Логарифмическая прямая

Диамкей старается улыбаться мягко. Но Виверне всё не нравится. Говорит, похоже на лицо утопленника. Он проглатывает, что не нужны ему эти тысячи маленьких подёргиваний губами для тупых сборищ. Столько лет прожил, и вот, надо же. Неожиданно это стало необходимым. Диамкей прогоняет наваждение, шепчет не задумываясь молитву. И кривится зеркалу. Жаль, не видит собственной гримасы. Треск в ушах бьёт. Господи. Дайте ему сил дожить до последней точки. Прячется в ладонях. Лицо зудит. Холодная вода давно не спасает, снимает на секунду опалу и он тут же задыхается. Всё дерёт наждачкой по дышащим на ладан органам. Жжение по носу расползается, корнями тонкими тянется глубоко под кору мозга. Под кожей, в коже — нити вьются кружевом, выходят сеткой бледного ягеля на локтях и некогда уголках глаз. Диамкея тошнит. От себя. От ситуации. От Клюквы. Желчь греет горло. Поднимается, напоминает о собственных заплатках. Волосы висят раздражающими паклями. Мокрые, скатившиеся в сосульки. Диамкей дёргается от прикосновения у уха. Пряди зачёсывают пальцами. Чешут голову, обходят пару трещин на затылке. Он выдыхает от тихой заботы. Ловит ладонь. Алоин хмыкает, переворачивает, переплетает пальцы и сжимает на секунду. Вытаскивает аккуратно. Обнимает за плечи, уместив голову у шеи, едва не мурлычет. Гудит всем телом. Диамкей стоит, как чучело в поле, на котором примостилась лисица. Мягкие волосы щекочут щёку и оголённую шею. Выдыхает. Давит ему на лоб, чтобы отполз. Упирается руками в раковину, сплёвывает всё же подошедшую желчь. Отвратительно. Алоин молчит. Бродит по ванной, тихо, что отслеживать получается только по косвенным звукам. Диамкей не уверен, почему всё ещё может стоять. Руки ещё держат крепко за край раковины, не дрожат колени. Только на лице дребезжит улыбка. У Виверны голос пустой. "Ты полый" Её здесь нет, конечно. Её и в городе нет. Но вот слова преследуют который год, пенятся на трещинах у глаз. "Улыбнись как человек, а не священник". Губы тянутся. Больно. Он скалится. Щелчок. Шорох, скрип от задвижки. Лицу тепло от клубящего пара. И душно. Диамкей привык. Алоин отталкивает его от мыслей, ведёт, переплетя пальцы, по маленькой ванной. Диамкей на это дёргает уголком губы. Усмиряет дрожь, трёт его сухую ладонь. Помогает одной рукой с распоясыванием рясы. Ловчее своими застывшими пальцами отстёгивает четыре пуговицы на рукаве, подставляет запястье этой руки Алоину. Он выдыхает. Диамкей хотел бы сказать вслух, что есть в этом звуке затаённая нежность, которую он любит выискивать во всём его проявлении. Да только кусает изнутри щёку, подставляет шею, чтобы отстегнул ещё ряд мелких пуговиц. Молчит. Волосы рассыпаются из низкого хвоста. Дёргает головой, смахнуть их на один бок. Застывает так. С оголённой до ключиц шеей, тёплыми, сухими пальцами на горле. Диамкей хочет видеть. Или коснуться. Перехватывает его за запястье, считывает мерный, тихий пульс. — Виверна была бы счастлива увидеть твоё лицо сейчас. У Алоина в хриплом голосе кипящей радости столько, что начинает смеяться. Щёки болят, но от его хихиканья, только дальше тянется улыбка. Да, Виверна была бы потрясена. Может быть, удивлённая радость заменила бы тот бездушный холод. Диамкей в его объятьях, как младший партнёр в вальсе — одна ладонь в его, более крупной, другая придерживает стекающие складки подрясника. Он запоминает, что и где болит, почему и как тянется на лице, чтобы потом повторить. Только аккуратно. Чтобы трещины не пошли по щекам. Пар по коже. Диамкей держится за руку Алоина, садится в горячую воду по самый нос. Боль в костях уходит. Мелкий лишай осыпается с локтей. На мозг давят линии, но Клюква пока помогают с этим. Единственное, что хорошо от их союза. Уши закладывает, вода течёт по макушке, вдоль шрамов на лице, смывает дневную грязь. Алоин однажды сказал, что каждый раз будто смывает нефтяное пятно. Только бурое, пахнет едва заметной клюквой и затхлой кровью. Диамкей сидит, обхватив руками целые коленки. Положил на них подбородок. Вода плещется, как море, у кромки глаз. Забавно щекочет, на контрасте с массирующими голову пальцами. Мыло течёт по лбу, не доходит до бровей. Алоин полощет руку и стирает. У него какая-то особая нежность к его волосам. Всегда, когда есть возможность, делает две вещи: сжимает на секунду крепко ладонь и прядь за ухо поправляет. Плеск, капли рвут тишину. Ладонь, мокрая, горячая, закрывает глаза от мыльной пены, стекающей по вискам воды. В ушах пломба. На секунду, он снова наедине с собой. И Клюквой, что неотъемлемая часть. Опять по щекам течёт. Диамкей вытягивает руки. Трёт жёсткой мочалкой, стирает до глади античной статуи борозды трещин. Грубо отшивает Алоина с попыткой остановить это. Он дышит глубже, сквозь сковавшую боль, запах крови. Течёт, липкая. Расколотый нос чешет, хочет выскоблить въевшуюся гниль. Царапает. Не может остановиться. Он ненавидит своё существование. Привязанный к церкви атташе, кукла для развлечения совета директоров. Диамкей смеётся. Кровь с расчёсанной молодой трещины стекает на губы. Облизывает, не задумываясь. Золото на зубах скрипит. Алоин хватает грубо его запястья, вытаскивает из воды. Холодно. Диамкей поворачивает головой, услышать его. Тихо. Только капли текут с уже чистых волос, падают звонко в тишине. В горле першит. Оковы от горячей воды не проходят, сжимают лёгкие крепче. Шуршание одежды. Вода воронкой стекает. Шум из крана. Алоин успокоился от секундного гнева. Вытирает ватными дисками вскрытую трещину, омывает трясущееся тело. И даже не говорит ничего, когда Диамкей потом тычется мокрой головой ему в живот. Он хрупкий, это признаёт вся церковь. Его тело тому яркое доказательство. Он для церкви — хрустальная фигурка короля. Символика, которую защищает молчаливая тура. Диамкей ждёт с содроганием, когда наступит день рокировки, про который говорил однажды Обсидиан. В который Алоин с Виверной абсолютно не верят. Алоин обнимает его, завёрнутого в огромное полотенце, говорит, что он крепче многих. У него разум тоже раскалывается от линий. Просто сильное единение с духом спасает от видений. У Алоина там что-то другое. Диамкей задыхается в грохоте чанк-лоудеров. Алоин молчит. Он его держит. Он теперь его скелет и суставы. Это то, что ему нужно. Это то, чего он хочет избежать. Диамкей тянет неловкую улыбку. Он боится, что исчезнет. Что Клюква разорвёт его однажды. Алоин в это не верит.