Логарифмическая прямая

Зак с извращённым удовольствием не шевелится. По открытому лицу мерзко стелится холодный воздух, нос чешется и колется от такого. Приходится постоянно щуриться, чтобы не открыть едва вылеченные глаза. Повязка не помогает. Пальцы дёргаются почесать сильнее зудящий нос, но он останавливает себя. Не сдвинуть бы одеяла, скрывающего всё ниже многострадального носа. У его тела такая забавная ломка, что просто непосильно оторваться. Из глубины комнаты доносится чих. Зак жуёт губу, молчит. Сквозь перевязь на лице он всё равно находится в рябящем мельтешении пятен. Да, на глаза ощутимо, но не неприятно, давят слои марли, что их едва откроешь. Хоть и организм пытается. Но Зак отслеживает мелькающие светлым переливы бордового по краю зримого. Это плотная штора колыхается от ветра. Она иногда касается его, чешет удачно нос. Не больше. Великолепная беспомощность. Ну, может быть, если говорить на чистоту хотя бы со своими голосами, то жутко отвратительная. Липкая, как пот у людей перед инфарктом. Сдирает чешуйками ему кожу изнутри. И крутит, вертит органы как самый развесёлый мясник, набивающий колбасу. Заку тошно. И страшно. Сжимает бесчувственными пальцами мокрую простынь, чуть ли не до треска, жутко напомнившим упавшую балку. По запястьям стреляет огнём. Зак дёргается, тянет руки к лицу, увидеть, что они целые, не текут от глодающего кожу огня. Щупает нежную кожу и трёт, трёт, трёт грубыми пальцами. В носу запах палёный нарастает, мешается с кислым до тошноты знакомым, манящим запахом чего-то хорошо прожаренного. Ему нужно увидеть. Зака останавливает холодная хватка. Дышит, часто-часто, прогоняет въевшийся в кости смрад гари. Второй рукой ощупывает чужую. Тонкая, подростковая, забинтованная. Пять пальцев, обкусанные ногти. Несколько старых тонких шрамов у локтя. Зак выдыхает. Ему легче. — Вы оба живы. Скрип складок одежды, пальцы отпускают его руку. Он бы попросил вернуть. В темноте страшно. — Да. Да, верно, — Джаст бурчит под нос, едва различимо. Слышно треск шестерёнок и трение резины о кафельный пол. Зак хмурится. Хлопок окном, мельтешение застывает в статичную картинку. Бордо перед глазами. Он опять чувствует беспомощность, какая бывает в первые минуты при рассмотре трупов. И злость, куда без неё. — Этот Жрец, — он трёт щёки, цепляется за вязь шрамов и шипит от раздражения по нежной коже. Кровать рядом с бедром прогибается, но Джаст не подсаживается. Верно. — Твои ноги... — Пара переломов, немного раздробленной кости. Ничего серьёзного, — в нос бьёт запахом нового года, — будешь мандаринку? — Что? Нет, погоди, ничего серьёзного? Джаст, ты... Боже, ты ещё ребёнок, ты не должен был..! Ладно, чёрт с кабаре, в конце концов вы знакомы как с Жирафом, так и с Нео. Этот ублюдок, он искалечил тебе жизнь. — Ешь мандарин и не думай о глупом, товарищ следователь. — Ты понимаешь, что я чудом услышал тебя? Сколько там было гари, что— — Молодец. Услышал, прибежал и спас принцессу из заточения. Одиннадцать—десять. А теперь раскрой ладонь. И забудь про Жреца. — Он сломал тебе жизнь. Зак слышит скрип, дыхание Джаста отдаляется. Запах мандаринов заполняет холодный мартовский воздух. Он слишком устал. Ему хочется завалиться к Неркину с Жирафом под боком и распить бутылку, прежде чем ворвётся Евгеха. Он хочет обратно, во времена, когда его не одолевала гнетущая беспомощность и нарастающее ощущение собственной бессмысленности в этом деле. Когда он был полезен, а Секби не трясся в глушимом гневе на Жирафа. В конце концов, он был бы рад снова увидеться с живым Неркином. — Ты не глупый человек, Зак, — Джаст давит руками матрац, до скрипа пружинок. Кряхтит под нос. Перетаскивает себя из коляски, — но как фантастический идиот игнорируешь знаки судьбы. Он замолкает. Тычет ему в губы долькой мандарина. Вздыхает. — Жрец не трогает, — шебуршит одеялом, укладывается поперёк кровати, вдавив ноги Зака в постель, — детей. Никогда не трогал. — Звучишь как защитник. — Нет. Просто я ненавижу его больше всех. Мандариновые корки лежат на одеяле, перед сложенными в замок руками Зака. Пахнут чуть горько, но не так, как забитый смрад. Зак наощупь ведёт ладонью по складкам, касается бока Джаста. Проводит вдоль, к прижатому к телу локтю. — Ладно. Видимо я слишком глупый. — Вы все такие, — Джаст говорит безразлично. Потом, правда, срывается, подскакивает и шипит в пустоту их палаты, тянет шумно воздух. Падает, больно давит ноги. Зак хватает его за запястье. Джаст дышит редко, глубоко, пытается успокоиться от чего-то. Слышит, чавканье. Сквозь слова пробиваются: — Прекрати киснуть. Жри мандарин. Они мне уже осточертели за неделю, что Алфёдов их упорно приносит. Зак принимает очищенный мандарин, разделяет пополам. Ест одну за одной одиннадцать долек. — Пятидесятый знак пи после запятой? Джаст хмыкает. В этом есть что-то довольное, как в гудящем звуке кота, растёкшегося под солнцем. — Семьдесят один — шестьдесят девять. Зак берёт вложенный в руку мандарин. На душе всё ещё гадко, но Джаст в порядке. И Алфёдов. Верно.