Призраки прошлого

Дверной замок открывался тяжело, поначалу и вовсе встав намертво, стоило засунуть в скважину ключ. Оставшись без внимательного хозяина, любой механизм быстро приходит в негодность, и этот не был исключением. Здесь же никого не появлялось уже давно. Поддавшись усилиям визитера, ключ все же сделал два положенных оборота. Замок сухо щелкнул и отпер дверь, впуская нежеланного гостя. Заплакала скрипящая ручка, оставив на перчатках грязный след. В застоялый воздух мастерской ворвался холодный ветер. Лоуренс остановился на пороге. Пока глаза медленно привыкали к царящей внутри темноте, он все не мог избавиться от ощущения, что где-то там, в глубине мастерской, по-прежнему живет ее старый хозяин, который тотчас прикажет убираться вон, стоит викарию сделать хоть шаг вовнутрь. Старое чувство вины играло с воображением, рождая призраков прошлого. Нет, — напомнил себе Лоуренс, — никто его за дверь не выставит. И мысль отозвалась не облегчением, но горечью. Для этого нужно было приходить раньше. Когда в доме потрескивал камин, а сад еще помнил заботливую руку хозяина. Пока цветы не перемешались с сорной травой, и кусты не превратились в заросли. Когда еще было кому убирать опавшие листья и следить за капризным замком. Лоуренс ведь так и не пришел. Ни разу с тех пор как сгорел старый город. А что до писем – все до единого, написанные его рукой, они остались не отвеченными. Так кто же кого оставил на самом деле? Когда-то ему казалось, что он знает правильный ответ на этот вопрос... - Вам помочь? Двое охотников в черном, что сопроводили викария до заброшенной мастерской, стояли поодаль. И, должно быть, заметив, как Его Святейшество замешкался на пороге, один из них подал голос. Впрочем, поднятой в ответ руки было достаточно, чтобы тот остался на месте. Со своими делами глава церкви предпочитал разбираться в уединении, так что распоряжение держаться в стороне никого не удивило. Но было и еще кое-что... Церковь не поощряла суеверий, и все же, мало кто в Ярнаме стал бы спорить, что помимо священных мест, дарующих прибежище даже в страшную ночь охоты, (часовен и церквей, пропитанных запахом ладана, в которых Великие слышат людей особенно ясно), существуют и те, где особенно темно и, если угодно, витает предчувствие беды... Такие, например, как заброшенная мастерская, хозяин которой сгинул бесследно. Исчез, как исчезли когда-то и старые охотники. Викарий же шагнул вперед, навстречу собственным сожалениям, затаившимся в полумраке. Признаться, Лоуренс хотел вновь побывать здесь. Искал ли он что-то особенное в покинутых стенах мастерской? Среди пустующих шкафов и полок, некогда заставленных до верха, рабочих столов, заснувших под бархатным слоем пыли, отсыревших книг и чертежей. Честно говоря, викарий не знал и сам. Казалось, взгляни он на нее еще раз – смог бы найти ответы на не озвученные вопросы, или, может статься, оправдание, способное утолить чувство вины. А может просто пришел проститься, готовый, наконец, примириться со старым другом. Лоуренс запалил одну из немногих оставшихся здесь ламп, и тени побежали по стенам в причудливой пляске. Видеть запустение было непривычно. Большую часть оружия и охотничьих инструментов отсюда уже давно отправили в мастерскую Церкви Исцеления. — Охота теперь стала совсем другой, — викарий обратился к пустоте. — Чудовища, охотники... и тех, и других стало слишком много. — Отчего-то говорить вслух о том, что теперь это все больше напоминает войну, в которой люди, увы, пока терпят поражение одно за другим, Лоуренс не стал. Несмотря на то, что знал эту правду, несмотря на то, что говорил с призраками, и никто бы его не услышал. — Я всегда придерживался других методов, ты знаешь, но теперь, когда Церкви пришлось возглавить охоту, пришлось уступить и новой действительности. Так было нужно. От видения, на мгновение ожившего в памяти, викарий только отмахнулся. Пепелище Старого Ярнама заставило многих служителей Церкви усомниться в своих действиях, но только не его. — Чтобы охотники, как и прежде, спасали людей от чудовищ, чтобы еще было кого спасать, — он поднял лампу повыше, освещая себе дорогу, — и чтобы я мог сдержать свое обещание. Однажды, кошмар закончится, — Лоуренс вздохнул, — мы должны были с ним покончить. Теперь, похоже, это осталось мне. На полке камина режут глаз знакомые уголки конвертов, разумеется, не распечатанных. Священный Клинок, побывавший здесь задолго до викария, как-то уже говорил, что Герман не читал полученных из церкви писем. Так что же тогда не сжег? Просто не успел? Ничего, Лоуренс простил ему это уже давно. Поставив лампу на стол, викарий поднес уголок конверта к ее фитилю, без сожаления наблюдая как нехотя, но все же занимается пламенем отсыревшая бумага. Он бросил письмо догорать в давно потухший камин, следом отправив и остальные. Эти слова уже никому не были нужны. Слабое пламя, ненадолго вновь заплясавшее в камине, озарило мастерскую теплым светом, выхватив из полумрака очертания очень знакомой Лоуренсу… вещи? Пустой взгляд фарфоровой куклы был обращен к викарию. Искусная поделка, выполненная в полный человеческий рост, с такой аккуратностью и вниманием к мелочам, что на первый взгляд была практически неотличима от человека. От Марии, если точнее. Одной из первых охотниц, что вместе с Германом пришла из Бюргенверта. Талантливой ученицы, умелой напарницы и... вместе с тем убийцы, такой же, как и многие из охотников, с той лишь разницей, что не сумевшей справиться с грузом собственной вины. От девочки, поддавшейся ночным кошмарам. Когда та оставила охоту, викарий позволил Марии присоединиться к белым служителям церкви, разрешив посещать Залы исследований. Что там мог найти кто-то вроде нее? Надежду обрести спокойствие вдали от охоты, забыть случившееся как страшный кровавый сон? Возможность искупить свою вину, найти оправдание для самой себя? До этого вопроса Лоуренсу дела не было, и все же, он не стал препятствовать. Викарий счел, что вреда для проводившихся там экспериментов Мария не представляла. Разумеется, ее не посвящали во все детали, но охотница не давала повода в ней усомниться. А если бы тот появился... что ж, Лоуренс предполагал и такое развитие событий. К тому же, важной, если не основной причиной ее присутствия в залах исследований было то, что так Мария всегда находилась в поле зрения Церкви, а значит и его. Упустить из внимания кого-то вроде нее, человека, пришедшего с ним из самого Бюргенверта, было бы непростительной глупостью. Разумеется, за Марией следили. И все же, викарий не отдал ее Палачам, которые, без сомнения, усмотрели бы связь охотницы с Кейнхёрстом. Пожалел, несмотря на то, что это стало бы самым простым выходом. Пожалел не столько Марию, сколько близкого друга, и впрямь дорожившего своей ученицей. Как человек, который никогда не был ни наставником, ни родителем, ни супругом, Лоуренс не хотел лишать этой возможности других. История все равно сложилось иначе… Последний раз викарий помнил ее лежащей в гробу, бледную, словно высеченную из мрамора, в таких же белых цветах. Скрывала ли белизна их соцветий кровь, пропитавшую одежды охотницы? Или Марию, как и всех покойников, по случаю последней церемонии переодели во что-нибудь другое? Под саваном было не разглядеть. Впрочем, какое ему до этого дело? Лоуренс был здесь не ради нее. Он стоял поодаль, не сводя глаз с убитого горем друга. И сколь не старался, ни тогда, ни после, так и не смог найти слов утешения, способных облегчить скорбь Первого Охотника. В те дни викарий все еще был желанным гостем в охотничьей мастерской. А потому приходил, напрасно стараясь развеять одиночество ее хозяина, не позволить ему завладеть Германом целиком, надеясь, что сможет ослабить боль, что поселилась в глубине его души. Как-то, придя в мастерскую, Лоуренс увидел куклу в первый раз. Она была еще далека от совершенства, но даже так не узнать в ней Марию было практически невозможно. Уже тогда викарий видел в ней лишь плод невыносимых душевных терзаний. Глубокой скорби, граничащей с отчаянием, одиночества и, может, даже одержимости... Уже тогда он ее ненавидел. Оттого, наверное, ему так хорошо въелось в память, как оживал потухший взгляд Первого Охотника, когда тот работал над ней. Укрывая ли с отеческой любовью ее плечи накидкой, собирая ли с величайшей осторожностью в прическу ее светлые волосы... в такие моменты она будто казалась человеком. Лишь когда в камине догорела бумага, и полумрак вернул себе власть, викарий, наконец, оторвал взгляд от куклы. Лежа в углу, уронив голову на бок, она больше не казалась ни живой, ни похожей на леди Марию. Безделица, игрушка, брошенная на пол, забытая среди других ненужных вещей. Вновь взяв лампу в руки, Лоуренс приблизился к ней, взглянув в застывшее лицо, такое же как тогда, бледное и неподвижное. - Это Герман делал тебя живой, а вместе с тобой и ее... – Викарий чуть улыбнулся, — похоже, вам обеим, наконец, пришла пора исчезнуть. Будь у него желание – он мог бы бросить некогда столь ненавистную куклу в камин, к письмам, или сломать, разбив хрупкий фарфор на черепки, но чем дольше на нее смотрел, тем явственнее понимал, что в этом не было ровно никакого смысла. Без своего хозяина, она оставалась просто вещью. Вещью, которая была ему совершенно безразлична.