Хорошая девочка

Вновь тяжёлый день. Она работала на износ, и теперь даже её тело было перенапряжено до предела. Вернувшись домой, её уже ждал Он… Полурасстёгнутая рубашка, обнажающая шею и ключицы, приятный аромат мужественного парфюма и мягкий взгляд — тот самый, что смотрит в самую суть. Взгляд, от которого тело охватывает жар, от которого хочется бесконечно тонуть в глубине его тёмных зрачков. Он без слов раскроет объятия, тихо скажет: “Подойди” — словно приказ, но произнесённый с нежностью. И она подчинится. Сделает всё, чего он пожелает. Прижавшись к нему, прижмётся щекой к груди, пока его большая ладонь не начнёт медленно гладить её по волосам, а губы бережно не коснутся её лба. Он будет неспешно ласкать её макушку, проводить ладонью по хрупкой спине. Шептать: “Моя милая очень устала, да?” — с еле заметной улыбкой, отзываясь на её уставший кивок и слабое утвердительное мычание. А вечером она окажется у него на коленях, в полумраке гостиной. По телевизору — скучная программа, которую он всё равно не смотрит. Она болтает о дне, о сплетнях от коллег, о том, как снова подорожала картошка и как какой-то подросток нахамил ей. А он слушает. Молча, внимательно. Даже если ей кажется, что говорит она о пустяках — для него каждое слово её губ важно. Всегда. Он обнимает её за талию и мягко целует открытые плечи — не пошло, а с лаской. Он скучал. Он по-настоящему скучал по своей девочке, пока оба были заняты. И она это знает. Знает, что он тоже вымотан. Быть начальником отдела — не фрукты продавать. И в этот момент, ощущая его прикосновения, она заглянет в его глаза и почти неслышно прошепчет: — Ты ведь тоже устал... Тебе нужно расслабиться. И именно тогда она медленно сползёт вниз с его колен, опустится перед ним — прямо перед ширинкой. Видеть её такой покорной, такой нежной — уже сводит его с ума. Он хочет чередовать грубость и нежность, но сдерживается. Он выдыхает: — Малыш, ты не обязана это делать. Да, она не обязана. Но когда она вот такая — послушная, любящая — ему хочется прижать её за затылок и заставить открыть рот, принять его глубоко. Резко. До слёз и дрожи. Боже, он теряет контроль, когда она смотрит снизу с этой развратной невинностью, когда, не говоря ни слова, расстёгивает ширинку и предвкушающе облизывает губы. Ему приходится сжать кулаки, чтобы не схватить её, когда она проводит языком по его стволу — осторожно, медленно, лишая его желанной глубины и ритма. Он уже едва сдерживает стоны, когда сквозь стиснутые зубы шепчет: — Возьми его глубже... Будь хорошей девочкой для папочки. Конечно, она не ослушается. Погружает его в своё горло наполовину, начинает давиться, но упорно старается выровнять дыхание. Его рука сжимает её волосы, задавая ритм, двигая её голову всё быстрее и сильнее, под аккомпанемент хриплых стонов и глухого бормотания с экрана телевизора. Именно это возбуждает её до дрожи — настолько, что она запускает руку в пижамные шортики, тихо потирая себя, ощущая, как лоно становится влажным. Колени, наверное, будут в синяках, а горло — саднить. Но всё это ничто, если он скажет: — Моя маленькая, я близко… Открой рот и высунь язычок. И после пары резких движений из его ствола брызнут капли — на губы, на лицо, на язык. А она примет всё с благодарностью. Благоговейно. Немного стыдливо улыбаясь. После этого он, как всегда, поцелует её в лоб, затем в губы, застегнёт ширинку и ласково проведёт пальцами по щеке, шепнув с лёгкой игривостью: — Ты так хорошо справилась. Я горжусь тобой. И, как моей хорошей девочке, тебе полагается награда за послушание… И эта ночь продлится долго, под крышей спальни. И да — её горло будет хрипеть утром. После всех тех срывающихся стонов, что доносились даже до соседей.