапфир звонко захихикал, постучав двумя пальцами по шее. — Да он же с Ваниллой-то всю смену в дурку играет! — Сапфир щелкнул пальцами перед моим носом. — Тот по ночам с тенями трещит и ты теперь тени свои потерял! Класс! Гарри Поттер нервно курит в сторонке! Они оба засмеялись, звук больно ударил по нервам, как тяжёлый молоток. Солнце вдруг показалось слишком ярким, слишком фальшивым. — Это не шутки! — вырвалось у меня. Голос был хриплым и сорванным. — Я видел! Нилли... на нем эта штука... она живая! И этот запах... — Запах? — Кенди Эпл преувеличенно понюхала воздух. — Ага... пахнет сосной, травой и... твоими бреднями! Может, это у тебя самого замес пота с перегаром? Она засмеялась снова, но в ее глазах промелькнуло что-то... холодное, настороженное, отстраненное. Будто я уже стал чужим, инфекционным. — Да ладно тебе! — Сапфир встал, хлопнул меня по плечу. Удар был слишком сильным, недружелюбным. — Ванильному просто крышу снесло от жары и недосыпа. А ты, видимо, рядом полежал — и тебя колбасит! Расслабься! Пошли лучше на речку, а? Или новые слухи пораспускаем? Он сунул мне в руку почти холодную банку дешёвой колы «красная цена». Я посмотрел на банку. Темно-коричневая жидкость внутри вдруг показалась... густой. Мутной как та слизь из метки. — Отстань! — я рванул руку. Банка выпала, ударилась о корень, пена хлынула на землю. Запах газировки смешался с тем самым... сладковатым тленом. Меня затошнило. — Опа! — Сапфир подскочил. — Нашёл куда выливать! Деньги на ветер! — Ты совсем чмо, Шедоу! — Кенди скривила губы. — Истеришь как баба, колу разлил... Иди к Ванилле в медпункт, может, тётя Зина и тебе градусник в жопу засунет? Вдруг у тебя тоже "тени в голове"? Их смех снова накрыл меня. Злой. Унизительный. Солнце освещало их, делая яркими, реальными. А я... я чувствовал себя призраком прозрачным, неуловимым. Запах. Он ударил с новой силой. Не из разлитой колы, а прямо из меня. Сладкий, гнилой, невыносимый. — Чувствуете? — прошипел я, отступая. — Чувствуете этот запах?! Кенди нахмурилась, по-настоящему разозлившись. — Чувствую, что ты конченый! — бросила она. — Иди проспись, дебил! И не позорься! Они развернулись и пошли прочь. Сапфир что-то крикнул через плечо, смешное, пошлое. Кенди засмеялась, толкнула его в бок. Они слились с шумящим лагерем, стали его частью. А я остался стоять над лужей газировки. В ушах снова зашипело на том же чужом языке. Но теперь я *точно* понял одно слово: *Один.* Я посмотрел под ноги. Солнце било в спину. Моя тень лежала на земле передо мной: черная, цельная, но... когда я поднял руку, чтобы вытереть пот со лба, тень задержалась. Рука тени поднялась на секунду позже словно нехотя. Будто что-то внутри нее... просыпалось. И запах... он был теперь повсюду. Мой запах.