***
18 мая 2025 г., 09:05
— Как думаешь, как выглядит Смерть?
Голос Меркуцио раздаётся, как раз когда Бенволио дочитывает об адских реках и делает паузу, чтобы немного отдохнуть, прежде чем перейти к следующей песне. На улице жарко до невыносимого, но в его комнате прохладно, а свежая копия «Божественной комедии», которую синьор Монтекки на днях привёз для их домашней библиотеки из Мантуи, помогает скоротать время. Если бы ещё мысли не возвращались то и дело к Ромео, который, никого не предупредив, опять пропал где-то посреди дня (а он, вообще-то, переживает, когда он так делает!), это можно было бы назвать идиллией.
Бенволио отрывает взгляд от книги и поднимает его на лежащего на спине поперёк кровати Меркуцио. Тот смотрит на него в ожидании ответа, запрокинув голову так, что кудри в беспорядке свисают с края кровати, и по нему вообще непонятно, слушал он последние несколько песен или витал где-то в других мирах.
Впрочем, даже если не слушал, винить его было бы сложно: чтение было инициативой Бенволио.
— С чего ты вдруг? — спрашивает он, делая перед этим паузу, чтобы сглотнуть, промачивая горло: долго читать вслух сложно, даже если и приносит удовольствие.
— Так мы же читаем про Ад, — отвечает Меркуцио и, перевернувшись на живот, подпирает голову руками, не заботясь о том, чтобы сбросить с лица упавшие на него пряди. Бенволио с тихой радостью замечает произнесённое им «мы». Значит, всё же слушал. — Где-то перед ним должна быть Смерть.
— У Данте нет Смерти, — возражает Бенволио, неотрывно глядя в ответ. — Вергилий лишь сопровождающий. Да и Харон только перевозит души через Ахерон, а не…
— Но Данте и не умирает по-настоящему, — нетерпеливо прерывает Меркуцио, вовсе не волнуясь о том, чтобы дослушивать. — Он пропускает целый этап, неудивительно, что он не встречает Смерть. Но если предположить, что она есть?
— Не думаю, что эта книга позволяет такие предположения, — Бенволио хмурится и неосознанно сжимает её сильнее. Ему не нравится, куда идёт этот разговор, пусть он и не может сказать, почему. Меркуцио недовольно рычит и закатывает глаза.
— Позволяет или нет — какая разница? Я у тебя спрашиваю, а не у книги.
Бенволио вздыхает и медленно откладывает книгу в сторону: раз Меркуцио начал говорить о чём-то постороннем, читать дальше они явно уже не будут. Он откидывается назад в кресле и задумчиво глядит в потолок.
На несколько мгновений в комнате повисает тишина. Меркуцио его не подгоняет и ждёт почти даже терпеливо, только продолжает прожигать настойчивым взглядом. Но, на самом-то деле, даже если бы он попробовал поторопить — ничего бы этим не добился. У Бенволио в голове решительно ни одной мысли.
Вдруг перед глазами предстаёт полупустая церковь. Он почти кожей чувствует холод, а в нос ударяет фантомный запах ладана. На возвышении перед алтарём стоит открытым гроб. Для пятилетнего ребёнка это слишком высоко, и брат Лоренцо, ещё молодой, совсем недавно рукоположенный в сан, специально для Бенволио подставляет деревянную ступеньку. Он поднимается на неё и заглядывает внутрь. В красивом, никогда раньше не виденном им белом платье лежит мать. Он знает, что это она, но сейчас лица, как ни старается, вспомнить не может. Помнит только тревогу, липко окутавшую сердце, когда крышка гроба с шумом закрылась навсегда.
Бенволио резко зажмуривается, надеясь прогнать видение. Челюсти непроизвольно сжимаются, и только через несколько мгновений эта боль возвращает в реальность и он наконец-то вспоминает о вопросе.
— Не знаю, — отвечает Бенволио, понимая, что дальше думать не хочет. Получается слишком остро. — Как высокая фигура в чёрном плаще? — предлагает он первый образ, который воображение рисует в голове, основываясь на иллюстрациях из книг, и который не имеет ничего общего с телом в гробу. Он быстро открывает глаза, прогоняя картинки, и смотрит на Меркуцио. На его лице медленно растягивается улыбка.
— С косой ещё, может? — Глаза его блестят, когда он об этом спрашивает. Бенволио отвечает нехотя, просто отмахиваясь:
— Может, и с косой.
У него правда нет никакого желания размышлять об этом слишком долго.
По комнате режущим уши раскатом разносится звонкий смех. Меркуцио вновь падает на кровать и легко переворачивается на спину, не переставая смеяться.
— Бенволио, у тебя совсем нет фантазии! — восклицает он так, словно простота чужого ответа вызывает у него по меньшей мере восторг. Бенволио в ответ цокает языком. Не столько от настоящего раздражения, сколько от мысли о том, что такую реакцию вполне можно было предугадать. Меркуцио никогда не относился к таким вещам серьёзно.
У него уходит некоторое время на то, чтобы отдышаться, после чего Меркуцио наконец садится на кровати, подобрав под себя ноги. В уголках его глаз блестят выступившие от смеха слёзы, но выглядит он в высшей степени довольным.
— Почему именно так? — интересуется Меркуцио, наклоняя голову набок и не отрывая взгляда от друга. — Почему ты, например, не думаешь, что это могла бы быть молодая женщина? Красивая, пленительная, так и манящая в свои объятья…
Он описывает её мечтательно, с упоением, и глаза его блестят полубезумным азартом. Бенволио недовольно, почти враждебно хмурится. Ему никогда не нравилось, когда Меркуцио вдруг начинал говорить о смерти так.
— Если бы она была такой, все бы стремились умереть, — говорит он твёрдо, возможно, слишком серьёзно для обычного дружеского разговора. Это ведь всё шутки, почему ему становится от них не по себе? — Смерть не должна быть привлекательной.
— Думаешь? — Меркуцио стреляет в его сторону глазами и легко соскакивает на пол, подходя ближе. — А мне кажется, наоборот. — Он становится ровно напротив него и, не смущаемый совершенно ничем, выхватывает из прислонённых к креслу ножен меч Бенволио. — Если бы люди не стремились к смерти, была бы у нас нужда держать при себе оружие? — Меркуцио проводит тонкими пальцами по длинному лезвию, с восхищением прослеживая путь взглядом. — Значит, она всё же привлекательна, раз за возможность хотя бы приблизиться к ней в поединке люди без раздумий бросаются друг на друга.
Он отводит руку в сторону и делает несколько резких взмахов. Воздух свистит, разрезаемый клинком, а на металле блеском отражаются проникающие через окно лучи солнца. И красиво, красиво Меркуцио смотрится с оружием в руках — но от действия этого и слов так сквозит опасным легкомыслием, что Бенволио только сильнее хмурится. Он резко встаёт на ноги, и Меркуцио, стоящий к нему слишком близко, на мгновение оступается, чуть не теряя равновесие.
— Только ты бросаешься без раздумий. — Игнорируя это, Бенволио выхватывает свой меч из его рук и возвращает его на место. Он не для того держит оружие, чтобы с ним обращались, как с игрушкой. Это серьёзно. Почему Меркуцио этого не понимает? — Всё у тебя не как у людей, — продолжает Бенволио после тяжёлого вздоха. — Любовь страшная и жестокая, а смерть — хороша настолько, что и жить не хочется?
Он оборачивается и смотрит на друга испытующе, правда ожидая ответа, пусть и не знает, что именно хочет услышать. Меркуцио безразлично пожимает плечами.
— Я не говорю, что жить не хочется, — возражает он, и Бенволио, кажется, окончательно перестаёт его понимать. — Мне просто интересно посмотреть. Одним глазком.
Меркуцио широко улыбается и шутливо подмигивает, демонстрируя этим своё «одним глазком». Бенволио это совсем не успокаивает, да и не проясняет ничего толком, но вряд ли Меркуцио стремился к первому и тем более ко второму. Для него весь этот разговор вообще как будто ничем не отличается от разговора о погоде и придавать ему большое значение он и не собирается. Иначе сложно объяснить то, как Меркуцио совершенно обыденно берёт отложенную прежде книгу и вновь направляется к своему предыдущему месту.
— Ладно, теперь моя очередь читать, — он заскакивает на кровать с ногами и шелестит страницами в поисках нужной. — А то ты так совсем устанешь, с кем мне потом разговаривать? — Меркуцио в последний раз бросает в его сторону насмешливый взгляд, после чего, не заботясь о том, готовы ли его слушать, возвращается к книге. — Итак… «Вот мы идём вдоль каменного края…»
Бенволио медлит несколько секунд, после чего наконец опускается обратно в кресло. Сосредоточиться на чужом голосе, тон которого совершенно не подходит читаемому тексту, сложнее, чем обычно. Но уже через несколько строк тревожное чувство в груди постепенно успокаивается. Бенволио заставляет себя расслабить напряжённые плечи.
Пожалуй, он слишком себя накручивает. Не настолько же Меркуцио безрассуден, чтобы вдруг оставить его (их, поправляет он себя, вспоминая Ромео), добровольно кинувшись Смерти в объятья.
***
Шум оставленной за углом площади гудит в ушах, как отголоски только что отзвонивших колоколов: глухо, монотонно, уже не громко, но ощутимо. На горло что-то давит, и это точно не перекинутая через плечо рука с трудом держащегося на ногах Меркуцио, которого впервые за всё время их знакомства действительно приходится вести, а не терпеть его привычку цепляться за него во время ходьбы. Сердце колотится в груди как бешеное в настоящем страхе. Они послали пажа за лекарем, но успеет ли он? Должен успеть, обязан… Боже, почему он не заставил Меркуцио уйти с площади, почему позволил влезть в сражение? — Подожди, — звучит вдруг у самого уха глухой голос, и Бенволио тут же послушно застывает на месте. — Я не могу дальше. Давай остановимся здесь. Меркуцио говорит без тени улыбки, и это уже плохо настолько, насколько возможно. Бенволио поджимает губы и оглядывается. Подводит Меркуцио к стоящему рядом дому, одной рукой неуклюже пытается снять с себя плащ и, когда это наконец удаётся, бросает его на землю. Осторожно, стараясь не давать Меркуцио лишний раз тревожить рану, он усаживает его на ткань и помогает прислониться к стене. — Не делай резких движений, — просит Бенволио и опускается перед ним на колени. Руки подрагивают, когда он расстёгивает рубашку Меркуцио, чтобы осмотреть рану. Надо найти, чем остановить кровь. Слабеющие руки, уже совсем багровые, не справляются. — За лекарем уже послали, потерпи немного. Я уверен, что... — У неё голубые глаза, — говорит вдруг Меркуцио, кажется, вовсе его не слушая. Бенволио от неожиданности забывает о попытках заменить его руки на ране своими и резко вскидывает взгляд. — Что? — переспрашивает он и в то же мгновение видит на побледневших губах слабую улыбку. — У Смерти. — Меркуцио смотрит на него мягко, как на несмышлёного ребёнка, и в голосе его отражается та же неуместная весёлость, что и во взгляде. — Глаза голубые. Как у тебя прямо. От этого сравнения у Бенволио тяжелеет на сердце и ему кажется, что он сам начинает остывать так же, как холодеют ладони под его руками. — Не говори ерунды! — Его голос дрожит и срывается на несколько тонов вверх совершенно неконтролируемо. Он резко мотает головой и заставляет себя вновь попытаться зажать рану. Руки не слушаются. В любой другой ситуации Меркуцио уже начал бы смеяться над тем, как легко его испугать, но сейчас Бенволио всё равно. Он даже хотел бы услышать эти насмешки. — Какая смерть, ещё рано... — Знаешь, мы оба были неправы, — Меркуцио перебивает, и пусть смех в его голосе действительно есть, он не такой, каким Бенволио привык его слышать. Он нервный, прерывистый и в нём нет ни капли обычного упоения. — Это юноша, — продолжает описывать Меркуцио что-то, что только он видит и понимает. Словно пересказывает появившийся перед глазами мгновение назад сон. — Молодой совсем. Со светлыми волосами и обеспокоенным взглядом. И голос у него приятный. Высокий. Только дрожит немного. Он говорит неравномерно, то тараторит, то замедляется, а дыхание то и дело сбивается, и сосредоточиться на словах удаётся с трудом. Однако когда это всё же получается, у Бенволио сердце улетает куда-то вниз в ужасе. Это описание слишком знакомое. Его он по несколько раз на день видит, стоит пройти мимо зеркала. — Прекрати сейчас же, это плохая шутка. — Бенволио паникует и неосознанно обхватывает руками лицо Меркуцио, заставляя смотреть прямо, не отводить взгляд, не опускать голову, не уходить. На бледной коже там, где её касаются пальцы, остаются неаккуратные пятна некрасивого бордового оттенка. — Всё будет хорошо, слышишь? Ты сам говорил: тебя такая царапина не убьёт. Бенволио хочется верить, что это так. Не важно, что от царапины не бывает столько крови, не важно, что в таком бою царапину и не получишь, да где же лекарь в конце концов? Меркуцио снова смеётся. Получается глухо, как если бы он пытался услышать голос сквозь толщу воды. — Не убьёт, да... Конечно, не убьёт. — Он медленно поднимает руку, словно собирается оттолкнуть его. Но тонкие пальцы лишь замирают на запястье Бенволио. Светлая рубашка пачкается кровью, но единственное, что остаётся перед его глазами — улыбка, с которой Меркуцио произносит следующие слова: — Это ты у нас хрупкий, как стекляшка, а я... Он прерывается и вдыхает глубоко, вжимая голову в плечи, несмотря на держащие его руки. Через стиснутые зубы прорезается со скрипом сдавленный стон. У Бенволио трясутся руки, а во рту вдруг пересыхает. Ему нужно что-то сделать. Хоть что-то. Почему он так бессилен? Почему не… — Бенволио, — вдруг зовёт Меркуцио, и голос его звучит даже не в четверть звонко, как обычно. Бенволио, не отрывающий взгляда от совсем побледневшего лица, скорее читает по губам, чем слышит тихое, почти неразборчивое: — Мне страшно. А потом рука, державшаяся всё это время за его запястье, безвольно падает вниз. Бенволио чувствует, как вместе с этим обрывается что-то внутри. — Меркуцио? — зовёт он севшим голосом и не получает ответа. — Меркуцио! Он дрожащими руками поднимает его голову, и она поддаётся легко, но в полуприкрытых глазах нет никакого выражения. Они стеклянные, пустые, мёртвые. У Бенволио внутри всё разрывается от желания кричать, но голос отнимается. Он слышит топот за спиной, и вот его уже оттягивают от Меркуцио чьи-то руки. Бенволио краем сознания понимает, что это паж, которого послали за лекарем. Сам же врач опускается на его место, и Бенволио знает, что уже поздно, невозможно поздно… Но ему хочется надеяться, что в этот раз он ошибается. Лекарь возится над телом некоторое время (оно кажется вечностью), после чего медленно встаёт. Он оборачивается к Бенволио и, сокрушённо глядя в землю, качает головой. По коже вновь бежит холод полупустой церкви. Узкая улица наполняется запахом ладана.
