Увидимся на районе

Я вглядывался в его безмятежное лицо. Спящим он казался совершенно другим человеком, прежде я ещё никогда не видел его таким спокойным и беззащитным. Лёха тихо посапывал, приоткрыв рот, и забавно морщил нос. Без своего образа безбашенного бунтаря и нарушителя правил он был всего лишь обычным человеком. Меня всегда увлекало происхождение ярости. Мне было интересно, что подталкивает людей идти по пути разрушения и безнравственности, что ломает их на определённом отрезке жизни, вынуждая утратить доверие к окружающим. Мне бы хотелось услышать его историю, мне бы хотелось однажды осознать, что я его тоже понимаю. Тогда я ещё не знал, что попытки поиска смысла приведут меня к попыткам его оправдать. Я аккуратно накрыл его одеялом сверху, Лёха улыбнулся во сне. Я тоже непроизвольно улыбнулся, разглядывая его в сгущающихся сумерках. Почему-то мне было очень его жаль. Теперь, когда он упомянул свою семью, я не мог выбросить из головы образ маленького мальчика, забившегося в угол от страха, пока его родители вместе со сворой дворовых собутыльников устраивали пьяные разборки на кухне. Каждый ребёнок по праву заслуживает безопасности в собственном доме, каждый заслуживает защиты в лице родителей, каждый заслуживает счастливого детства. Но, к сожалению, стать родителем может позволить себе любой человек, никто не станет проверять его на наличие зависимостей, на устойчивость психики, не будет никаких тестов на умение выполнять базовые обязанности и заботиться о детях. Мы живём в мире, где для получения престижной работы тебе потребуется диплом, для вождения автомобиля - удостоверение, для оформления ипотеки - выписка о доходах, для путешествий - виза. Но для желания привести в эту жизнь нового человека тебе не нужно ничего, кроме умения трахаться. Это всегда казалось мне сущим вздором. Вообще, тема детства и взаимоотношений в семье является очень болезненной и актуальной для многих, в том числе и для меня. Я тоже сталкивался с холодом и безразличием со стороны взрослых, недополучал внимания и поддержки, часто играл один и развлекал себя сам. Но жаловаться на это у меня не поднимался язык, пока на свете жили такие дети, как Лёха. Я бы с радостью обнял этого несчастного ребёнка и вывел прочь из притона, который там развели его предки. Но двери прошлого отпереть нельзя, как бы нам этого не хотелось, поэтому мне оставалось лишь молча жалеть уже повзрослевшего Лёху и негодовать из-за несправедливости судьбы. На кровати передо мной лежала настоящая головоломка, для решения которой мне не хватало частей. И почему-то я испытывал острую потребность в том, чтобы их отыскать. У меня было множество вопросов, которые я не спешил задавать, поскольку Лёха по своей натуре был не очень сговорчив. Но, кажется, я нашёл другой способ ведения диалога с ним: просто ждать, пока тот сам не захочет рассказать что-нибудь о себе. Это требовало терпения и времени, но, к счастью, они у меня были. Я бросил взгляд на окно, уже темнело, а это означало, что мне стоило выдвигаться обратно в город. Если бы я упустил автобус, мне бы либо пришлось идти пятьдесят километров пешком, либо оставаться здесь на ночь, тем самым провоцируя у мамы нервный срыв, ведь я ответственный и заботливый сын, которому не плевать на её чувства и переживания. Я всегда должен был ночевать дома и не приходить слишком поздно, чистить зубы перед сном, поправлять простынь и говорить “спокойной ночи”. Ну, по крайней мере таким я был раньше. Я снова посмотрел на Лёху, который, наверное, видел уже десятый сон. И он… показался мне милым. Мне ужасно сильно захотелось прикоснуться к нему. Я даже не знаю, что заставляло меня тянуться и проявлять заботу, но моя дрожащая рука уже была на полпути к его щеке. Это ощущалось почти что необходимым, я словно был уверен в том, что умру, если не сделаю этого. Но в то же время я был уверен в том, что умру, если Лёха внезапно откроет глаза и увидит, что я творю. Но на автоматизме, совершенно бессознательно я продолжал бежать за своим желанием, не беспокоясь о последствиях своих действий. Мне просто хотелось узнать, каково это. Сначала я едва дотронулся до него подушечками пальцев, чувствуя, как слегка отросшие волоски колют и щекочут мне кожу. Потом медленно накрыл его щёку своей ладонью, ощущая тепло его лица. Я не мог перестать смотреть на него, меня будто бы гипнотизировал незримый фокусник, показывая крутящуюся картинку с чёрной спиралью на белом фоне. Внизу живота что-то сжалось, но это было приятное чувство, не похожее на несварение желудка или расстройство кишечника. Нет, это ощущалось так, словно пустоту внутри начали стягивать шёлковыми нитями и сшивать зияющие дыры, оставляя только ровный и аккуратный шов, служивший напоминанием о том, что болезнь была побеждена. Это не было похоже на ту сцену в ванной, когда я на грани потери сознания штопал Лёхе руку в ванной, перепачкавшись в крови. Это скорее было сродни созданию произведения искусства, высшему благу и исцелению. Указательным пальцем я очертил изгибы его уха и понял, что дышать стало труднее. Но это не было похоже на сцену с неудачной попыткой самоубийства, это походило на чувство настоящего восторга, когда адреналин выбрасывается в каждую клетку тела, словно ты находишься в свободном полёте. Наконец я плотно прижал к нему свою руку, чертя пальцами узоры и завитки, одурманенный запретностью своих действий, но эта игра с огнём только добавляла азарта. Я открыл для себя новое, ранее неизвестное мне чувство, которое даже сложно было сравнить с чем-то другим, оно не могло быть описано даже самыми красивыми эпитетами и мудрёными метафорами. Я упивался этим невинным забвением. Вдруг Лёха зашевелился, а я одёрнул руку со скоростью света, уже готовый вскочить на ноги и сделать вид, будто ничего не произошло, но тот лишь вздохнул и перевернулся на другой бок. Когда я окончательно убедился в том, что не разбудил его, я с несказанным облегчением опустил плечи, но повторить свою шалость не решился. Левая ладонь была теплее правой, а лицо пылало так, будто я добрый час просидел в натопленной бане. Сердце колотилось внутри, то ли из-за ещё не до конца ушедшего опасения быть застуканным, то ли из-за остатков взволнованного чувства исследования границ. Теперь, когда магия короткого момента рассеялась, я ощутил привычное мне сомнение. Мне начинало казаться, что я сделал это зря. Лёху в любом случае пришлось будить, поскольку связка ключей была только одна, а мне пора было ехать домой. Я потрепал его за плечо и услышал недовольное ворчание. Тогда я потряс сильнее, Лёха развернулся и сквозь сонную пелену уставился на меня с хмурым видом. – Чего тебе? - спросил он. – Извини, не хотел тебя будить. Мне пора возвращаться, закроешь за мной дверь? – Разве ты не останешься? - он потёр глаза. Я помотал головой. – Не могу, мама будет беспокоиться. Приеду завтра после школы. – Ладно, хуй с тобой, маменькин сынок, надеюсь, что по пути тебя не сожрут дикие собаки. - он поднялся, а я пошёл ко входной двери надевать куртку и обуваться. Теперь Лёха снова был ледяной глыбой. Я закончил с одеждой и вышел за дверь, мороз сразу же обжёг мне лицо, заставляя съёжиться. Шёл небольшой снег. Я обернулся и виновато улыбнулся Лёхе, махая рукой на прощание. Он уже собирался было закрыть дверь, но я его остановил: – Стой! - крикнул я. – Лопух, ну ты заебал уже, чё надо? – Как ты попал в квартиру? – Чё? – Как ты зашёл внутрь, когда… нашёл меня? – Двери закрывать надо. Это он и сделал. Я услышал, как ключ с обратной стороны провернулся в замочной скважине.

***

Когда я зашёл в квартиру, мама сразу подлетела ко мне, размахивая руками и драматично хватаясь за сердце. – Где ты был?! – Гулял после школы. - насколько же просто теперь мне давалась ложь. – С кем гулял? Где гулял? Почему не предупредил? - вопросы сыпались из неё один за другим, я не успевал отвечать. – С одноклассником, он тут недалеко живёт. Не стал тебе говорить, думал ты спишь после работы. – Что случилось в люстрой?! Я вздохнул, собираясь выдать новую порцию лжи. – Кидал теннисный мячик об стену, он отлетел в люстру и разбил её. Прости, я не хотел. - мне правда было жаль, ведь теперь маме придётся покупать новую. – Где твой портфель? Мой портфель лежал в моей комнате, ведь на самом деле ни в какой школе я не был. Спектакль бы пора было остановить, но я наврал уже так много, что оправдаться было бы ещё труднее. – Забыл в школе. – Даня, не ври мне! – Я не вру, мам. - я опустил голову, чтобы не видеть, как её брови сходятся на переносице, подчеркивая морщины. – Завтра я позвоню твоему классному руководителю! А теперь марш в свою комнату! - она указала рукой в сторону, чтобы напомнить мне дорогу. Я неохотно поплёлся в комнату, думая о своём скверном положении, когда мама крикнула мне вдогонку: – И чтоб завтра после школы сразу домой! Вот засада. Я прикрыл за собой дверь и увидел на полу растаявший пакет со льдом, образовавший лужу, и мокрое кухонное полотенце. Где-то в деревне в доме моей покойной бабушки спал Лёха, а я только что был отправлен под домашний арест за неумение складно врать. Лучше и не придумаешь.

***

Ночью я снова не мог уснуть, несмотря на то, что был до последней степени измотан. Я всё раскручивал в голове варианты побега, прикидывая наперед, какой из них будет самым лучшим. Завтра у мамы выходной, так что она в любом случае сможет проконтролировать то, насколько чётко я следую её указу. Я напрягал уставший мозг в надежде зацепиться хоть за малейшую относительно здравую идею, но всё казалось каким-то глупым. Я даже думал надавить ей на жалость и попросить прощения за ложь, но почти сразу же отмёл эту мысль, поскольку тогда мне бы пришлось либо выдумывать новую версию событий, что тоже могло закончиться неудачей и только больше вывести маму из себя, либо, что уж точно противопоказано было делать, рассказать правду. Я думал придти в школу пораньше и не дать учительнице ответить на звонок, отвлечь её чем-то, но это было как-то совсем уж тупо. Потом в голову начал лезть уже откровенный бред про попытку подговорить одноклассницу при помощи шоколадки, чтобы та притворилась моей классной руководительницей и поговорила по телефону с моей мамой. В общем-то, ничего толкового мне на ум так и не пришло. Но ведь мне же совсем не обязательно было ехать в деревню, моей помощи или надзора там не требовалось. Лёха был человеком взрослым, вроде как вполне умным для того, чтобы просто делать то, о чём я его попросил. К тому же, он наверняка прекрасно умел прятаться и скрывать следы, раз уж ему удалось избежать наказания за то, что произошло на днях. Но об этом я вспоминать всё же не хотел. Я не думал, что он может устроить пожар или погром, превратить дом в свинарник или умереть от голода. К тому же он всегда мог вернуться в город на те деньги, что я оставил ему на продукты, как и обещал. Следовательно, у меня не было нужды создавать себе неприятности и тащиться в такую даль, чтобы просто поменять обстановку и потратить время на перемещение из точки А в точку Б. Я мог остаться дома и заняться делами, например сделать домашку хоть ради приличия, послушать музыку, почитать и, что немаловажно, наконец выспаться. Но я всё продолжал прокручивать сюжеты разных исходов событий, ища лазейку для возможности улизнуть. Потому что мне просто этого хотелось. Потому что я желал провести время с Лёхой, вот и вся причина. Когда человек искренне чего-то хочет, он будет искать способ осуществить задуманное до последнего. Желания подталкивают нас на жертвы. Я вспоминал, как гладил Лёхину щёку, пока тот, ни о чём не подозревая, мирно спал в тишине и покое. Мне казалось, что я всё ещё чувствовал тепло его кожи на своей руке, будто она оставила на мне отпечаток. Я воспроизводил этот момент в своей памяти по меньшей мере раз двадцать, каждый раз концентрируя внимание на разных деталях. Я пришёл к выводу о том, что мне это понравилось. Но почему-то мне было мерзко от мысли о том, что всё это вызывало у меня наслаждение. Терзаемый противоречивыми чувствами, я заснул.

***

Стояло погожее утро. На улице всё так же было холодно, но солнце светило ярко, пусть и совсем не давая тепла, а на небе не было ни облачка. Прекрасный день для того, чтобы провести его дома. Мама с утра была мрачная и не очень хотела со мной говорить, в этом уж её понять можно. Я знал, что после разговора с учительницей желание у неё исчезнет вовсе. К слову, придумать я так ничего и не смог, поэтому мне пришлось смириться с наказанием и сделать соответствующие выводы. Я зашёл в здание школы с ощущением небольшой тревоги. Прежде я никогда не отсутствовал без уважительной причины, о чём я уже говорил, а тут пропустил сразу два дня подряд. Мама же подозревает, что меня не было только лишь один. Проще говоря, ситуация складывалась не лучшим образом, я действовал слишком опрометчиво и импульсивно, совсем не думая о том, как потом придётся выкручиваться из положения. В любом случае, что сделано - то сделано, теперь уже не было никакого смысла жалеть себя и внутренне говорить: “А вот если бы…”. В классе уже было довольно много народу, около половины, а всего нас было тридцать три человека. Я сел за свою парту, выкладывая из рюкзака тетради и учебники с плохим предчувствием. Остальные, кажется, даже и не заметили моего появления, что не было удивительным, ведь я ни с кем не общался и никакой активности в жизни класса не проявлял. Игнорирование меня не задевало, в каком-то отношении я даже был рад тому, что я невидимка или просто объект, служащий декорацией в помещении. Некоторых ребят гнобили и систематически подвергали ряду всевозможных унижений, как словесных, так и физических. Например Колю, который сейчас сидел за первой партой среднего ряда, упорно делая вид, будто не замечает того, как в него швыряют скомканные бумажки с оскорбительными посланиями, пока он старательно протирает тряпочкой свои очки с толстенными линзами. Поэтому быть никем меня вполне устраивало. Я смотрел в окно, ожидая звонка на урок. Меня одолевало волнение, потому что раньше я не появлялся на занятиях неподготовленным. Конечно, в этом была только моя вина, ведь я всегда мог позвонить кому-нибудь из класса и узнать, что нам задали, но у меня совершенно не было желания этого делать. И всё таки погода сегодня радовала глаз. Наконец раздался звон, и Мария Александровна, учительница истории, вошла в класс. Все встали, приветствуя её. Она положила на свой рабочий стол какие-то листочки, папки, учебник и классный журнал. Села, после чего велела нам всем сделать то же самое. Раздался скрип стульев и шарканье, которые сменились гробовой тишиной. Мария Александровна не была моим классным руководителем, но я пропустил её урок в пятницу, поэтому мне было немного не по себе. Она открыла журнал. – Бондарева. – Здесь! – Быков. – Здесь! – Горчаков. – Я здесь! Я сидел в ожидании своей фамилии, елозя на стуле и перекатывая по парте карандаш. Я и не думал, что после двух дней отсутствия всё здесь будет казаться мне абсолютно чужим. Наконец очередь дошла до меня. – Кирьянов. – Здесь. - сказал я. Она посмотрела на меня исподлобья, убедившись в моём присутствии, и начала дальше бежать по списку. Я с облегчением выдохнул. Когда Мария Александровна закончила отмечать отсутствующих, она подошла к карте, висевшей на фоне зелёной доски, и объявила: – Тема сегодняшнего урока: “СССР в 1950х - 1960х годах. Оттепель.”. Я открыл тетрадь и записал тему без особого интереса. Весь оставшийся урок я слушал вполуха, постоянно погружаясь в какие-то размышления и глядя в окно.

***

Я стоял у доски, сжимая в руке белый мел и не понимая, как мне решить задачу по геометрии. Вообще-то, в этом предмете я разбирался очень хорошо, но сейчас мне никак не удавалось собраться. Я смотрел на куб, как на инопланетное существо, тщетно пытаясь найти решение, но ничего не выходило. Пытливые взгляды врезались мне в спину, в кабинете висело томное молчание, из-за чего сосредоточиться было ещё труднее. – Ну? Кирьянов, ты как с луны свалился. - сказала Галина Павловна, моя учительница математики и, по совместительству, классный руководитель. Я переминался с ноги на ногу, сгорая от стыда. Во рту пересохло, с каждой минутой я всё больше терял самообладание. – Плохо себя чувствую. Голова болит. - сказал я, сдавшись. Послышались перешёптывания и смешки. – Ладно, садись. Завтра ответишь мне правила. К доске пойдёт… Я опустился на стул, будучи разбитым и расстроенным. Мне ещё не доводилось испытывать такие затруднения с предметом, который я очень любил и без особых усилий осваивал. Что-то во мне переменилось, не давая погрузиться в учебный процесс и собрать мысли в кучу. Я замечал за собой безынициативность и безразличие к получению новых знаний в течение всего дня, да что уж говорить, мне не сильно-то хотелось применять на практике даже то, что я уже знал. Былая вовлеченность исчезла, на смену ей пришли тоска и желание поскорее вернуться домой. Тело было каким-то игрушечным, а голова - тяжёлой. Я наблюдал за стрелками настенных часов, отсчитывая секунды до звонка. На перемене Галина Павловна подозвала меня к себе, когда все остальные уже вышли из класса. – Звонила твоя мама и спрашивала, был ли ты вчера в школе. В чём дело? Ты прогуливал уроки? – Нет, Галина Павловна… Я просто немного приболел и… - она пристально смотрела на меня, не отводя глаз, что пагубно действовало на нервную систему. – …не успел предупредить об этом маму до того, как она ушла на работу. Она строго наблюдала за тем, как я мялся, подобно провинившемуся ребёнку, а затем сказала: – В следующий раз иди к врачу и бери справку. Я кивнул. – Да, хорошо. До свидания. – До свидания. Мама никогда не бросала слов на ветер.

***

– Я дома! - крикнул я из прихожей. Мама вышла из комнаты, сложив руки на груди. Я принял это за продолжение банкета, однако она лишь поздоровалась со мной и сказала, что еда на плите, после чего ушла обратно. У неё хорошо был развит контроль над эмоциями. Я поел водянистый суп с куском чёрного хлеба и пошёл к себе в комнату. Делать ничего не хотелось, но скука быстро заставила меня заняться хоть чем-то. Я сел за стол и открыл учебник геометрии, повторяя пройденный материал и изучая новую тему. Ничего не запоминалось даже с тридцатого раза, поэтому я просто уткнулся лицом в шершавые страницы. Потом я пытался порисовать, но получалась какая-то мазня, что только раздражало и не приносило никакого удовольствия. Я плюхнулся на кровать, рассматривая потолок и ни о чём не думая. День казался полностью испорченным. Меня беспокоили навязчивые мысли обо всём на свете, я злился на себя, на маму, на Галину Павловну, на одноклассников и на высшие силы. Всё в мгновение ока стало для меня дерьмовым. Я повернул голову на бок и мне в глаза бросилась кассета “Бешеных псов”. “К чёрту это всё” - подумал я, поднимаясь с кровати. Я открыл окно, высовываясь наружу, и огляделся. Внизу была куча песка, наваленная ещё летом. Я подлетел к своему шкафу, вынимая оттуда вязаный джемпер и весеннюю ветровку. Наскоро нацепил их на себя поверх водолазки и метнулся к стеллажу с книгами и всякой всячиной. Я вытряс немного денег из своей копилки-свиньи и пересчитал монеты, ссыпая их в карман. Из мешка со сменкой достал свои чёрные туфли и натянул их на стопы. Схватил ключи от дома со стола и подбежал к окну. Затем осторожно забрался на подоконник и свесил ноги на улицу. Это был второй этаж. На этом этапе к горлу подступил страх и я засомневался в том, что это хорошая идея. Я обернулся и всмотрелся в безжизненную комнату, которая напоминала тюремную камеру. Внутренне что-то вызывало у меня глубокое отвращение. Некоторое время я собирался с духом и, зажмурившись, спрыгнул вниз. Тупая боль прострелила от колена до бедра, из-за чего в глазах на мгновение потемнело. Слава Богу, я ничего себе не сломал, но ощущение дискомфорта в ноге ещё часа три после этого безумного трюка не давало мне покоя. Какой-то старик, проходящий мимо, презрительно покосился на меня, лежащего в песке, словно вишенка на торте, фыркнул и пошёл дальше. Я посмотрел на распахнутое окно своей комнаты, кое-как поднялся и, прихрамывая, побрел к автобусной остановке. Необратимый процесс был запущен. Но тогда я этого ещё не знал.