Альбатрос

– Как твои дела? Ты всё так же красив. Это всё, что хочет сказать Шиын, пока против всех законов физики задыхается кислородом. Кажется, что воздух в лёгких кристаллизуется и не даёт вдохнуть. – Что это за ребята с тобой? Сухо улыбается – майское солнце и нагретый асфальт – как он улыбался до того, как его избили ногами до черепно-мозговой травмы. – Мои друзья. – Рад это слышать. Шиын сгорает и плавится окончательно, как пластик. Он не готов к удушливому парадоксу – губы ломает улыбка, но глаза болят от слёз. Кристаллизация в лёгких колюче давит на горло. Он удивлён, что ещё может стоять на ногах, кажется, что координация сейчас – слишком сложно. У Сухо голос тихий и хриплый, и немного невнятные слова, но это ничего удивительного, он много месяцев молчал. Видеть его в инвалидной коляске – сравнимо с воткнутым в живот стилетом. Видеть его живым – это как вдохнуть чистый воздух после попытки повеситься на телевизионном кабеле. – Новая форма? Симпатичный цвет. Идёт к твоим глазам. Сухо не вынимает руки из карманов серой кофты, и Шиын догадывается, что Сухо вообще трудно двигать руками. Он подходит ещё ближе – это инерция или сила притяжения, его тянет ближе к Сухо, который улыбается и кивает на его пиджак, не поднимая рук. – Ты сменил школу? Как много я пропустил? Шиын останавливается совсем рядом, и Сухо смотрит снизу-вверх. У него разбитый взгляд, немного расфокусированный, и он щурится от солнца. Но улыбается. Шиын пытается понять, насколько это нормально с точки зрения нейрохимических процессов в организме – зависеть от чужой улыбки. Всегда, всё время. Наверное, если бы эта улыбка не исчезла из его жизни, то он бы не сделал все те ужасные вещи. – Я скучал. – наконец, признаётся он, и это самое откровенное, что он говорил вслух за всю свою жизнь, и, наверное, поэтому его прорывает. – Я не знал, что так бывает. Я искал тебя в каждой чёртовой очереди и в автобусах, а потом приходил сюда. И я... Прости меня. Сухо, мне очень жаль... Сухо всё таки достаёт руку из кармана и касается локтя Шиына – выше не может дотянуться, рука страшно дрожит. На внешней стороне ладони – медицинский пластырь. Рукав чуть сползает, и пластырь видно на запястье, где почти год была игла капельницы. Сухо только касается, хотя, кажется, хотел сжать его локоть, как раньше, но и этого не может непослушными пальцами. Сухо хмурится, как будто рука его предала, и Шиын поспешно сам сжимает дрожащую руку своей, чтобы спрятать его тремор в своих ладонях. – Шиын, ты меня пугаешь. Ты стал слишком много говорить, это жутко! – Сухо улыбается, и в его взгляде благодарность, пока он позволяет сжимать свою руку. Шиын отводит взгляд, отражая разбитой улыбкой солнце, и неосознанно прижимает ладонь Сухо к своему запястью. Он смущён и боится открывать рот, потому что есть, как будто, только два исхода – он либо наговорит ещё душераздирающих глупостей, либо разрыдается. Сухо это, кажется, понимает. – Представь меня друзьям, Шиын-а. – просит Сухо и мягко высвобождает руку, чтобы спрятать обратно в карман. Он слегка дёргает плечами. – Ты позабыл о вежливости? Чего они там стоят, как потерянные. Шиын вспоминает, что они не одни во всей Южной Корее, и оборачивается, чтобы махнуть рукой. Баку, конечно, подходит первым, и у него, конечно, нет совершенно никакого чувства такта, поэтому он сразу же говорит: – Значит, это ты – тот самый Ан Сухо! – он улыбается придурковатой улыбкой. – Шиын постоянно звал тебя, когда терял сознание, и даже когда его сбил грузовик, он к тебе чуть ли не полз, я его силой удерживал, чтобы ненароком не убился! Рад, наконец, с тобой познакомиться, я Пак Хумин. Шиын чувствует себя так, как будто солнце взорвалось на миллион лет раньше прогнозируемого, и температура воздуха подскочила, он вспыхивает в этом природном катаклизме, и выразительно смотрит на Баку, но тут только приветственно машет рукой, улыбаясь во весь рот. – Тебя сбил грузовик? – Сухо ошарашенно открывает рот, глядя на Шиына со смесью ужаса, недоверия и осуждения. У него вдруг очень привычное выражение лица – удивлённое и слегка глупое. Шиын хочет его обнять. – Ничего, грузовик не пострадал! – смеётся Баку. Шиын готов провалиться сквозь землю, а Сухо сверлит его взглядом, как будто пытается обнаружить следы травм под слоями одежды. Раздевает взглядом – Шиын одёргивает себя. – Рад познакомиться. – вежливо говорит Джун Тэ. Он, как и Баку, не тянет руку для рукопожатия, и Шиын благодарен им за проницательность. Сухо им по очереди кивает. – Я тоже. – говорит он, когда вслед за Джун Тэ представляется Хёнтак. Сухо смотрит снизу-вверх, и в его позе почти не заметно, что он едва ли может двигаться. – Так что за новая школа? Там нет таких же придурков, как в Бёксане? – Придурки везде есть. – пожав плечами, уклончиво отвечает Шиын. Наверное, придётся рассказать Сухо обо всём пиздеце, что он пережил в Ынчжане, но не сейчас. Сейчас в воздухе стоит солнечный туман, а вокруг ярко-зелёные тисы, по тропинкам сквера бредут пациенты в почти блестящих белых пижамах, над головой переливаются разговоры чёрных дроздов, и всё кажется не просто живым, а воскресшим. Шиын только сейчас замечает, какая в этом году красивая ранняя осень. – Погоди ка, сейчас разве не учебное время? – хмурится Сухо. – Вы сбежали с уроков? – Шиын сорвался, ничего даже не объяснив, – говорит Хёнтак, пряча руки в карманах спортивных штанов. – Мы перепугались и побежали за ним. Уже в автобусе очнулись, на полпути в Каннам. Но он бежал всё время, что мы не ехали, а когда ехали, я думал, он придушит водителя автобуса, чтобы ехал быстрее. – Ну хватит, ты же его смущаешь! – сцапав Хёнтака за плечи, останавливает Баку. – Сухо, если не захочешь возвращаться в старую школу, то приходи в Ынчжан, у нас там теперь порядок и мировая обстановка. А в ноябре будет традиционный спектакль, и Шиыну, готов поспорить, дадут главную роль! – Никто никогда в жизни не даст мне главную роль, – с ужасом возражает Шиын. – Откуда ты знаешь? – щурится Баку. – Вдруг, у тебя талант? – Ты же не пробовал. – подхватывает Сухо. – Надо расширять горизонты возможностей, Шиын-а. Сухо призрачно улыбается, снова цепляясь взглядом за Шиына, и тот всё таки не отводит взгляд. Хотя ему немного страшно, что Сухо всё про него поймёт прямо сейчас, увидит изнутри то, что Шиын пытался скрывать с самого начала. Сухо сонно моргает. – Меня сейчас медсестра увезёт. – говорит он, склоняя голову и оборачиваясь по сторонам. – Тут всё вечно делают против моей воли, хотя сбежать через забор я сейчас, конечно, не смогу. Она сказала, что у меня десять минут, так что скоро вернётся. – Я приду завтра. – обещает Шиын. – Шиын-а, я ужасно тронут, но ты не должен забывать об учёбе... Но, да, я буду рад тебя видеть, если честно. Шиын кивает, и не отходит от коляски, пока рядом не появляется молодая девушка в белом халате и ласково не сообщает, что Сухо пора возвращаться в корпус. – Всё, меня похищают! – говорит Сухо, пока медсестра разворачивает коляску. Шиын хочет ещё что-то сказать, но больше не может. Он так и стоит посреди больничного сквера, пока медсестра и Сухо не исчезают из поля зрения, а он постепенно чувствует, как накатывает дефицит кислорода после очень долгого бега – как давно он забросил пробежки? – и только тогда сила притяжения отпускает. ●●● Результаты IQ-теста Шиына можно распечатать и повесить на доску почёта в холле Ынчжана. Или даже в центральном доме культуры Ёндынпхо. Он сдаёт экзамены по любым предметам лучше всех в классе, знает наизусть каждого правителя династии Корё и Чосон, и как решать задачи со свёртками, свободно говорит на английском языке, знает, как изобразить точечные структуры диаграммы Льюиса. Так что Шиын не обманывает себя. Он хорошо понимает, что встреча с Сухо – самое радостное событие на ближайшие несколько месяцев. Потому что дальше будет хуже. Дальше Сухо будет снова засыпать и просыпаться, и каждый раз Шиын будет думать, что он не проснётся. Просыпаясь, Сухо будет путать право и лево, и спасибо, что он узнаёт людей. Потому что он мог бы потерять память. А ещё мог бы больше никогда не заговорить. Шиын прочитал абсолютно все статьи о последствиях комы, даже на английском языке. Он уже мог бы писать кандидатскую диссертацию на тему черепно-мозговых травм и реабилитации вышедших из длительной летаргии. Поэтому он знает, что у Сухо не так много шансов. Шиыну врачи ничего не сообщают, а бабушка Сухо выглядит очень растерянной почти всё время – её лицо то озаряется счастьем, то болезненно сникает. Шиын понимает, почему. Он знает, что сказали ей врачи – пока ничего нельзя спрогнозировать. Сухо очнулся, это самое сложное и самое главное. Дальше – он может получить группу инвалидности на всю жизнь. У него могут быть нарушения умственных способностей. Могут случаться эпилептические припадки, судороги, панические атаки, хронические головные боли, тошнота, могут нарушиться зрение и слух. Шиын всё это знает, он знает, что увидит – бледного Сухо, с выраженными скулами и отросшей неровной чёлкой, в белой больничной пижаме. Он увидит, что Сухо не может сам добраться до ванной, что не может даже есть самостоятельно. Какая-то часть Шиына хочет не возвращаться в больницу. Переждать. Не смотреть на жизнь, которую он сам сломал. Шиын садится в автобус. Это малодушно и трусливо, а Шиын не трус, это то, что о нём можно сказать наверняка. Но подставляться под удары тех, кто заведомо сильнее – это намного проще, чем разбираться в себе. Шиын не обманывает себя. Он перестал себя обманывать после одной из импровизированных тренировок в сиреневом рассвете, когда Сухо заставил его пробежать шесть километров вдоль набережной Хангана, а потом показал, как проходить сопернику в ноги во время драки. У Сухо были сильные руки, он мог бы свернуть шею одним движением, а ещё ласковые прикосновения. Он бережно держал Шиына за талию, говорил куда-то в живот, говорил – "а потом рывком роняешь соперника на землю, понял?" – и Шиын падал, а Сухо мягко его страховал. Наверное, так было всегда – Шиын падал, а Сухо не давал удариться головой. Шиын перестал себя обманывать, когда Сухо обнял его за талию – это был захват, спортивный приём, часть тренировки – и у Шиына встал. Он себя возненавидел. Сухо ничего не заметил. Хотя Шиын чуть не задохнулся и молчал оставшуюся часть утра, как будто регрессировал и разучился говорить. Шиын очень сильно надеялся, что это не станет проблемой. Он это в себе уничтожит, обязательно с этим справится. Вправит себе мозги. Может, станет чаще драться. Но он не позволит себе разрушить их дружбу. Конечно, всё происходит хуже некуда. Шиын приходит в больницу, записывается в журнале, спрашивает, как найти Ан Сухо, и ему говорят, что его перевели в новую палату для реабилитации. Новая палата – тоже отдельная, но светлая, с большим окном и прозрачной вставкой в двери. Шиын подходит и замирает. Сквозь прозрачную часть двери он видит, как медсестра помогает Сухо сесть на койке. Помогает – преувеличение. Она сажает его сама, придерживая за плечи, а Сухо не может держать равновесие. Без серой кофты видно, что он худой, как скелет. Шиын замирает взглядом на острых бледных ключицах. У Шиына в сердце – игла. Она пронзает сначала сердце, а потом и всё тело. Сухо плотно сжимает губы и молчит, а медсестра всё ещё держит его ровно, чтобы он не упал. Шиын ломается. Он, действительно, чувствует себя куском дерева, который переломили пополам. Он делает шаг назад и упирается спиной в стену. Он хочет сбежать – но слышит приглушённый звук падения и обеспокоенный голос медсестры. И обо всём забывает – о чувстве вины, страхе, неправильности. Он нажимает на ручку двери и входит внутрь. Оказавшись в палате, он слышит дыхание Сухо – тяжёлое и хриплое, как будто он не сидит, а бежит уже очень долго. Медсестра снова помогает ему сесть. Шиын молча стоит в дверном проёме, не меняясь в лице. Он не позволит себе показать всё то, что чувствует. Он слишком много чувствует, такое просто нельзя показывать. Но Сухо всё равно смотрит сквозь. Наверное, ему очень больно, потому что он плотно сжимает губы, пока пытается удержать себя руками в сидячем положении. Он моргает, закусывает губу, дёргает головой. Шиын чувствует, что медленно врастает в линолеум, поэтому с усилием шагает ближе. Медсестра ничего не говорит. Шиын вообще забывает, что она тоже в палате. Он садится на корточки и смотрит Сухо в глаза. Наверное, с этого ракурса, сверху-вниз, он кажется Сухо очень испуганным. – Какой ты милый, Шиын-а. – шёпотом говорит Сухо и вдруг улыбается. После длительной гримасы боли эта улыбка – лучшее, что Шиын видел в своей жизни. – Глаза у тебя такие огромные, ты можешь загипнотизировать, ты знаешь? Шиын медленно встаёт на ноги, и Сухо, действительно, поднимает голову следом, не отрывая от него взгляд, как прикованный. Потом склоняет голову на бок и улыбается особенно широко. Становится почти не заметно, какой он истощённый, потому что улыбка поглощает всё пространство, но одновременно с этим ясно выделяются болезненные скулы. Улыбка – самое изменившееся в нём. Самое сломанное и непохожее. Шиын морально готовился к чему угодно, но он не ожидал, что его сердце разобьётся только от улыбки. – Сейчас поедем гулять, – воркует медсестра, – Тебе нужно на улицу, там солнце и свежий воздух. Шиын вспоминает, что они не одни. – Ты вовремя, – Сухо всё ещё тянет губы в улыбке, – Меня похищают гулять. – Там солнце. И свежий воздух. – механически повторяет за медсестрой Шиын. – Вы сговорились. – стонет Сухо. Шиын хочет исчезнуть, но вместо этого помогает медсестре усадить Сухо в коляску. Сухо просит кофту, Шиын находит её взглядом и помогает надеть. У Сухо дрожат руки. Шиын не знает, что сказать, поэтому молчит, и они минуют лестницы и пандусы. Сухо прячет взгляд и прячет руки, но говорит всю дорогу. – Свежий воздух у меня и тут. Окно, вообще-то, открывается. А там слишком много людей. И все таращатся. Как в музее. Можно мне какую-нибудь шапку? Или бандану. Как у пирата. У меня ж полбашки зашито. Зрелище, конечно... Медсестру Шиын помнит ещё с прошлого августа, она иногда мягко выгоняла его из палаты Сухо в коридор, когда он задерживался слишком долго, а ей нужно было сменить капельницу, поэтому она знает, что Шиын приходил к Сухо почти каждый вечер. Она не говорит об этом, но, оказавшись в глубине сквера, возле ряда симпатичных белых лавочек, она оставляет их одних и обещает вернуться через десять минут. Напротив лавочек – трансформаторная будка, почти целиком заросшая вьюнками с ярко-синими соцветиями. Видно только жёлтый треугольный знак об опасности высокого напряжения, а вокруг – сплошные синие звёзды на фоне бетона. Шиын садится на лавочку, рядом с коляской, и смотрит на будку, пересчитывая синие цветы, находя в их расположении схемы боевых эскадр и атомные кристаллические решётки. Боковым зрением он чувствует, что Сухо склонил голову и чуть запрокинул, и смотрит на него. – Шиын-а. Почему ты сменил школу? – Так вышло. – Шиын знает, что это неудовлетворительный ответ. – Как давно? – С начала учебного года. Сухо вздыхает и тоже переводит взгляд на будку. – Значит, сразу после моей драки. Тебя там даже не было, за что тебя перевели? Как так получилось? Что-то не сходится, Шиын-а. – Давай я тебе потом расскажу? – Шиын оборачивается и сутулит плечи. – Почему? Что случилось? Ты подрался с кем-то? С Уёном? Шиын против воли усмехается, и Сухо нервно зеркалит усмешку. Они оба понимают, что если бы он, действительно, подрался с Уёном, то попал бы не в новую школу, а в реанимацию. – Это сложно назвать дракой. – признается Шиын. – Но я сломал ему ногу. Он отказывается говорить больше. О том, что ногу он ему сломал так, что Уёну пришлось уйти из спорта. Что он пришёл в школу и избил огнетушителем Джунчана и Тэхуна. А потом выбил стекло в коридоре и рыдал, как сумасшедший. Больше всего его пугает то, что он даже сквозь пелену злости и отчаяния видел в школьном коридоре как минимум три телефона, направленных камерами на него. Значит, где-нибудь есть видео. Значит, Сухо может однажды это увидеть. Увидеть то, во что превратило Шиына случившееся. – В новой школе всё не так плохо. – врёт Шиын. – Там был один придурок, который пытался со мной драться, но он теперь баллотируется в президенты школы, и вежливо здоровается даже с Джун Тэ. Справедливости ради, Джун Тэ Хёман почему-то боялся больше всех. – Хорошо. Я беспокоился. – Ты? – Шиын почти меняется в лице. – Ну да. Как ты там, вдруг какой-нибудь местный Ёнбин к тебе лезет. – Я могу постоять за себя. – Я знаю, Шиын-а. – у Сухо вдруг очень тёплый голос. Шиын не знает, как реагировать на такую интонацию, и снова уводит взгляд на синие цветы. Ему кажется, что изнутри его так же прорастают вьюнки, переплетая каждый орган и мешая дышать. Кажется, что однажды эти вьюнки всё таки прорвутся сквозь кожу, и останутся на разбитых костяшках синими цветами. Тогда, наверное, Шиын больше не сможет притворяться, что ничего не чувствует. Если превратится в поросшее цветами кладбище похороненных надежд. – Медсестра сказала, ты ко мне часто приходил. – Сухо говорит вкрадчиво и почти равнодушно, как о чём-то простом и понятном, но что-то есть за этим равнодушием. – Говорит, тебя тут уже все знали. Ты, что, передумал поступать в университет? У тебя же учёба, а ты тут торчал. – Я делал домашнее задание в коридоре. – нехотя признаётся Шиын. Синие цветы забивают лепестками горло. "Я боялся уходить от тебя. Я боялся, что ты проснёшься, а меня не будет рядом. Я боялся, что ты не проснёшься" – Неудобно, наверное, было. – с искренним сочувствием тянет Сухо, а Шиын заставляет себя остановиться и не сказать: "так мне казалось, что ты рядом" Сухо прерывисто вдыхает. Как будто может слышать мысли в голове Шиына. – Ко мне приходил реабилитолог, говорит, надо начинать физиотерапию. А я не могу даже шевелить руками, чтобы ничего не уронить. – Ты всего несколько дней, как очнулся. – успокаивает Шиын его, но больше – себя. – У тебя вот тут раньше не было шрама. – Сухо дёргает плечом вверх, указывая куда-то на свой подбородок. Шиын машинально касается кожи под нижней губой и вспоминает, как Сондже особенно сильно приложил его о бетон. Сухо, серьёзно, помнит наизусть его шрамы? – Всё таки, ты что-то не договариваешь. И что, в конце концов, за история с грузовиком? – Я... задумался на пешеходном переходе. – О чём, боюсь представить? – в голосе Сухо бензиновыми разводами намешаны скептицизм и тревога. – Уже не важно. – Шиын упорно смотрит на светло-розовые колоски – первые следы середины сентября – возле трансформаторной будки. – Нет, ты скажи. – не отстаёт Сухо. Шиыну на секунду кажется, что Сухо, как раньше, вытянет руку и будет тыкать пальцем ему в щёку, вызывающе улыбаясь, ломая самообладание Шиына, пока он не сдастся. Сухо не вынимает руки из карманов. – Шиын-а, скажи мне, что тогда случилось? – Тебе стало хуже. – сдаётся Шиын и смотрит в упор в чёрные глаза Сухо. Выворачивает наизнанку душу и суёт ему в ладони. Ладно. Пусть он знает. Немного, но это – пусть. Шиын боится признаться, насколько сильно он переживал. Потому что он не уверен, где проходит граница. Где он ещё может говорить о своих чувствах и быть просто хорошим другом. А где Сухо неловко улыбнётся и больше не будет так часто его касаться. – Я тогда должен был помочь Хёнтаку и Джун Тэ. Они влезли кое-куда, и на них напустили толпу отморозков. Я бежал, чтобы помочь им. И мне позвонили. Сказали, что не дозвонились до твоей бабушки. Спросили, могу ли я приехать. Он говорит ровно, совершенно спокойно. – Я тогда подумал... Знаешь, я тогда подумал: Хёнтак неплохо дерётся, а Джун Тэ быстро бегает. Он тогда ещё много чего подумал. Даже, скорее, представил. Как Сухо отключают от аппарата искусственной вентиляции лёгких, и в комнате тишина. Больше не пищат датчики кардиомонитора. И никто больше не дышит. – Я собирался бежать в больницу, и тогда меня сбил грузовик. Несильно. Я почти не пострадал. В каком-то смысле, грузовик тогда избавил Шиына от чувства вины перед друзьями. И к Сухо он, в конечном счёте, пришёл. Еле передвигая ноги от боли в ушибленных суставах – по ощущениям, абсолютно всех в теле – и от лидокаина, который больше вызывал тошноту, чем заглушал боль. Он сидел рядом и смотрел. Он уже почти не помнил лицо Сухо без маски и назогастрального зонда. – Шиын-на, пока я был там, – немного хрипло говорит Сухо, всё таки вынимая руку из кармана и протягивая к спинке скамейки. Дотянувшись, он почти сразу роняет руку на деревянную перекладину, и Шиын слегка оборачивается, растерянно глядя на пальцы Сухо в сантиметрах от своей шеи. Сухо выглядит страшно в себе уверенным, как будто рука у него не онемела от одного движения, как будто они на свидании, и Сухо планирует закинуть руку Шиыну на плечо, но пока ещё тянет время, парируя игру в недотрогу. Шиын вздрагивает от того, насколько эта картинка в его голове отчётливая. Как коллекционная карточка с позолоченным торцом – приторная, яркая, детальная, и абсолютно невозможная. – Пока я был там, мне ничего не снилось. Почти. Если честно, мне немножко снился ты. Шиын таращит глаза и недоверчиво моргает. – И что я делал? – задерживая дыхание, спрашивает он. – Дрался. В основном. – как-то сумрачно говорит Сухо, глядя в сторону. Он хочет ещё что-то сказать, но возвращается медсестра. Она сообщает, что прогулка окончена, и Сухо пора на дыхательную гимнастику и осмотр эрготерапевта. Сухо, который пятнадцать минут назад возмущался, что его тащат на улицу, теперь возмущается, что его тащат в больницу. Шиын слушает его голос, тает и растворяется. ●●● Он уходит только потому, что Сухо снова засыпает. Он много спит, но реабилитолог утверждает, что это хорошо, потому что во сне его организм восстанавливается. Шиын думает, что это хорошо, потому что Сухо всегда просыпается. Когда он выходит за ограждение больницы, на уходящей вверх улице уже вечер, и фонари просвечивают сквозь темноту, отражаясь в линиях электропередач. Над входом в больницу белой люминесценцией горит вывеска с названием, делая темноту в двух шагах от светового пятна особенно густой. Наверное, из-за темноты Шиын теряет бдительность. От стенки автобусной остановки плавно по-кошачьи отделяется знакомый силуэт с засунутыми в карманы спортивной куртки руками. Первое, что Шиын видит – оранжевый огонёк сигареты между улыбчивыми губами, и блики стёкол очков. Он машинально пытается нащупать в кармане кастет, не находит, и сжимает в кулаке то, что находит – пластиковую скидочную карту книжного магазина. – У меня есть стойкое ощущение, – говорит Сондже, приближаясь и затягиваясь сигаретой, – Что у нас с тобой неоконченный диалог. Знаешь, некая недосказанность. Тебе не кажется? – Тебе вторая нога не дорога? Сондже, конечно, смеётся. Инстинкт самосохранения не присущ социопатам, Шиын хорошо это знает. – Чего тебе? – напрямую спрашивает Шиын. Хуже всего то, что Сондже выразительно смотрит на силуэт больничного корпуса за спиной. – Всё ещё навещаешь своего друга? Как у него дела? Шиын молчит. Может быть, Сондже не знает, что Сухо проснулся. Лучше пускай не знает. – Пойдём. Поговорить надо, дело есть. Я бы просто так не пришёл, сам знаешь. – Меня ваши дела не касаются. Сондже смеётся отвратительно-приятным смехом. – Ён Шиын, мы с тобой уже прошли этап драк. Прошли даже этап объединения и предательства. – он самодовольно улыбается. – Эти вопросы мы с тобой закрыли. Мне незачем заманивать тебя в тёмный переулок, чтобы ещё раз подраться. Шиын очень сильно в этом сомневается. Но за спиной – больница, палата и Сухо, который разбито и непривычно улыбается. Шиын готов драться и даже готов проигрывать, но он не готов к новости, что Сухо в капельницу добавили амитал, и он умер во сне от поражения центральной нервной системы. Поэтому Шиын разжимает кулаки и следует за Сондже. Он чувствует, что что-то не так. Сондже, в каком-то смысле, прав, и драться им больше нет смысла. Но что ему в таком случае нужно – не ясно, и Шиыну сильно не нравится эта безызвестность. Если Сондже ещё хоть слово скажет о Сухо, то Шиын сорвётся. Он чувствует поднимающийся смерч внутри, он сметает всё вокруг, и Шиын готов сам стать смерчем, чтобы сметать всё вокруг и избить Сондже до инвалидности. Он давно разучился думать о последствиях. Но Сондже ничего не говорит о Сухо. Они приходят в заброшенный кинотеатр, который зажат между двумя высокими новостройками бизнес-центров. Кинотеатр одноэтажный, с выцветшим пластиковым иероглифом "Поднебесье" над входом, побелевшими плакатами, и мусором возле лестницы и входа, но Сондже уверенно идёт внутрь. Через прозрачные револьверные двери с жёлтыми вертикальными вставками Шиын следует за ним, ощущая себя в ловушке. Внутри работают электрические винтажные лампы, превращая пространство в чёрно-оранжевую головоломку из мебели и лестниц, здесь выставлены несколько пластиковых стульев и столов. Шиын понимает, что это – бар. Ему очень не нравится схожесть обстановки с боулинг-клубом. Только нет шестёрок Бэк Джина. И вообще никого нет. Прекрасное место для преступления. Он машинально цепляет взглядом ближайшие стулья – он без труда поднимет один, но урона нанесёт немного, зато это может быть отвлекающим манёвром; считает куски стёкол от зеркальных витрин под стойкой – до них легко дотянуться, и можно серьёзно ранить, если действовать быстро и целиться в лицо; выделяет из кучи хлама в углу черенки швабр – ими проще всего отбивать удары, потому что Сондже бьёт сильнее, и в рукопашном бою Шиын почти не имеет шансов. Сондже расслабленно проходит за ресепшн, переоборудованный в барную стойку, и достаёт из нижних холодильных камер розовую банку ягодной газировки. Шиын держится ровно, беспристрастно и равнодушно. Потому что это то, что он умеет лучше всего – создавать впечатление полнейшей отстранённости. – Чхве Чан Хи хочет, чтобы ты на него работал. Сондже рывком залезает на столешницу, садится, подогнув одну ногу, смотрит на Шиына и с металлическим стуком дёргает за язычок на крышке банки. – И что? – Если Чан Хи чего-то хочет, то он это, обычно, получает. – Теперь ты шестёрка Чан Хи? Не надоело? – Шиын не может сдерживать злость. Он понятия не имеет, кто такой Чан Хи. Стоило догадаться. И всё таки, он пытается возражать. – Разве Союз не развалился? – С чего это? – Сондже расслаблен. – Из-за того, что вы с Хумином избили Бэк Джина? Союз намного больше и сложнее, чем ты думаешь, Ён Шиын. Одной дракой стенка на стенку такие вопросы не решаются. Ты же не думаешь, что Бэк Джин был единственным и царственным главой? Серьёзно, ты думал, что всем Союзом управлял старшеклассник? Шиын, на самом деле, так и думал. Наверное, так было легче. Проблема была, проблема решилась. Но если подумать хорошо – Сондже прав. Бэк Джин, конечно, не был самым главным. Всё, что у Шиына было против Союза – скриншоты транзакций теневого счёта. Этого было достаточно, чтобы сбить с толку шестёрок, но недостаточно, чтобы идти в полицию. Скриншоты и фотография вырванной страницы актов продажи краденых байков – им скажут, чтобы они перестали играть в детективов и заниматься ерундой. На самом деле, они ничего не могут против Союза. Бэк Джин исчез, но на его месте вырастет новая голова, как у мифической гидры. Возможно, Сондже, возможно, ещё кто-то. Шиын понимает, что головы гидры – это расходный материал. И настоящая проблема – это Чан Хи. Только не ясно, какое это всё теперь имеет к нему отношение. – Что ему нужно от меня? Конкретно. Сондже загадочно улыбается. Здесь что-то не так. Сам по себе Шиын им не нужен. Это какая-то уловка, ловушка, игра на выживание. Он должен понять, что прячет Сондже за этой улыбкой, но не может. Но что-то здесь, всё таки, не то. – Я организую вам встречу. Я тебе напишу, можешь не отвечать. Но будь любезен явиться по адресу. – А иначе? – Шиын знает ответ. – А иначе я навещу твоего дорогого друга. Может быть, принесу подарок. Наверное, ему понравится. Не знаю. Я чаще ломаю кому-нибудь пальцы, чем дарю подарки. .