You sweat blood

— Малыш, а ты здесь с родителями? Он повёл плечами, когда я это спросил. Я всё ещё высматривал по бокам симпатичных девушек, но как назло — почему-то сейчас в помещении ни одной не было. Закон подлости. Когда я ещё не знал, что у меня будет полчаса свободного времени, их тут было навалом, а сейчас все цыпочки будто испарились. Я хотел растянуть время, потому что делать оставшийся вечер фотографии с прослойкой фанатов в виде дебоширов со стажем в обоссанных вестах мне не шибко хотелось. — Нет, я с другом, но он ушёл. Я остался, потому что хотел, чтобы Вы мне.. ну.. подписали… Мальчик очень стеснялся меня. Это проглядывалось и в позе со скрещенными за спиной руками, и в его подёргиваниях взад-вперёд, в том, что он потирал безымянный палец правой руки, и в том, что он боялся смотреть мне в глаза. Это всегда наталкивало меня на лёгкий смешок в голове. Не сосчитать, сколько я видел этих маленьких мальчиков, которые были без ума от меня, и таяли от малейшей капли моего внимания; они могли кричать, надрывая глотку, там, в толпе, строить из себя крутых, быдлоподобных, самых смелых, способных в свои шестнадцать вместить в себя ящик пива и сказать все существующие матерные слова по отношению к модным сейчас девчачьим группам. Но я мог видеть их за кулисами — готовыми обоссаться от восторга, когда я жму им руку, видеть, как их голос затихает, а ноги чуть ли не трясутся, когда тот самый (правда, сейчас уже чуть постаревший) басист в косухе и с шипами на всех конечностях с их постера над кроватью разговаривает с ними, и, может, в конце даже подмигивает. Этот мальчик, мне казалось, был из их числа. Правда, я бы дал ему на вид даже четырнадцать. Ну, может пятнадцать. Пока я тяну время, мне захотелось рассмотреть его получше — тёмненький, небольшие карие глаза, тёмные волосы по плечи с чёлочкой, милый, немного округлый носик, щёчки, губки… Я засмотрелся. Да, отчасти он был немножко несуразным. Признаю — не красавчиком. Не выглядел как эльфоподобный молодой скандинав или эти голубоглазые милые немцы, клеящиеся на меня как на липучку. Это был ребёнок, проходящий через пубертат, что-то детское на этом лице и отступило, но взрослые черты ещё не начинали проглядываться. Все мы были такими. Но что-то в нём привлекало меня. Определённо привлекало. На нём была большая футболка — естественно, с моей группой — будто утащенная у старшего брата, но джинсы, если честно, были как раз. Не знаю, зачем я это подметил, но с моей позиции сидя был отличный обзор на бёдра этого мальчика. Они будто выбивались из общей картины, привлекали моё внимание — не скажу, что у него были узкие плечи, но у мальчиков такие бёдра были редкостью.  — А ты большой фанат, да? — Говорю я, подписывая ему уже третью коробку от сиди диска.  — Конечно! — Его несломавшийся голос в интонации восторга кажется ещё выше, и мне в моменте становится неловко, что он такой маленький, а я, скотина, засмотрелся, как на говядину с прилавка.  — Эй, малыш, как тебя зовут?  — Миланд. Но.. э.. можно просто Милле, вот.  Он чуть ли не вскипает прямо здесь, и это доставляет мне какой-то отдельный вид удовольствия. Он слишком милый.  — Милле, не хочешь чуть-чуть пообщаться наедине, пока у меня будет свободное время?  Я вижу, как карие глаза моего Милле округляются, а рот приоткрывается в немом шоке. Мне кажется, любой маленький фанат бы продал душу за то, что я только что ему предложил. Он быстро закивал головой, и я усмехнулся. Подростков можно вывести на эмоции щелчком пальца, и именно это мне в них нравится. Я встаю из-за стенда. Милле трясущимися руками складывает свои диски обратно в рюкзак и в два прыжка прибегает ко мне.  Я позволяю себе положить руку мальчику на талию — меня удивляет этот изгиб в его теле, спрятанный под большой чёрной футболкой с обложкой Persecution Mania, и это как щупать что-то с повязкой на глазах — сразу хочется освободиться от куска ненужной ткани, так и тут мне хотелось задрать хлопок и чисто из любопытства посмотреть на необычную для мальчика фигуру моего сегодняшнего Милле. Он начинает тараторить мне нелепые восхищённые вещи — что слушает нас с двенадцати лет, что всех друзей заставлял слушать Агента, что во всех журналах с тяжёлой музыкой искал заголовки про любимую группу, что покупал кассеты с перезаписанными интервью, и много-много вещей, которые сейчас меня ни капельки не волновали. Меня волновало лишь то, как незаметно для Милле запереть за нами дверь в гримёрку на щеколду.  Душное и потное помещение, полное голосов, кожи, и денима, осталось позади, и гримёрка, хоть и будучи комнатой без окон и кондиционеров, с маленьким вентилятором на туалетном столе, была освежающей на контрасте. Гул снаружи стукался о стены и проникал внутрь лишь через щель под дверью. Милле встал, как вкопанный, стесняясь своего присутствия. У него в голове, наверное, сидела мысль, что обычных маленьких фанатов сюда так просто не пускают. И я с ним согласен.  В стерильной до этого комнате пыльцой появился запах подростка. Я принюхался. Запах уносил меня в прошлое, может, даже в старшую школу, когда женская и мужская раздевалки на уроки физкультуры пахли примерно одинаково, только, разве что, одна — вперемешку с дешёвыми фруктовыми духами, запах заставлял меня самого чувствовать себя моложе, но он отличался от школьного тем, что был конкретным — не принадлежащим толпе одногодок, а лишь одному, стоящему рядом со мной мальчишке — в воздухе была уникальность, неповторимость, как отпечаток пальца; форма у всех одна, но узор всегда разный, так было и с потом. Я мысленно поблагодарил Милле, что его дезодорант был не полностью спасительным перед ураганом из гормонов.  — Не стесняйся, будь как в гостях у друга, — Говорю я ему эту самую клишированную фразу, похлопывая мальчика по плечу, — Хочешь — есть минералка, хочешь — пиво, но не советую, как тебе тогда домой добираться? Свои сигареты тоже не советую… Чая сегодня нет, к сожалению. И на диван приземляйся, если хочешь, рюкзак куда угодно кидай, — Из Милле вырывается маленький счастливый смешок, — Нет, спасибо большое, я ничего не буду, — Он смотрит на меня робким взглядом, и я надеюсь, что это он просто от воспитания, а не от того, что мне все эти полчаса придётся его уламывать.  — Ну, как хочешь. Что, даже конфеты не будешь? — "Какого хера в столешнице рядом с пивом была коробка шоколадок с ликёром?" — подумал я про себя, тем временем наблюдая, как в глазах Милле начинают светиться звёздочки восторга.  — Ничего же, что ты задерживаешься после концерта?  Я подсаживаюсь к нему на диван с коробкой конфет в руках, и кладу её на колени к себе.  — Ну, да, только если ненадолго. А то родители убьют меня… Мне нужно придти до того, как все лягут спать.  — Они у тебя такие строгие, что ли? Тебе же… шестнадцать, да?  — Да, шестнадцать. Я мысленно выдохнул. Всё-таки он просто чуть младше выглядит.  — Надо мной так уже не пеклись когда мне ещё четырнадцать было.  Я не могу перестать пялиться на то, как Милле берёт конфеты с моих колен.  — Вообще… Если честно меня еле отпустили на концерт сегодня. Маме пришлось доказывать, что я иду не шляться, и что я обязательно буду дома в десять, и что Юлле будет со мной, если что, и доказывать, что Юлле — не мой парень, а просто друг, и он нормальный, и вообще уже занят… короче… и доказывать, что я не как проститутка выгляжу, я хотел надеть вест, а она бы не отпустила меня никуда с открытыми плечами, и в общем…  Я потерялся в потоке предложений в свою сторону уже после слова "концерт". — Значит, родаки строгие, да?  Милле кивает, медленно отправляя в рот третью конфету.  — Если честно я… я знаю, что мне нужно поскорее домой, но я не хочу туда возвращаться.. — Что такое, малыш?  — Не знаю, просто… с Вами тут так хорошо, а дома опять будет кипиш… меня будут допрашивать, скорее всего… Я по-отцовски приобнимаю его за плечо, потому что сейчас самое время. Мальчик опускает взгляд.  — Эй, сынок, не раскисай, главное же, что ты получил впечатления от вечера. А сквозь это дерьмо — запросто прорвёшься. Ты же не сопляк у меня, да?  Он так мило поджимает губы в улыбке и поднимает плечи. Мне кажется, я его смущаю, и мне это нравится.  — Тебе хоть понравилось шоу? — Спрашиваю я, чтобы отвести тему. Милле будто сразу же оживает. — Конечно! Ещё спрашиваете! Это вообще был мой первый настоящий концерт, и, в общем, я очень рад, и мы с Юргеном чуть не попали в мошпит, и я думал, что я охрипну вообще, и вы ещё сыграли мои любимые песни! Мне последний альбом тоже очень нравится, но под то, что из старых альбомов, я прям там чуть не обоссался от радости! И Ваш вокал такой мощный, просто на всю толпу, меня аж на мурашки пробивало… Короче, Ахеренно! — Я открываю сначала одну банку пива, а потом вторую; себе, и Милле, пока он продолжает увлечённо рассказывать мне, — И мне ещё очень понравилось, что вы сыграли Wachturm, это одна из любимых песен у меня… — Я отпиваю из банки. Протягиваю другую банку парнишке, вскидывая брови в немом вопросе "будешь?". Я вижу, что конфеты с ликёром его слегка расслабили и раскрепостили. Он сначала удивлённо смотрит на меня, берёт у меня из рук холодный алюминий, и после нескольких секунд сомнений слышится щелчок от давления на кольцо-ключик и лёгкое шипение из-под крышки — то, что нужно. Я безошибочно знаю, что все дети без исключения иногда хотят почувствовать себя взрослыми или стать ближе к старшим через "взрослые" вещи. — Да? Тебе так нравится Wachturm? Что, тоже хочешь тройничок со свидетельницами иеговыми? — Я несильно тыкаю его локтем в бок, пока он звонко смеётся. Его улыбка кажется мне неимоверно милой. Всё-таки я ни капельки не жалею, что выбрал его на сегодня, а не кого-то ещё. Будь моя воля, я бы отвёз его в бар, или в отель, если бы у нас была возможность и свободное время на всю эту ночь, но, к сожалению, мне остаётся довольствоваться лишь считанными минутами в тесной гримёрке, где через тонкую дверь просачиваются звуки толпы, гудящей снаружи.  — Ну, вообще, мне нравится эта песня, потому что я нахожу в ней свою позицию. Я против религии, а эта песня как раз с мыслями против этой секты и, наверное, религиозных фанатиков в общем, — Пиво, если честно, не самое лучшее, не Diebels Alt уж точно, но сейчас, когда никакой альтернативы нет — сойдёт, Милле, вижу, запивает конфеты и морщится от горечи; на контрасте, оно, должно быть, не очень вкусное. Меня всё ещё тянет этот деним на его ногах. Я совсем не могу сосредоточиться на том, о чём он там говорит, мой взгляд прикован к этим бёдрам, которые кажутся ещё шире, когда мой мальчик сидит. Мы сидим так близко, что я почти могу коснуться своей ногой его, — У вас много песен, в которых я нахожу свою позицию. У меня часто появляются мысли о том, что войны на земле — это ужасно, и рано или поздно какая-то сраная война погубит нас всех, потому что политиканам нет дела до людей. Если честно, мой отец сторонник того, что каждый мужчина обязан пойти в армию, и я это ненавижу. Я ненавижу весь этот ебучий милитаризм вокруг, и что взрослые считают его нормальным. Меня бесят идиоты, представляющие Ваши песни как "культ войны", потому что нужно быть умнее бревна, чтобы догадаться, что никакой это не культ. И… в общем… мне ещё нравятся ваши текста про разные пороки в обществе. Типа, на радио о таком обычно не услышать. Я вообще разное слушаю, но меня привлекает это всё в треше и в Содом… несколько лет назад Ваша музыка стала для меня открытием, если честно… — Слушай, а этот твой… ты говорил… Юрген, да? Не парень, получается? Значит, у тебя нет парня, и девушки тоже нет?  Милле округляет глаза в смущении и поджимает плечи. Наверное, мой вопрос был слишком резким. — А… ну да, у меня никого нет. К счастью, наверное…  — Значит, тебя никто не приревнует после сегодняшнего вечера? Я прав, Милле?  Я вижу, что его смущение не спешит уходить с щёк и сковывает его. Мне нравятся его щёки, особенно то, какие они слегка-детские, пухленькие, я хочу потрогать их; погладить рукой. Чем дольше я его рассматриваю, тем больше подмечаю нравящихся мне черт, и подмечаю, какой же всё-таки он милый мальчик. У него и имя такое, удивительно — милое, и мне хочется щупать его на языке, такое приятное, певучее — "Миланд, Ми-ланд, Мил-ле, Милле…". Он отлично говорит по-немецки; никакого акцента, маленького словарного запаса, или ещё чего-то, но я разглядел в нём намёки на то, что, может, парнишка местный только в первом поколении. Его тёмненькая кожа и кругловатые черты были какой-то маленькой экзотикой, хотя, думаю, обычно меня такое не привлекает.  — А Вы.. ам… всегда так общаетесь с фанатами после концертов?… — Я люблю общаться с фанатами, но ты, Милле, мальчик мой, ты особенный. Ты такой не по годам умный. Совсем как взрослый. Ты не такой, как все эти малолетние говнари. Я сразу заметил тебя в толпе, и понял, что ты интересен мне, честно. Мне редко когда так удаётся наедине поговорить с кем-то по душам, и ты просто сокровище для меня, понимаешь? — Я наклоняюсь совсем близко к его лицу и беру его руку в свою, чувствуя от мальчика трепет и маленькую отдышку от такой близости, — А ещё ты очень симпатичный парень. Да. Я редко вижу таких милых и симпатичных парней среди фанатов. Ты — особенный. Правда, красивый… — Я подношу его руку к своему лицу. Целую. Милле задерживает дыхание, и, алый как помидор, прячется за чёлкой. Я усмехаюсь.  — Ты не против, если я хочу стать с тобой чуть-чуть ближе? — В каком смысле?… Он делает вид, что не понимает, к чему я клоню, и это ещё больше умиляет меня. Милле полу-расслабленным взглядом наблюдает за тем, как я провожу рукой по мягкой внутренней стороне его бедра. Глажу, поднимаясь с каждым разом дальше и дальше по бедру к промежности.  — Миланд, скажи мне, ты же не против?  Милле молчит. Я стараюсь не торопить его. Он закрывает лицо руками.  — А Вы… — Что, милый? — Это никто не узнает?  Он выглядит взволнованным.  — Нет, конечно нет, зачем мне кому-то рассказывать? А ещё, пожалуйста, скажи, я не делаю чего-то, что тебе не нравится? — Опустевшая коробка падает с моих колен, и Милле вздрагивает. Мне становится душно. Преодолевая себя я останавливаю руку на его колене, никуда ей не двигая, и жду. Милле через несколько секунд мотает головой по сторонам, и я завожу вторую руку ему под футболку. Его кожа бархатом ощущается под моими пальцами, я чувствую эту аккуратную пушистую дорожку волос, идущих до пупка и выше. Он настоящий подарок. Мягкий и нежный, как шоколадный пудинг. Я нащупал у него под майкой слой плотной ткани, открывающей живот, и провёл пальцем под местом, где она начинается. Зачем он надел это под низ? Сейчас слишком жарко, чтобы носить много одежды. Я хочу пролезть рукой поглубже, ощупать его наверняка мягкую грудь, но Милле резко хватает меня за предплечье и заикающимся голосом выкрикивает "Пожалуйста, трогайте где угодно, но только не там!". Я гляжу на него широко распахнутыми глазами. "А, ой, ну хорошо" — выдаю я, а параллельно моя рука вернулась по направлению к промежности; я проводил всё выше и выше, пока не почувствовал… несвойственную мягкость, и… между его ног было… Милле резко пискнул, испугав меня, и я оторвался от дела. Мы смотрели друг на друга как два оленя в свете фар. Милле был весь красный и взъерошенный. Я не особо знал, что мне можно сказать, но я знал, если ничего не скажу, то могу всё просрать. — Ты у нас мальчик с сюрпризом, получается, да? — Мысленно даю себе пощёчину. Кто так вообще говорит? — Я просто… ну… наверное, мне лучше уйти и… — Милле краснеет ещё больше, чуть ли не вскипая, его руки непроизвольно дёргаются, и я вижу, как он хочет найти выход. — Нет! Постой… Я хватаю его за запястье, когда он уже собирается слезать с дивана. — Милле, всё окей, просто я очень… удивился. Ты просто очень похож на настоящего парня. Я бы в жизни не подумал. — Парнишка бегает глазами, но останавливается, я вижу в них промелькнувшую искру. — Правда? Спасибо.. Я не знал, за что он благодарит меня. Милле оказался таким… действительно… странным и необычным мальчишкой, но мысленно я радовался, что с ним будет проще. Жаль, я забыл резинку.  У меня было в планах лишь потрогать в двух местах, довести до эйфории, и отпустить, но сейчас я понимаю, что могу сделать кое-что большее, и эта мысль греет мне сердце, и, впрочем, не только сердце. Я взглянул на него ещё раз; небольшие карие глаза, милая чёлка, округлый носик, щёчки, губки, широкие бёдра, вспоминаю дорожку волос на животе, несломавшийся голос, может, чуть низкий для девочки, но чуть высокий для парня, вижу пару акне на линии челюсти, он сглатывает, кадык на шее не виден. Какой-то он не девочка не мальчик, может, одним словом — подросток, ребёнок, проходящий через пубертат, но через чей? Мужской, или женский? Нет, безусловно, я видел много детей, парней, девчонок, по которым сразу не увидишь, какого они пола, часто тусовался с парнями, даже ещё в молодости, которые были вылитые девчонки, пока не услышишь, как они разговаривают, но сейчас мой сорокапятилетний мозг немного не понимает, как реагировать на мою ситуацию. Ну, значит, видимо, всё бывает впервые.  — А Вы точно, ну, не видите в этом ничего такого?… Милле поджимает плечи и перестаёт смотреть мне в глаза. — Да расслабься! Всякое в жизни бывает, я же понимаю, — Хлопаю его по плечу, стараясь подбодрить. Боже, надеюсь, он всё-таки не сбежит от меня.  Я притягиваю его к себе поближе, обнимаю за талию, он кладёт голову мне на плечо и выдыхает. Я шепчу ему на ухо, понижая голос "Мой мальчик, я хочу сделать пару вещей с тобой, уверен, тебе понравится", он шепчет в ответ "Можно это останется секретом, пожалуйста?", я отвечаю "Я обещаю, да, только между нами" и мокро целую его щёку, пока он ластится ко мне как маленький бездомный щенок, которого я приютил под своё тёплое крыло. Мои руки тянутся обнять его покрепче, "расстегни джинсы" — шепчу я ему еле разборчиво, в перерывах между поцелуями, он слушается, а я веду руками снова ниже, пока прячусь в его каштановых волосах как в укрытии, чтобы провести губами по виску. Наклоняюсь к шее — из-под большеватого воротника футболки виден второй слой ткани, я хотел бы снять это, посмотреть на загадку того, что же там под низом, но меня слишком манит кожа, чтобы я зациклился на этом — пробую на вкус в парочке мест, кое-где слегка агрессивно, может, оставляя заметные следы, на что Милле шумно выдыхает мне прямо в ухо. У него под джинсами так тепло. Мягкая ткань поношенных трусов серого цвета накрывает кудрявый, наверняка приятный на ощупь лобок, куда я бесцеремонно лезу своими длинными, мозолистыми от басовых струн пальцами, пока что не под бельё, а к нему, на пробу, а Милле задерживает дыхание, смущённый до чёртиков, и еле слышно что-то говорит мне. "М?" — я переспрашиваю, не расслышав с первого раза.  — Э.. это… у меня до этого ни с кем не было, — Он повторяет, чувствуя себя ещё более неловко. Я усмехаюсь. — Ну, значит, буду предельно аккуратен, малыш, не беспокойся, я покажу, как это делается, — Смотрю ему в глаза и беру за выступающий подбородок. Он закусывает нижнюю губу, и этот жест излишне будоражит меня до чёртиков. Не могу отвезти взгляд, даже когда мне дарят смущённый долгий взмах ресницами вниз. Мне кажется, он хочет поиграть со мной. Я тянусь облизать эту манящую меня к себе линию рта, и борюсь с желанием засунуть язык внутрь, пока Милле приоткрывает губы и будто напрашивается довести меня окончательно. Мне становится сложно, когда он такой маленький, ничейный, в моих объятиях. "Том, а Вы покажете мне, как целоваться?" — шепчет он мне прямо в губы, пока моя голова вскипает. Значит, хочет нежностей, да? Я припадаю к нему сразу же. Может, я слишком резкий, слишком напористый, чуть ли не кусаю эту пухленькую нижнюю губу, так приманившую меня ещё сначала, мой мальчик отвечает неумело, но так старательно, и чуть ли не плывёт подо мной. Рукой я чувствую на его трусах немного влаги, и это знак.  Я покажу этому ребёнку все прелести грязи, и ему понравится.  Кожаный обшарпанный диван скрипит под нами, пока я пробую на пальцы промежность моего Милле. Я знаю, многим в этом плане нравятся мои пальцы, и, может, я ими действительно неплохо работаю. Запах в комнате стал ещё более стойким. Я чувствую, какой Милле там мягкий, но тугой, и нежный, правда, как шоколадный пудинг, я чувствую себя первопроходцем на Эвересте (точнее, может, в жерле вулкана) с этим мальчиком, для меня честь открывать ему этот необъятный мир похоти, содомии, если ему угодно.  "Нравится?" — спрашиваю я, хотя сам понимаю, что нравится, потому что чувствую на руке влагу, но Милле всё равно отвечает коротким "угу", прячась в изгибе моего плеча и обвиваясь вокруг моей шеи, как утопающий. Он мне так нравится. Я пропихиваю средний и безымянный чуть дальше, чтобы выманить из него прелестные шумные выдохи. Я борюсь с мыслями, чтобы прямо сейчас не положить моего мальчика, прижимая, спиной к дивану, и не отодрать пожёстче, потому что моё возбуждение уже успело накатить, вместе с этим посылая мне импульсы потерять контроль, но мне его жаль. Я не хочу быть с этим милым созданием жестоким. Не сейчас. Я понимаю ответственность того, что он доверился мне. Именно мне. И я не должен использовать это для своих идиотских желаний, даже учитывая, что Милле со мной на один раз и не более. Может, это звучит неправильно, но я хочу обращаться с ним как с девочкой, куколкой, только нежность, трепет, и ничего более, потому что опасаюсь, что это нежное тело посыпется под моим напором старого извращенца, и я травмирую ребёнка навсегда, а я не хочу, чтобы мой маленький фанат, слыша Содом хоть где-то, вспоминал, как его драли на диване в гримёрке, и под напором воспоминаний требовал, чтобы музыку выключили нахер.  — Я могу продолжать? — Спрашиваю, строя из себя джентельмена, после того, как Милле прошипел рядом с моим ухом, будто от ожога, глажу его поясницу, и пытаюсь понять, не слишком ли глубоко залез в него пальцами.  — Ах, да.. просто немного непривычно, — Его голос совсем высокий, льётся, как ручей, когда он на эмоциях. Такой милый. Я запомню его надолго.  Ради его нежности и сладости я готов пожертвовать любым напором, но, думаю, растягивать на два часа это дело нам не стоит, всё-таки у нас у обоих время не резиновое. Милле чуть смелеет; берёт моё лицо в свои руки, и мы целуемся так неуклюже, то ли от неумелости моего парнишки, то ли от того, что параллельно я пытаюсь расстегнуть свою ширинку. У меня у самого чуть трясутся руки от возбуждения и от волнения, что с моим мальчиком придётся быть предельно аккуратным — одно лишнее, неосторожное движение, и я могу довести его до крови, что, может, и нравилось бы мне в вакууме, но сейчас такое непозволительно. Первый раз, каким бы он ни был, запоминается лучше всего. Я-то знаю.  На моё удивление Милле сам, без подсказок, ложится на диван спиной, и открывает себя для меня ещё больше. Я готов прыгать от счастья из-за такой щедрости.  — Ты готов? — Спрашиваю я, и беру его бока в руки. Парнишка кивает головой и прикрывает рот кулаком от стеснения, — Главное расслабься. Я постараюсь нежно, — Его задравшаяся на животе футболка с Persecution Mania действует на меня как красная ткань на быка. Я хочу залезть головой под футболку, под эту плотную ткань, которую он зачем-то носит под ней, мне хочется провести языком посередине его торса, через эти складочки на животике, которые появляются, когда он сгибается, достать до солнечного сплетения, где наверняка собрался блестящий пот, но раз мой мальчик сказал, что там трогать нельзя — то так уж и быть. Тем не менее, вкупе со спущенными на колени джинсами Милле выглядит таким приглашающим, что я почти думаю, что он ждал этого дня. Эти бёдра просто прелесть. Талия тоже. Такая, как я думал: выраженная, женственная. Глянув вниз, мне открывается самая главная часть картины — щёлка, обрамлённая тёмными кудрявыми волосами, ещё такая аккуратная, что мне захотелось просто остановиться и порассматривать, но желание было сильнее. Мне не терпится почувствовать крайней плотью то, что я чувствовал ранее пальцами, и, может, даже намного больше. Но мне нельзя быть резким; не хочу, чтобы Милле было больно. Я подвигаюсь ближе — ноги к ногам, пах к паху. Его джинсы с трусами с характерным звуком ткани упали на пол. Милле закрывает лицо руками и весь сжимается, когда я пытаюсь попасть внутрь. "Тише, тише, не напрягайся" — еле слышно шепчу ему, пока пытаюсь не обомлеть от восторга. Как же давно я не чувствовал этого особенного, обнимающего со всех сторон тепла, этого жара, от которого я готов потеть. Он мычит и хнычет, когда я стараюсь войти чуть глубже. Высовываю. "Ты как?" — спрашиваю, чуть подождав. Он многозначно отвечает "Пойдёт" и отводит взгляд. Как же с этими тинейджерами сложно, ей богу, но, к сожалению, это мой осознанный выбор.  Я проникаю снова.  Сука. Да. Наконец-то.  Я хочу стонать от чувства, как что-то живое и горячее снова обхватывает меня там. Бёдра Милле, за которые я держусь, на ощупь даже чуть нежнее, чем я думал. Пушок на их внутренней стороне слегка щекочет меня. Меня наполняет странная, слишком взрослая любовь к этому мальчику, и я начинаю покачиваться взад-вперёд, желая больше трения, больше запаха, больше сцепления, контакта, больше всего. Милле шипит на выдохе, сжимается, не зная, куда деть руки; такой милый и ужасно раскрасневшийся. — А я тебе нравлюсь, да, сладкий? — Смотрю на то, как он жмурится, как эти тёмные бровки сводятся в переносице и между них, на лбу, появляется маленькая вертикальная морщинка. Не могу отвести взгляда от футболки с моей группой; мне так льстит, что подо мной не случайный ребёнок, а мой маленький фанат, — Признавайся, сколько раз дрочил, простанывая моё имя? — Я снова нахожу нужный темп, пока Милле, вместо того, чтобы отвечать мне, сжимает челюсти и показывает зубы. "Ах, блять, нет" — только и слышится от него.  — И на постеры, свои, наверное, тоже дрочил. Да, малыш? — Волосы прилипают к шее. Футболка прилипает к телу. Мне жарко. Очень жарко. — Ах! Заткнись! — Выкрикивает он, пока зажмуривается и сжимает в руках старую потёртую обивку дивана. Своему сыну за такие слова я бы прописал леща, но Милле — лишь мой сегодняшний мальчик, и его реакция только добавляет мне азарта. Я не могу вдоволь насладиться тем, какой он там тугой, но при этом мягкий, нежный, и мне до сих пор не верится, что эта прелесть сейчас принадлежит мне.  — Блять, да ты течёшь весь, такой мокрый… боже, блять… Диван под нами, кажется, уже тоже влажный. Я припадаю к его шее, в моменте совершенно забывая быть снисходительным. Не хочу слышать ничего, кроме этого грязного хлюпанья, доносящегося оттуда, где мы соприкасаемся, ничего, кроме мычания и постанываний этим тоненьким, но хриплым и надрывистым голосом, то ли на грани с болью, то ли на грани с удовольствием, и мне плевать на все эти звуки толпы снаружи, плевать даже на то, что скорее всего мои парни меня уже ищут, и, может, в гримёрку уже пару раз стучали, а я не слышал.  — Сука! Мх… Пожалуйста!  Он запрокидывает голову. Его колени трясутся. Я ложусь сверху, опять зарываясь в его каштановых волнистых локонах, теряя темп своих толчков, двигая тазом криво и неряшливо, в каком-то быстром изуродованном ритме. Милле глубоко, надрывисто дышит, едва осиливая это — его живот вздымается, судорожно под моим весом, а мне так хорошо, что аж сносит крышу, я чувствую, как мы прижались потными животами, чувствую бешеный стук этого маленького сердечка и мне почти что жаль его.  В последний момент перед оргазмом вспоминаю, что надо высунуть. Под раздачу попала внутренняя сторона бедра парнишки — совсем рядом. Еле успел. Жаль, совесть не позволила мне сделать это внутрь.  — Твою мать, бля… фу… — Возмущается Милле на грани с хныканьем. Меня умиляет то, как он ругается. Я могу понять его — мне самому ужасно мокро и липко, я не выдерживаю, приподнимаюсь на локтях и снимаю свою Моторхедовскую футболку, параллельно чувствуя, какой мой затылок, по которому прошёлся воротник, мокрый. Держу пари, сейчас я не в лучшем виде. Потный, старый мужик. Действительно ли Милле хотел этого со мной? Когда будем расходиться — подарю мальчишке футболку, как своего рода трофей, и, может, воспоминания про первый раз, который я так нагло украл.  Я возвышаюсь над ним на локтях. Милле лежит с закрытыми глазами, глубоко дыша; искусанные красные губы, прилипшая ко лбу чёлка, съехавший с плеча воротник слегка большеватой для него футболки, открывающий тёмно-серую плотную ткань под низом, напоминали о том, что только что случилось, или, точнее, что я только что сделал.  "Как ты? Нормально?" — говорю ему, гладя большим пальцем по тёплой влажной щеке. Он молчит и не смотрит на меня. Надеюсь, под конец я не был слишком грубым. Я не смотрел вниз, но надеюсь, что там нет крови. Я сцеловываю слезинки с этих сладких, мягких щёк, и слышу маленькие одинокие всхлипы. Что-то мне подсказывает, что его строгие родаки не оставят его в живых за то, что тот пришёл домой полу-пьяный и выебанный, с засосом на шее. Но почему-то мне на это всё равно.  И всё-таки я не могу понять, почему он плачет.