Падший. Металл на губах.

***

Лёха в который раз вглядывался в экран телефона, на котором висело непрочитынное сообщение из телеграмма. Оно было слишком коротким, но чересчур острым. Как стрела, которой в средневековье протыкали людей в сражениях. По ощущениям ничего не изменилось. Это сообщение заставило Лёху замереть не месте, выбивая последнюю жизнь из его тела. «Я тебе изменила. Прости.» На щеках невольно проступали слёзы, которые никак нельзя было выпускать наружу. Щербаков стоял в узкой туалетной кабинке, которая едва закрывалась на щеколду, сжимая телефон. Он никогда бы не подумал, что Лена, которая была дорога ему как последняя копейка бездомному, могла бы так поступить с ним. Более того, он не понимал, почему она это сделала. Всё же было так хорошо. Он её чуть ли не на руках носил, постоянно опыляя комплиментами, будто цветок. Видимо, если бы Лена была цветком, она всё же была бы и розой — слишком красивая, но очень колючая. Именно её шипы сейчас впивались в сердце Щербакова, раздробляя его на куски. Ему хотелось метаться по кабинке белкой в колесе и орать на весь институт. Пусть каждый слышит, что ему не до первого сентября, которое уже прошло. Каждый должен почувствовать то, насколько ему сводит конечности от сокрушающей новости измены. Наплевав на принципы, он сел на пол, который не внушал доверия. Может быть на него когда-то и было нассано, хотя по ощущениям, нассано сейчас было в душе у Алексея, а не на этом полу, пропитанном сгустками грязи. Хотелось разбить себе руки в мясо. Так, чтоб костяшки кровили, а пальцы было настолько больно разжать, что хотелось кричать. А ещё хотелось обложить Лену самым отборным матом. Или выйти из кабинки и их окна, оставив предсмертную записку в кармане, что во всём виновата Ломакина. Лёша и сам не знал, что эти мысли делали у него в голове. Лену он любил. И простил бы ей всё, что угодно. Как идиот — прыгать из окна или разбивать руки — он не стал бы. Да ничего из этого он никогда не сделал бы. Он даже не знает, откуда столько дури в голове. Кабинка резко открылась. Задаваться вопросом — «Как, если она закрыта изнутри?» — было некогда. Щербаков едва успевал дышать, соображая, что происходит. Перед глазами стояла пелена. Кто-то вошёл, но он никого не видел. — Тебе плохо? — спросил парень, который теперь полностью отражался перед глазами Лёхи. По спине бегали мурашки. Такое ощущение, что они кочевали толпами, перемещаясь от шеи и до поясницы. Лёша вглядывался в человека, но не мог понять, кто это. Кажется, он его никогда не видел. Брюнет в черной толстовке с костями, протянул свою руку. Лёша сжал в ответ эту холодную и бледную руку, поднимаясь с грязного пола. Щербакова будто что-то обжигало. Он незамедлительно отдёрнул кисть и откашлялся. Парень последовал вперёд. Минуя кабинки, они переместились к рукомойникам. Лёха решил умыться. Холодная вода должна была привести его в чувства. Шагнув вперёд, он чуть не упал, но брюнет вновь впоймал его, обдавая холодным дыханием. — Всё нормально? — базовая фраза, которая всегда добивает. Лёша никогда бы не заплакал. Потому что институт. Потому что он мужик. Потому что рядом незнакомый человек. Никогда, слышите? Никогда! Но было в этом человеке что-то такое, что располагало к себе. Это тот самый случай, когда ничего не знаешь, а вы едва знакомы, но так резко хочется рассказать о себе всё, чтоб потом за это хотелось утопиться в тазике с вазелином. — Мне девушка изменила...— сказал севшим голосом Лёха, едва сдерживая слёзы, вставшие на глазах. Холодная рука легла на его волосы, бережливо перебирая и поглаживая. Вопреки всему, парень не убежал из мужского туалета, выкрикнув, что Лёша слабак. Наоборот, он поддерживал Щербакова физически, молча поглаживая и удерживая руками. — Понимаешь. Я её очень сильно любил. Я с начальной школы за ней бегал. Потом всё получилось в старшей школе. Думал, что и поступать вместе будем. Не поступили. В другой город она уехала. Думал, что отношения на расстоянии — не помеха для настоящей любви...Ведь я же люблю её. Постоянно пытался поддерживать её, делать ей физически и морально приятно. Цветы, подарки...Да я ради неё в воду прыгал, когда она сумочку уронила случайно в пруд. — Лёша сыпал на незнакомца фактами из своей романтической бывшей жизни. — А ты не хочешь ей отомстить? — спросил вдруг брюнет. Внутри Лёши загорелся огонёк ненависти к человеку, ради которого он когда-то сам готов был влететь в самый сильный и высокий огонь. Всё внутри неприятно сжималось. Больше не хотелось сдерживать слёзы. И не нужно. Всё внутри дрогнуло от волны ненависти к Лене настолько, что он готов был взлететь вверх. — Убей её. — вдруг сказал парень, а Лёха отстранился от него и посмотрел в пол, рассматривая рисунки на кафеле. Горечь ненависти и обиды разливалась и проникала гораздо глубже, чем под сердце. Внутри уже просто не оставалось места для чего-то другого. Хотелось обычной и животной мести. Поставить на колени того, кто одними сообщением превратил жизнь в руины. Но не хотелось обычной и примитивной ерунды. Почему-то именно сейчас хотелось не увидеть печатное «извини», а услышать дрожащий крик, теряющийся в страхе ужасе — мольбы о пощаде, которой не будет. Лёша резко вышел из туалета, толкая дверь с удвоенной силой. В голове созревал план расправы. Не так давно он начал увлекаться рисованием. Кто-то скажет, что это банально, но Лёше захотелось заняться этим профессионально. Он вычитал в интернете, что настоящие художники точат свои карандаши канцелярским ножиком. Именно этот ножик сейчас и лежал на дне его рюкзака. Щербаков уже в красках размечтался о том, как будет угрожать этим ножом Лене, выбивая более искренние извинения. Он непременно заставит её чувствовать то, что почувствовал недавно он. Она сломала его жизнь, а он сломает её.

***

В конференц зале активно двигался народ. Как никак — первое «прошедшее» сентября отмечают. Первокурсники радостно скакали под ритмичную музыку популярных исполнителей по меркам преподавателей и организаторов мероприятия. Сабуров стоял в стороне, нахмуренно потирая виски. Он ненавидел головную боль, которая была внезапна, как понос. Она появлялась в самый рандомный момент его жизни и не отпускала приличное количество времени. Вторая таблетка спазмалгона звучала, как передозировка. Сабуров решил умыться в туалете, чтоб не двинуть кони — старшекурсникам на радость. Покинув конференц зал, он чудом не распластался на холодном полу. Дорога до раковины не заняла много времени. Нурлан зачерпнул воды в ладони, предварительно смастерив из них временную тару для жидкости. Лицо начало покалывать от ледяного града холодных капель. Сабуров щедро окатил себя водой ещё раз. — Нуралан Алибекович. У меня пару вопросов по предмету. — раздалось над головой. Сабуров поднял голову, вздрагивая. С лица стекали холодные капли, находя пристанище на его серой кофте. Перед глазами стоял староста одной из групп у юристов. Вот только... Нурлан не мог вспомнить, в какой именно группе был паренёк. Да и говорить с ним сейчас не сильно то и хотелось. — Извините. Я готов ответить на все Ваши вопросы завтра. Сейчас не самое лучшее время. — пробубнил Сабуров. — Ты хочешь. Истерзать, как последнее животное. Избить до последнего вздоха или трахнуть до громкого крика. Нурлан вздрогнул. Голову будто кто-то сжимал сверху, а голос так и летел снизу. Он открыл посильнее глаза, фокусируясь на старосте. Он собственных мыслей хотелось провалиться под землю. — Он же ребёнок. Чёртов первокурсник. Ему лет восемнадцать. Он ничего не сделает. Нагни его раком у этого ебаного подоконника. Или затащи в кабинку и поставь на колени. Нуралан отрицательно замотал головой, отодвигаясь подальше от старосты. Стоило свалить отсюда и как-то убить в себе эти странные мысли, которые опять появились на пустом месте. — Вы очень странный. Правду про Вас говорят. — сказал вдруг парень и пошёл к выходу, но Сабуров вдруг схватил его за локоть. Внезапно оскал обезобразил лицо Сабурова. Глаза буквально горели, губы подрагивали, внутри что-то вспыхивало, а сердце сумасшедше колотилось. Голос не ошибся в двойственности идей. Хотелось либо разорвать этого недоноска, либо грубо выебать до истерических захлёбываний в слезах. Сабуров грубо толкнул паренька в одну из кабинок. Тот сжался, подрагивая от страха. Нурлан ощущал, как что-то тлело под грудью — это всепоглощающая ненависть, которой не было и не будет предела. Он резко расстегнул ширинку джинс. — На колени. — Нуралан Алибекович...— со слезами на глазах начал парень. — Заткнись. Холодной хваткой Сабуров сжал локоть перваша, размахивая парнем из стороны в сторону, попутно ударяя его головой об стенку кабинки. Ужас карёжил лицо мальчишки. Он чуть ли не рыдал. — Сука, заткнись. Заткнись и отсоси мне. — сказал резко Сабуров сжимая до боли чужие локти. Арсений Попов — умный парень, окончивший школу с золотой медалью, безропотно упал на колени. Дрожащими руками он расстегнул пуговичку и начал спускать джинсы и боксёры преподавателя на уровень колен. Внутреннее отвращение и внутренний страх танцевали похоронный танец на его бьющемся сердце. — Соси. Блядь. — рыкнул Сабуров, отвешивая звонкую пощёчину. Попов утёр слёзы и неопытно, раскрывая свой прекрасный рот, начал насаживаться им на неприятный «предмет», который он никогда не вбирал в себя. Сабуров грубо качнул бёдрами, доставая головкой до гланд. Арс начал давиться, рефлекторно старался выплюнуть всё и вырвать. Нурлан чувствовал как теряет себя. В нём схлестнулось грубое желание, которое не было подкреплено ничем. Ему просто хотелось взять. Взять и выплеснуть ту жесть, которая накопилась у него внутри. Он грубо двигался в плачущего перваша, продрагивая всем телом. Он хотел кончить, грязно вытрахав его рот. И если бы вчера Сабуров не поверил во всё то, что происходило сейчас, то сегодня он рвал чужие границы в клочья и чуть ли не наслаждался тем, что доставлял настолько сильный дискомфорт в виде безудержного страха и нескончаемого потока слёз.

***

— Смотришь, как пялят твоего одногруппника? — грубо спросили за спиной. Эмир знал, что их никто не услышит и не увидит именно сейчас, когда он на время стал серой тенью среди этих бледных людей. Это не помешало ему вздрогнуть и обернуться. — То, что я делаю — ебать тебя не должно. — раздражённо ответил Эмир. Нечисть в человеческом облике прижала его к стенке, оттягивая толстовку с сюрреалистически нарисованными на ней костями. Мерзкий и длинный язык прошёлся по его ключице. Тошнота резко пронзила нутро Кашокова. — Сука, я сейчас истерзаю тебя на кусочки. Будешь как пиньята в мире людей, но с эффектом взрыва. — прошептал Эмир. Нечисть отстранилась, приобретая более чёткий образ — Александра Гудкова — преподавателя с другой кафедры. — Помнишь, как я ставил тебя раком в этом чёртовом аду, когда ты был никем? — пошло спросил Гудков. — Утырок! — прошипел Эмир, соединяя ладони. Александр Гудков начал распадаться на мелкие части и истошно кричать. Началась его прямая и непоправимая дорога в ад, из которого он так долго выбирался. Весь воздух истлевал смрадом, но уже через несколько секунд здесь совершенно ничего не было. Эмир потёр своё запястье на котором красовался серебряный браслет. Он пулей вылетел из туалета, перемещаясь в место своего обитания.