Розовый лёд

Я шёл домой быстро. Почти бегом. Слушал музыку, но не слышал ни одной ноты. Казалось, шаги за спиной звучали чуть громче, чем должны. Пульс бился в горле. Я пытался убедить себя, что всё это — паранойя. Просто Сону сказал глупость, и я разыграл сам себя. Но дома стало хуже. Мама была в ванной — слышно, как вода шипела, как капли били в плитку. Близнецы уже спали, по рации шёл их плёночный сон — мягкие вздохи, где-то даже сопение. Кошки разбрелись по подоконникам. Всё как обычно. Но нет. Что-то было не так. Я первым делом пошёл на веранду. Ливон вышел за мной — сонный, тёплый. Я сел, как всегда, на старый плетёный стул. Посмотрел вдаль. И заметил. Штора в моей комнате была приоткрыта. Совсем чуть-чуть. Я никогда её не оставлял так. Это мелочь, но я точно помню, что утром дёрнул её до конца. Всегда так делаю — свет не люблю. Я встал, медленно поднялся наверх. Дверь в комнату — нараспашку. Хотя я точно закрывал. Я всегда закрываю. Потому что близнецы любят лезть и тащить мои вещи. Внутри — порядок. Привычный, мой. Всё на месте. Почти. Только одна деталь. На подоконнике, где обычно лежала Дори, теперь лежал блокнот. Мой личный. Закрытый. Но перевёрнутый. Обложкой вниз. Так я его не кладу никогда. Я замер. Положил руку на блокнот. Он был чуть тёплый. Я резко обернулся — комната пустая. Окно закрыто. Всё вроде бы нормально. Но не по ощущениям. Не по внутреннему зову. Я вышел в коридор — у лестницы что-то хрустнуло под ногой. Я наклонился. Обычная вишнёвая косточка. Затоптанная. В доме нет вишни. Её просто не было. Ливон в это время заскулил. Он стоял у чердачной лестницы — той, что мы почти не используем. Он смотрел вверх. Шерсть на загривке встала дыбом. Он зарычал. Не громко — но с какой-то тревогой, как будто там, наверху, кто-то был. — Эй… — выдохнул я, приоткрывая чердачную дверь. Темно. Тихо. Я включил фонарик на телефоне и медленно поднялся по скрипучим ступеням. Ливон не пошёл за мной. Он остался внизу, смотрел, как я исчезаю в темноте. Наверху — пыль, старые коробки, клетка от шиншиллы, которой уже давно нет. И… След. На полу — отпечаток ладони. На пыли. Свежий. Как будто кто-то прислонился, а потом исчез. Возле окна. Окно — приоткрыто. Я подбежал, выглянул — с чердака виден весь задний двор. Моя веранда. Моя кровать. Мои шторы. Я закрыл окно. Захлопнул его с силой, будто пытался вытолкнуть оттуда чью-то тень. На обратном пути я заметил на коробке кое-что ещё. Лист бумаги. Вырванный. Из моего блокнота. Там было написано карандашом: “Я видел тебя спящим. Ты улыбался. Наверное, снился я.” ⸻ Я спустился вниз в полной тишине. Положил лист на стол. Взял Ливона за ошейник, провёл его к себе в комнату. Закрыл дверь. Проверил окна. Закрыл шторы. Закрыл всё, что можно. Я лёг, но сна не было. На шее всё ещё чувствовалось дыхание Сону. И в голове крутилась одна мысль: Он был здесь. Он смотрит. Он вошёл в мой дом. ____ Я проснулся внезапно. Не от будильника. Не от голоса мамы. А от тишины. Такой плотной, звенящей, будто кто-то вытянул все звуки из воздуха. Даже Ливон не дышал — он сидел у двери и смотрел на неё. Замер. Даже не вилял хвостом. Я сразу сел. Сердце грохотало. Я огляделся. Комната выглядела нормально. Но что-то сильно не так. Я встал босиком, подошёл к двери. Осторожно, будто боялся, что она откроется сама. Прикоснулся к ручке. Она была холодной, чуть влажной — как от чужой ладони. Я толкнул её. Коридор был пуст. Ни шагов, ни детских голосов — близнецы обычно уже начинали орать. Я побежал в детскую. Всё на месте. Минсок перевернулся на живот, Минхёк сосал угол подушки. Всё было как обычно — но в этом и была жуть. Слишком «обычно». Слишком тихо. Я спустился вниз. Кухня — пустая. Свет не включён. Мама обычно уже в халате и с телефоном, пьёт чай. Её нет. В ванной — тоже никого. Комната родителей — закрыта. Слишком закрыта. Дверь не до конца прилегает к косяку — будто недавно захлопнули. Я пошёл в прихожую. И вот тогда сердце ушло в пятки. Замок. Верхний замок был повернут. Нижний — тоже. Но цепочка… Цепочка болталась. Свободно. Я всегда, чёрт возьми, всегда вешаю её на ночь. Это привычка. Почти обсессия. Потому что тогда, в том доме — когда отец… Я посмотрел на неё. Крючок был погнут. Будто его дёрнули с силой. Снаружи — или изнутри? Я схватил телефон. Проверил камеру на веранде — но видео обрывалось в 2:17. Просто чёрный кадр. Ошибка. Сбой. Или… Я открыл окно и выглянул во двор. На земле, в грязи, были следы. Человеческие. Одна пара. Без обуви. Прямо под моим окном. Вели к заднему входу. А потом — исчезали. Я побежал наверх, срываясь с дыхания. Проверил окно — закрыто. Но щеколда… не до конца вставлена. Почти незаметно. Почти. Но я-то знаю, как её защёлкиваю. Я открыл блокнот. Лист, на котором вечером была надпись, исчез. Его нет. Бумага выдрана аккуратно, но не мной. На последней странице кто-то оставил другое: “Ты открыл мне дверь. Я был рядом всю ночь. Хорошо спалось?” Я отступил назад, врезался в стол. Что-то упало, послышался грохот. Ливон залаял. Он рычал, смотря на окно. Я закрыл блокнот. И впервые за всё время подумал: Мне надо кому-то сказать. Может, маме. Может… Джею. Или Чонвону. Но внутри звучал голос: Он уже рядом. Всё, что ты скажешь — он услышит. ____ Я не стал никому ничего говорить. Просто оделся, как обычно. Причесал волосы. Завязал шнурки. Сделал вид, что всё нормально. Даже улыбнулся маме — она готовила кашу близнецам, и её голос звучал ровно, но… она выглядела уставшей. Будто тоже не спала. — Ты рано, — заметила она, не поднимая глаз. — У меня химия, — соврал я. Я поцеловал её в макушку и вышел на улицу. На улице пахло сыростью, дождём и чем-то ещё… чем-то чужим. Следов у дома уже не было — смыло или… кто-то стёр? Я шёл быстро, чувствуя, как всё сжимается внутри. Будто я не иду в школу, а в ловушку. Или уже внутри. У ворот стоял Джей. Опирался на костыль, куртка чуть сползла с плеча, лицо сонное, но внимательное. Как будто ждал меня. — У тебя на лице всё написано, — сказал он тихо, без приветствия. — У тебя тоже. Он кивнул. Мы не стали говорить о ночи. Не здесь. Не вслух. Мы просто пошли. Рядом. Внутри бурлило: спроси его, он видел? Он слышал? Но рот не открывался. Перед школой — обычный гвалт. Крики, смех, кто-то кидает бутерброд, кто-то курит у стены, кто-то врёт, что не сделал домашку. Будто мир нормальный. И тут я увидел его. Сону. Он стоял, прислонившись к дереву. Солнечный свет прошивал листву, падал на его волосы, на воротник светлой рубашки. Как всегда — аккуратный, хрупкий, как фарфор. И улыбается. Только мне. Я замер. Его глаза — голубые, до отвращения ясные. Он смотрел прямо в меня. Медленно, он оттолкнулся от дерева и пошёл к нам. Рядом — Рики, громкий, жующий чипсы, как ни в чём не бывало. Чонвон — тише всех, как тень, в наушниках. Но он тоже смотрел на меня. Сону подошёл ближе. Слишком близко. Слишком спокойно. Наклонился чуть вперёд и прошептал: — Ты хорошо спал? Моё сердце ударило больно. Джей резко шагнул вперёд — на лице ярость, но я схватил его за рукав. Сону отстранился. Улыбнулся ещё шире. Как будто знал, что я не скажу ничего. Он посмотрел на мою шею, на рюкзак, на руки. Замер на пальцах. И сказал: — У тебя мелкие порезы. Дрался во сне? Он развернулся и пошёл прочь, будто ничего не случилось. Смех Рики раздался где-то сбоку. Чонвон задержался взглядом на мне. На полсекунды. И отвёл глаза. Я остался стоять. Сжимая рюкзак. Сжимая горло изнутри. Джей прошептал: — Это он. Он был у тебя. Я уверен. Я кивнул. Он был. Он всегда рядом.