Розовый лёд

Вечер тянулся мягко, как плед после парка. Я проводил Джея и Чонвона до поворота, кивнул на прощание и пошёл домой — с ватой на губах и странным теплом в груди. В доме пахло чем-то вкусным — ванилью и лимоном. Я сразу понял, что мама испекла пирог. На кухне за столом сидели мама и Арин — мама Джея. Они пили чай, разговаривали негромко, но с уютом. Арин смеялась, мама что-то рассказывала, глядя в чашку. — Привет, мам, — я зашёл, — снова ваши секретные посиделки? — Хочешь кусочек пирога? — спросила она с улыбкой, вставая. — Всегда, — я подошёл, поцеловал её в щёку. Арин погладила меня по плечу. — Сонхун, ты всегда такой вежливый. Спасибо, что дружишь с моим упрямцем, — сказала она. — Он не упрямец, он просто… не всё сразу показывает, — я улыбнулся, стараясь не показать, что умираю от усталости. Мы немного поболтали, потом я сказал, что пойду наверх. Когда поднялся по лестнице, услышал, как Арин, вдруг, совсем другим голосом — мягким, но настойчивым — сказала: — Соа, ты должна уходить от него. Ты это знаешь. Он ломает не только тебя, но и детей. Ты держишься из-за близнецов — я понимаю, но Сонхун всё видит. И он больше не мальчик. Мама замолчала. Я замер, не дыша. Потом она тихо рассмеялась. — Если бы это было так просто, Арин. Уйти — это не всегда освобождение. Иногда — это просто новая клетка. Он всё ещё отец. И я… я не уверена, что смогу одна. — Но ты уже одна. Просто с его тенью рядом, — тихо сказала Арин. Я ушёл в комнату, не дослушав. Сердце сжалось. Не знал, за кого болит больше — за неё или за себя. ____ Ночь выдалась странно тихой. В комнате душно, потолок казался ближе обычного. Я ворочался в постели, пока не услышал странный звук — будто щелкнула ветка… или шаг по гравию. Встал. Прислушался. Тишина. Но внутри — тревожное знание, как будто тело уже знало то, чего ещё не понял разум. Я медленно спустился по лестнице, минуя кухню, не включая свет. Подошёл к стеклянной двери на задний двор. Я стоял босыми ногами на холодных плитках крыльца, глядя в темноту, туда, где только что стоял он. Но он не исчез — я чувствовал это. Не просто видел — чувствовал каждой клеткой кожи. Он наблюдал. Он следил. И делал это не в первый раз. — Хватит, — сказал я в пустоту. Голос дрожал, но звучал чётко. — Ты всё время прячешься. Смотришь. Ждёшь, когда я оступлюсь. Тишина. Потом — лёгкий шаг по гравию. Он появился снова — будто вырос из темноты. Лицо бледное, губы плотно сжаты. — Зачем ты это делаешь? — шагнул я ближе. — Тебе весело? Думаешь, я не замечаю? Думаешь, ты всё контролируешь? Что я — просто игра? Сону не отвечал. Только смотрел. Как будто сам не знал, зачем пришёл. Или знал — но не хотел это произносить. — Я устал от этого, Сону. От твоего молчания. От этих странных взглядов. От твоих… прикосновений, — голос мой сорвался. — Ты пользуешься тем, что я боюсь. Что я не знаю, как с тобой говорить. Но я больше не боюсь. Я не твоя вещь. Не твоя игрушка. Я тяжело дышал. В груди всё кипело — от боли, злости и этой невыносимой привязанности, которую он в меня вживил. Сону подошёл вплотную. Его глаза были стеклянными, как лёд в озере, в котором никто не смеет купаться. Он не говорил ни слова. Вместо ответа он схватил меня за лицо — резко, почти грубо — и поцеловал. Это был не нежный поцелуй. Не признание. Не прощение. Это был укус. Как попытка доказать силу. Как отчаянная попытка не отпустить. Я замер, чувствуя, как его пальцы вдавливаются в мою кожу. Он поцеловал меня властно, почти яростно, будто хотел стереть мои слова, заткнуть мой протест. Вкус его губ был солёным — или это моя злость? Я оттолкнул его. Он не сопротивлялся. Просто остался стоять — с той же холодной маской на лице. — Ты больной, — прошептал я, вытирая губы. — Или просто сломанный. Он ничего не ответил. Только отвернулся и снова растворился в темноте улицы. А я остался на крыльце — с бешено бьющимся сердцем и губами, всё ещё ноющими от его поцелуя.