Альбатрос

Он не спит. Сначала, пытается, потом сдаётся и смотрит в потолок. Потом совсем отрекается от самого себя, включает телефон – ему приходится неудобно лечь поперёк кровати и свеситься руками к полу, насколько позволяет провод зарядного устройства, подключённый в розетку у стола. Шиын ненавидит подобное нарушение эргономики, но, когда родители снимали квартиру в Ёндынпхо, ему было не до расположения розеток. Какое может быть дело до розеток, когда в Каннаме остался подключённый к аппаратам Сухо и, по ощущениям, самая важная часть Шиына тоже осталась тогда там. Провод белый, и Шиын почти ничего больше не видит в принципиальной темноте комнаты. Только белую линию провода и угол такого же белого здания в окне. Он включает экран и почти слепнет, но скоро привыкает к подсветке. Открывает галерею и пересматривает последние фотографии прошлого лета. С тех пор они часто делали фото с Баку, Хёнтаком и Джун Тэ, но он мало их сохранял себе в галерею. Поэтому ему достаточно провести по экрану пару раз – страницы конспектов его ровного почерка, скриншоты лекций о психогенетике, схема Исикава, рациональные формулы, электрохимический ряд напряжений металлов – и горло перехватывает от непонятно как попавшего внутрь трахеи солнечного блика. Шиын позволяет солнцу обжигать и дрожать в горле, и листает галерею. Прошлое лето – самая яркая часть, всегда – неоново-розовые комнаты караоке, зелёные листья тисов перед школой, голубые милкшейки и такие же голубые языки, извилистая линия асфальта в оранжевом закате. Красная куртка, бирюзовая куртка. Фиолетовая футболка. Реже – лёгкая рубашка. Совсем редко – спортивная майка. Шиын сам фотографировал только особенно необычные балконы и, иногда, кошек. Но после каждой совместной встречи, Сухо и Ёнъи заваливали общий чат фотографиями. Шиын делал вид, что не замечает, когда они фотографируются, а потом, дома, пересматривал и сохранял. На фотографии с голубым милкшейком у Ёнъи голубой язык. У Сухо – тоже, но он не высовывает его, как Ёнъи, а кончиком касается уголка губ. Губы тоже немного голубые, но Шиын смотрит, в основном, на язык. Ему было очень стыдно, когда Сухо оставался между жизнью и смертью. Но сейчас, когда Сухо, однозначно, жив, Шиын чувствует себя не таким чудовищем. И всё таки. Он, серьёзно, долго не мог понять, что за чувство его охватывает, когда он смотрит, как Сухо подмигивает и облизывает губы кончиком языка. Иногда он так делал, когда дрался и побеждал. Это похоже на замирание времени. Только что Шиын открывал фотографию – и несколько секунд он не знает, где он, кто он, который час. Всё пространство замирает. Сухо ему часто улыбался, пора было бы привыкнуть. Но к выпадению из времени привыкнуть невозможно. Такое же чувство, когда он смотрит на фотографию жаркого дня в середине июня. Сухо в майке, и видно загорелые плечи, по мышцам растекается солнце, солнце гладит шею и грудь. Майка почти не скрывает переплетения крепких мышц. Шиын закусывает губу. Его окунает в омут неотделимых друг от друга чувств, это какой-то химический бардак, потому что нельзя одновременно ощущать столько всего. Сухо потерял почти всю мышечную массу, похудел и стал бледнее, но улыбается он почти точно так же. Это болезненно. Больше полугода Шиын жил с одним воспоминанием. Их последняя встреча, до того, как Сухо превратился в безжизненное тело на больничной койке. Засыпая, он видел его перед глазами, и пока спал – тоже, и потом – просыпаясь. Постоянно. Как Сухо пришёл и пытался прочитать его взглядом. Шиын был почти уверен, что Сухо не заметил предательски-белый гипс под рукавом тёмной толстовки. Тогда он, действительно, был в этом уверен, и Сухо ушёл. Он шагал непринуждённо, сунув руки в карманы, и широкая спина в красно-чёрной куртке тоже снилась Шиыну стабильно и часто. – Стой. Шиын говорит очень, очень тихо, как будто Сухо стоит совсем рядом. Но Сухо всё равно слышит и оборачивается. Шиыну иногда кажется, что Сухо услышит его с другого конца света. Сухо вскидывает брови и вопросительно смотрит. Шиын немного высовывается из двери квартиры. Вокруг стены жилого комплекса, замкнутое пространство блоков, все однотипные и стерильно-светлые, в ровной штукатурке, и Сухо в красной куртке – ярче всего. – Стой. Всё хорошо. Я вернусь в школу завтра. Сухо кивает. Улыбка на его лице непривычно злая, жестокая и пугающая. Но ни одна из этих эмоций не адресована Шиыну – он понимает это, когда Сухо подходит обратно к двери. Кажется, он сейчас ввалится в квартиру, скажет, что умирает от жажды и выхлебает литровую бутылку воды, но прошлое – поездки на скутере, доставка по ночам, вечера втроём в караоке – всё осталось за обрывом событий, которые бронебойным танком прошлись по всему хорошему, что почти получилось построить. Теперь Сухо стоит в дверном проёме и ищет на лице Шиына следы избиения. Вечернее солнце нимбом высвечивает его силуэт. – Шиын-а, не беспокойся. Сухо смотрит странно. Как будто прощается. Шиын не может отвести от него взгляд. – Выздоравливай. – говорит Сухо. – Бегать по утрам не забывай. – он улыбается, но глаза серьёзные. – И делай домашнее задание. Экзамены скоро, хотя я уверен, что ты сдашь всё лучше всех. Всё будет хорошо, м? Сухо поднимает руку – куртка шуршит рукавом – подносит к лицу Шиына и касается пальцем его губы. Губа совсем недавно перестала кровоточить от малейшего движения мимических мышц, и чудом ссадина от удара ломом перестала выделяться кровавой вспышкой. Но Шиыну кажется, что Сухо видит его насквозь, каждый шрам, даже заживший. Шиын замирает и смотрит. У него глупая мысль. Как будто Сухо сейчас сместит пальцы ему на подбородок, поднимет голову чуть вверх, а сам немного наклонится к его лицу. Как будто Сухо его сейчас поцелует. Но это, конечно, невозможно, как делить на ноль или искать Атлантиду. – Шиын-а, я никому не позволю калечить тебя. Понял? – Что? – Я буду тебя защищать. – глупо подёргав плечами, как будто за спиной у него – накладные крылья, улыбается Сухо. – До самой смерти, если понадобится. – Почему? – Шиын спрашивает и не замечает, как неосознанно прижимается сильнее губой к большому пальцу. Сухо чуть надавливает. Шиын упрямо смотрит ему прямо в глаза и почти готов сделать какую-то последнюю глупость. Например, взять в рот его палец. Наверное, Сухо бы его за такое ударил. А может, посмеялся бы и стукнул по плечу. – Серьёзно, ты не понимаешь? – вдруг очень спокойно спрашивает Сухо. У него в глазах нечитаемая эмоция. Наверное, кто-то другой бы понял, но на Шиына никто никогда так не смотрел. – Нет. Объясни. – Раз не понимаешь, значит, и не надо. – внезапно сдаётся Сухо, убирает руку и как будто исчезает. Он рядом, но Шиын больше не чувствует прикосновения его пальцев на губе, и простого присутствия вдруг становится очень мало. И Сухо уходит. Сухо уходит, и больше Шиын с ним не говорит. Потом он понял, что Сухо узнал. Поломал руки Ёнбину, вывел на чистую воду Ёнъи, ещё кого-нибудь избил. Сухо решал вопросы просто и быстро, очень по-пацански, очень легкомысленно. Всё, что было потом – это больше, чем человек может вынести. Сухо пропал, потом нашёлся, и Шиын больше не мог с ним поговорить. Но ярче всего он помнил, как Сухо стоит в дверном проёме и разглядывает его. Смотрит чёрными глазами на лицо – ищет гематомы. Падает взглядом ниже, проверяет шею, плечи, руки. Кажется, что он ощупывает рёбра, одно за другим, проверяя их целостность. На лице – невесёлая улыбка. Шиын врёт и позволяет ему уйти. Шиын, серьёзно, чувствует себя последним ничтожеством. Он думает, что Сухо должен ненавидеть его. Скорее всего, так и есть, Сухо делает вид, что всё в порядке, но он же должен понимать, что Шиын во всём виноват. Шиын бы избил себя, если бы мог. Сухо обещал его защищать до самой смерти. Шиын выключает телефон и падает лицом в матрас. Сухо сдержал своё обещание. Теперь Шиын в ответе за то, чтобы Сухо жил. Нельзя оценивать человеческие жизни такими концепциями, нельзя сравнивать масштаб поступков друг для друга. Шиын обещает себе делать так, как он чувствует, и так, как считает правильным. Проблема в том, что он чувствует всё самое неправильное. Поэтому приходится выбирать. Он чувствует, что хочет вернуться в больницу к самому началу приёмных часов. Хочет быть рядом, пока Сухо будет постепенно приходить в себя. Хочет сам помогать ему сесть в коляску и надеть кофту, и смотреть с ним вместе на трансформаторную будку в синих вьюнках. Он знает, что правильно будет больше никогда не оказываться рядом с больницей, где ошивается Сондже. Это провокация. Шиын слишком легко принял тот факт, что Сухо готов защищать его любой ценой. И жил с засунутым в живот миксером целый год, пока ждал, ждал и ждал, потому что помочь больше никак не мог. Сейчас единственное, что он может сделать, это перестать подвергать Сухо опасности. Но он же должен, хотя бы, попрощаться. Хотя бы на это он имеет моральное право. ●●● Сквозь прозрачное стекло двери Шиын видит, как медсестра снова помогает Сухо сесть ровно. Наверное, эта картина будет повторяться ещё много раз, как во временной петле. Сухо не видит Шиына, и поэтому не пытается улыбаться, когда дрожащей рукой проезжается по койке и чуть не падает. Только ругается и поджимает губы. Его плечи двигаются, как сломанный механизм. Но потом, когда медсестра пытается взять его за локоть, Сухо выставляет руку, пробитую дрожью, и останавливает. Упрямо садится сам. Он откидывает голову назад, обнажая шею, и тяжело дышит. Шиын не может отвести от него взгляд. Это пугающе и трагично, но он думает о том, что многократно видел, как Сухо дерётся, как он дерётся с соперниками, которые больше него физически, или которых просто больше. Шиын много раз видел, насколько Сухо сильный, как будто он может с лёгкостью опустить небо на землю. Шиын много раз видел, насколько Сухо сильный, и сейчас – один из таких моментов. Шиыну перехватывает дыхание от горячей смеси боли и восхищения. Но хуже всего – чувство вины. Оно христоматийно-ядовитое. Шиын тоже чуть не впал в кому, потому что его сбил грузовик на пешеходном переходе. А Сухо всего лишь однажды вступился за Шиына. И теперь похож на восставшего мертвеца. Кажется, всё, что осталось в его жизни хорошего – за этой дверью. И он собирается от этого добровольно отказаться. Потому что либо он откажется, либо окончательно разрушит. Он не видит других вариантов исхода события. Никак не может просчитать вероятность. Ощущение, как будто он опять бьёт кулаком в окно школьного коридора, и осколки застревают в месиве на костяшках. – Эй, придурок! Он оборачивается. Ёнъи, кажется, бежала – у неё растрёпанные волосы и испуганное выражение лица. Она выглядит непривычно в больничном коридоре, хотя последний раз Шиын видел её именно здесь. Но это было слишком давно. Хотя она почти не изменилась, только отстригла волосы под каре и кажется старше. – Ты пришла к нему? – Разумеется, а ты нет? – она скрещивает руки на груди. Как будто она не исчезала на целый год. – Я... – Мне его бабушка позвонила. Я, конечно, дала себе обещание больше не мешаться в ваших жизнях, но, чёрт возьми, он же проснулся. Каким я буду другом, если хотя бы не поздороваюсь? Вот оно. Шиын нашёл малодушную лазейку. Сделка с собственной совестью. Он не позволил бы себе бросить Сухо, но теперь Сухо не будет один. – Я уже ухожу, мне пора. Он будет рад тебя видеть. – Шиын отступает от двери. Он слышит, что медсестра обещает Сухо солнце и свежий воздух, а он тихо ругается. У него довольно бодрый голос, и, наверное, он уже немного ровнее сидит на койке. Шиын уверен, что, как только Ёнъи зайдёт в палату, то Сухо перестанет материться. Шиын почти видит, как он засияет улыбкой. Он скажет что-нибудь на счёт того, что у него теперь дурацкая стрижка и впечатляющий шрам, а Ёнъи потреплет его по волосам. Сухо не будет один. Ёнъи подозрительно смотрит. Кажется, она что-то понимает, но до того, как она считывает Шиына изнутри, он прощается и уходит. Шиына нельзя обвинить в трусости, но у всего есть предел. Оказавшись на улице, он вдыхает, и только сейчас понимает, что не дышал почти минуту, пока сбегал вниз по лестнице. Пока сбегал от Сухо и от собственной боли. Это эгоизм. Абсолютный, чёрный, мерзкий эгоизм, и Шиын ненавидит себя всё сильнее, пока медленно плетётся прочь. Но он не выдерживает. Он смотрит на Сухо и видит олицетворение собственных грехов. Такое трудно выдержать. Сухо ещё не скоро позволят пользоваться телефоном, поэтому он не сможет завалить Шиына сообщениями и звонками. Потом, конечно, с этим придётся что-то сделать. Но сейчас Шиын впивается ногтями в ладони, фокусируясь на пронизывающей боли, и сбегает. ●●● – Почему ты не у своего друга? – спрашивает Джун Тэ, когда они сидят на ступеньках перед спортивной площадкой и наблюдают, как баскетбольная команда Ынчжана носится по полю. Шиын притворяется, что решает упражнения по химии, разложив по ступенькам конспекты и таблицы, но, на самом деле, у него болят виски, и он не понимает даже собственный почерк, не то что одношаговые схемы превращения биополимеров. Хёнтак обводит мячом соперника, проходит под корзину и забивает мяч каким-то удивительным образом, противоречащим законам ньютоновской физики. Он оборачивается, радостно вскидывает руки и машет Джун Тэ. Джун Тэ моментально машет в ответ. У него нежная улыбка. Хёнтак на полном серьёзе пытался затащить Джун Тэ в официальный состав баскетбольной команды. Джун Тэ был в ужасе. Они играли вдвоём почти каждый вечер, и Хёнтак клялся, что Джун Тэ играет даже лучше, чем Баку, и попадает мячом в корзину целых три раза из десяти. Баку же клялся, что, когда они играют втроём, и Джун Тэ попадает в руки мяч, то Хёнтак хватает Баку и держит мёртвой хваткой, чтобы не мешал. – У него физиотерапия. – отвечает Шиын, стараясь не дать себе сжать бумажный стаканчик из-под кофе всмятку. Он представляет, что стаканчик – это его несчастное сердце. Или шея Сондже. – Разве тебе нельзя быть с ним на физиотерапии? – Я буду только мешать. – Шиыну стыдно. Он не может смотреть в глаза даже собственному отражению, не то что Джун Тэ. – Наверное, ему грустно одному. Шиын отказывается на это отвечать. ●●● Через три дня, когда Шиын чувствует себя всё хуже, как будто медленно и неумолимо тонет в нефтяном болоте, ему приходит сообщение. Сухо отправляет селфи, на котором подмигивает и улыбается, за его спиной – расфокус солнечного неба и размытые кружочки зелёных листьев. На фотографии небо совершенно белое, а Сухо – бесконечно красивый. "я всё ещё живой, если тебе интересно" Шиын забывает, что только что делал, он останавливается на середине решения дифференциального уравнения, и хоть убей – не помнит, как оно решается дальше и как вообще решалось всё это время. В лёгких нет воздуха, только песок остановившегося времени. Сухо выглядит хорошо, насколько может хорошо выглядеть человек, вышедший из комы меньше месяца назад. Шиын пялится на фото минуты три, и только потом до него доходит, что он не удалил все те длинные сообщения, которые писал целый год. О том, что ему не хватает Сухо. О том, что он не может спать. "а пока я не сплю, я жду, когда проснёшься ты" И последнее. "Сегодня я окончательно проебался. Ты учил меня убегать. Насилие привело только к тому, что я тебя потерял. Я должен был больше никогда не драться. Прости. Я опять это сделал. Мы устроили драку между школой и Союзом. Это было глупо и страшно. Я купил кастет. Сухо, я, кажется, становлюсь ужасным человеком. Мне кажется, я творю жестокие вещи. Но каждый раз, когда я хочу остановиться, я вспоминаю, что те мудаки сделали с тобой. И тогда я не могу остановить злость. Это иррационально. Я ничего не могу исправить, я не могу тебя спасти. Я, кажется, падаю всё ниже и ниже. Я очень хочу только чтобы ты был рядом. Наверное, это всё, чего я хочу" Шиын прячет лицо в ладони. Сухо прочитал это? Это же звучит, как признание. Как позорное признание в том, что Шиын не умеет хранить дружбу. А ещё – это лицемерие. Он хотел, чтобы Сухо был рядом, но сам сбежал. Он убедил себя, что так будет правильнее. Что так лучше для них обоих. Каждая секунда, что он смотрел на сломанное тело Сухо, была напоминанием о том, что это вина Шиына. Что Сухо пострадал из-за него и за него. Что это – навсегда, и от этого нельзя избавиться. Это нельзя отменить или исправить. С этим можно только дальше жить. Шиын уверен, что он не сможет. "ты приедешь?" – Сухо не из тех, кто будет стесняться или побоится писать первым. Конечно, он спрашивает напрямую. Шиын прячет телефон под тетрадку. И молча таращится на то, как сквозь тонкие страницы просвечивает белым светом прямоугольный экран. Экран загорается ещё семь раза. Шиын сдаётся и читает сообщения. "я серьёзно умираю от скуки" "ко мне привели какого-то логопеда" "я ему сказал что у меня ахуительная дикция" "он попросил не выражаться матом" "и какой он после этого логопед" "еда тут убийственная" "ладно Шиына-а учись хорошо и не прогуливай школу" Больше Сухо ничего не пишет. Шиын думает, что ему следовало бы ответить. Но за спиной, фантомом и призраком, мерещится звук открываемой банки с ягодной газировкой. ●●● Сухо – единственный человек, для которого Шиын готовил. Он даже себе покупал полуфабрикаты. У него что-то тянет в сердце, пока он перемешивает лапшу. Это не суп из водорослей на день рождения, но, всё равно – колючее напоминание. Он принял для себя твёрдое решение. Твёрдое и абсолютно трусливое. Но на большее он просто не способен, слишком много всего случилось и ещё может случиться. Термосумка большая и громоздкая, и она цепляется за турникеты и поручни, как будто стремится не пустить Шиына дальше. Но он упорно втискиваться в автобус и едет, тупо разглядывая пейзажи за окном. Розовой травы становится всё больше в промежутках между застроенными частями провинций. Корпус больницы всё такой же белый и похож на надгробие. Шиын знает, в какие часы Сухо навещает бабушка, поэтому поджидает её у входа в больницу. Он предпочёл бы не находиться так близко, но боится её упустить. Воздух вокруг больницы пахнет вишней и фенолом. Шиын машинально пытается вычислить окно палаты, где Сухо сейчас, наверное, спит, или пытается растягивать руками резиновые ленты, ругаясь сквозь зубы. Бабушка показывается из-за поворота и медленно приближается по выложенной белым гравием дорожке, и Шиын поспешно встаёт с заборчика, на котором сидел. Он кланяется ей и молча протягивает термосумку. – Шиын, здравствуй, ты пришёл навестить Сухо? – она улыбается. Шиын чувствует себя самым ужасным человеком во всём подлунном мире. – Не могу, мне нужно в хагвон. Передайте это ему, пожалуйста. Наверное, ему уже можно есть не больничную еду. Она принимает сумку, не открывая, и её улыбка немного меркнет. – Ты много учишься, Шиын. Ты молодец. Но он был бы рад тебя видеть, хорошо? Он очень скучает. – Я постараюсь. – давится Шиын и поспешно уходит. Окна больницы смотрят ему в спину, как снайперские винтовки, и он сдерживается, чтобы не бежать. ●●● Когда он возвращается в Ёндынпхо, и в полутёмной съёмной квартире ставит на ноутбуке лекцию по химии, телефон опять вибрирует. Шиын боится и надеется, что это Сухо. Его селфи в больничной рубашке на фоне зелёных листьев он сохранил в галерею, просто для того, чтобы фотографии живого Сухо прошлым летом больше не были последними. Он думает, что это Ёнъи, наконец, решила возобновить общение после года тишины. Но номер незнакомый. Шиын моментально понимает, кто это. "не опаздывай :)" и короткий адрес на окраине Ёндынпхо. Шиын выдыхает. Лекция на фоне продолжается, седеющий мужчина говорит: - ...свечения минералов в ультрафиолетовых лучах. Причины люминесценции следующие: при попадании фотона на атомы кристаллической решетки его энергия передается им..." Экран телефона загорается ещё раз, и Шиын хочет разбить телефон. Сондже присылает фотографию – немного размытую, но исключительно информативную. Корпус больницы, зелёные тисы и Шиын на перилах с термосумкой у ног. Сондже не пытался прятаться, на фото Шиын прямо по центру и ярко выделяется синей рубашкой. Шиын почти видит, как Сондже довольно улыбается, зажимая между зубами сигарету прямо под знаком "на территории курение строго запрещено" и делает фото, долго настраивая экспозицию и выдержку. Он даже не завалил горизонт. Шиын берёт со спинки стула серую толстовку. Выдвигает ящик стола – там остро-заточенные карандаши, механические ручки, двусторонний скотч, стикеры, упаковки снотворного и металлический кастет. ●●● По адресу обнаруживается городская библиотека. В Ёндынпхо библиотека – не самое посещаемое место, и вокруг совсем темно, даже нет машин, которые бы осветили фарами стены домов. На строительном подъёмнике одинокий сотрудник городских служб в светоотражающем жилете и сварочной маске чинит фонарь. Шиын останавливается и долго наблюдает, как золотые искры сварки разлетаются маленькими взрывами. Потом поднимается по ступеням ко входу, но ночью библиотека, конечно, закрыта. Он дёргает ручку двери, и только потом соображает спуститься и обойти здание. За библиотекой – небольшое пространство до забора с аккуратными спиралями тропинок и круглыми остриженными кустами. Шиын проходит в самый конец, чувствуя себя Алисой в мрачной Стране Чудес, и выходит к забору, потому что там виднеется бледный электрический свет и пахнет сигаретами. Электрический свет лучами пробивается сквозь деревянные стены беседки, похожей на птичью клетку. Вертикальные рейки скрывают внутренности беседки от посторонних глаз, а у самого входа – растут в сухой траве три первые хризантемы, напоминающие, что скоро октябрь. – Доброй ночи, Ён Шиын. Шиын заходит в беседку, и ему не нравится схожесть её с птичьей клеткой. Но он сжимает в кармане кастет и садится на деревянную лавочку, держа спину идеально ровно, потому что из такой позиции легче атаковать. Чан Хи – у него незапоминающиеся, почти модельные черты лица и такой же безликий серый костюм – кладёт сигарету на край хрустальной пепельницы посередине деревянного круглого стола. Хрусталь в деревянной плесневеющей беседке ощущается инородно, как и сам Чан Хи в шёлковом костюме и дорогих очках. Шиын борется с глупой мыслью, что хрустальную пепельницу Чан Хи принёс с собой. В кармане пиджака. Потом он стряхнёт с неё пепел, протрёт салфеткой, положит в карман и унесёт обратно. – Хотелось посмотреть на тебя лично. – улыбается Чан Хи, и словно не замечает, что Шиын не стал ему кланяться. – Ты не очень похож на то, что мне описывали. Ты, действительно, устроил ту нелепую драку стенка на стенку? Шиын молчит, а Чан Хи не ждёт ответа, и тишина затягивается. Чан Хи снова курит и смотрит в телефон. Шиын всё больше убеждается в том, что чего-то не понимает. В конечном счёте, им нужен не он, Чан Хи едва смотрит на него. Промежуточный этап. Так для чего же он им? – В каком-то смысле. – всё таки отвечает Шиын, просто чтобы сдвинуться с мёртвой точки. – Что вам нужно? – Твоё посильное содействие. – отвечает Чан Хи, но у него скучающий тон. – Ничего особенного, никаких драк или воровства драгоценностей. Ты будешь работать на меня. Согласен? Как будто у Шиына есть выбор. Он не отвечает, пытаясь хоть что-то понять по Чан Хи, но тот как будто совершенно голый. У него чистые ногти и аккуратно выглаженная рубашка, блестящая классическая обувь и здоровая кожа. Всё вместе – пустота, отсутствие личности. У Сондже были шрамы на лице и руках, и Шиын знал, что тот бьёт сразу и почти не целясь. Что его не обойти в быстроте, силе или жестокости, только выносливостью. У Чхве Хёмана были искусанные заусенцы и мятая одежда, и Шиын знал, что тот не контролирует агрессию, нервничает и быстро выходит из себя. Уён – это самодовольная улыбка, дорогие спортивные костюмы и следы табака на пальцах – он курил так же много, как тренировался, и от него можно было только бежать, потому что он равнодушно-безжалостный, но без собственной выгоды ничего делать не станет. Шиын смотрит на Чан Хи и не может даже понять, как сильно тот бьёт. Он может не драться совсем, а может убивать ударом ножа. – Почему я? – спрашивает, не рассчитывая на ответ. Но надеется понять психологический подтекст по реакции. – Не спрашивай, тебе это не нужно. Знаешь спортивный комплекс в Йонсангу? Это на той стороне реки. Не важно, найдёшь. На нижнем этаже – тренажёрный зал. Ты будешь там убираться, когда я позвоню. Можешь сохранить мой номер. Шиын чувствует, как вибрирует в кармане телефон, когда Чан Хи звонит ему и сразу сбрасывает. – Есть несколько правил, Ён Шиын. Запомни. Ты не должен связываться с полицией. Это ни к чему хорошему не приведёт. Знаешь, как бывает, от полиции и до больницы недалеко. А некоторым людям от больницы до крематория тоже, считай, один шаг. Шиын сжимает в кармане кастет. Когда он пришёл к Бэк Джину и потребовал оставить в покое Сухо, он не боялся. Он знал, что Бэк Джин может его послушать. Чан Хи слушать не будет. – Второе. Не пытайся сбежать. Логическая цепочка та же. Третье. Приходи в ту же ночь, как получишь звонок. На звонок можешь не отвечать, по другим поводам я звонить не буду. Всё. Можешь идти. Шиын встаёт с места, чувствуя налипшие на одежду чешуйки сухой краски, а в голове – абсолютный бардак. Очевидно, что всё не так просто с тренажёрным залом, и после первого же звонка Шиын в этом убедится. Он пытается придумать, что он может против нового отморозка, но Чан Хи – не школьник-хулиган и даже не школьник-олимпиадник. – Приятно было познакомится. Шиын не согласен. Он выходит и, только оказавшись под брызжущим сваркой фонарём, глубоко вдыхает, тут же захлёбываясь воздухом. Минуту он задыхается, пытаясь найти опору, и надеется, что Чан Хи не видит. ●●● – Шиын, почему ты ещё здесь? На этот раз, Баку. Он мокрый и взлохмаченный после тренировки, и падает на ступеньки рядом с ним. Хёнтак учит Джун Тэ забивать слэм-данк. Джун Тэ носится по полю, теряя мяч, а Хёнтак орёт, что у него всё лучше получается, и вообще он уже почти мастер спорта. Шиын подумал бы, что Хёнтак издевается, если бы не видел, сколько тепла в одном его взгляде на то, как Джун Тэ подпрыгивает, забивая мяч в корзину. – Что? – Почему ты сидишь здесь и залипаешь на спортсменов, как безответно влюблённая черлидерша? Шиын отводит глаза. – Скоро пойду домой. – Вот именно. Почему не идёшь в больницу? Держу пари, Сухо тебя ждёт. Шиын незаметно вздыхает и смотрит на Баку. Да что он знает? Потом он себя одёргивает. Если кто чего и знает, то это Баку. Шиын понял это на похоронах Бэк Джина. Или даже раньше, когда впервые встретился с главой Союза в его похожем на тюремную камеру кабинете. "Если увижу кого-то у палаты Сухо – убью" "Не подходи к Хумину" Тогда Шиын понял, что они с Бэк Джином вскрыли и показали друг другу кровавые раны. – Я там не нужен. – Ты в курсе, что это глупо? – Да. – врать было бы бессмысленно. – Я вот чего не пойму. Ты до сих пор считаешь, что виноват? – Баку почти смешной, когда пытается говорить о серьёзных вещах, но Шиын не уверен, что вообще ещё способен смеяться. – Это так и есть. Я виноват. Это не подозрение или неоднозначная мысль. Это исключительная истина, как уравнение Эйлера. Шиын может только попытаться простить себя за случившееся, но он не может отрицать свою вину. – А по моему, ты себя жалеешь. Или думаешь, что так защищаешь его. Хотя, скорее, самого себя. Есть вещи, от которых нельзя защитить, а есть такие, от которых защищать не нужно. – Это какие, например? – поднимает бровь Шиын. – Любовь. Например. – многозначительно отвечает Хумин и смотрит в упор. Это пугает. Хумин смотрит ему в глаза и даже не ждёт, что Шиын будет смотреть в ответ. – Ты в курсе, что ему намного хуже, чем тебе? Ты на него смотришь, а он так живёт. И знает, что ты не можешь на него смотреть. Каково ему, не думал? Как считаешь, ему в одиночку с этим справляться нормально? – Я не... Я не знаю. – Шиын всё таки смотрит Баку в глаза. Понимает ли Хумин самое главное? Шиын уверен, что Баку понимает чувство вины, но понимает ли он то, что Шиын сам не до конца понимает? – Прекрати строить из себя невесть что. Я бы ещё понял, если бы ты вычеркнул его из жизни – заметь, только за то, что он не может ходить, а это пиздецки больно для него, – но ты же с каждым днём сам как будто всё ближе к могиле. Ты не спишь и не ешь, так что я не понимаю, чего ты хочешь кому доказать этим своим обетом молчания. Шиын не сводит с Баку взгляд. Заметь, только за то, что он не может ходить, а это пиздецки больно для него – Шиын так это в своей голове не формулировал. На него обрушивается осознание, что он ни разу не думал с такой точки зрения. Если Сухо его не винит, то как это выглядит? Как будто Шиын не приходит только потому, что Сухо больше не может драться за пятерых? Баку со всей силы хлопает его по плечу, так что Шиын чуть не заваливается на ступеньки, забыв о самозащите. Он молча таращится на то, как Баку выпивает бутылку воды, а потом брызгает себе на лицо. Он ведёт себя как обычно, но во взгляде – надрыв, который Шиын не понимает, но, каким-то незнакомым медицине и физике чувством – ощущает. – Знаешь, это, конечно, совсем другое, и я не то, чтобы сравниваю, но если бы я узнал, что На Бэк Джин прячется в Мексике и на самом деле живой, то я собрал бы вещи и хоть пешком бы туда пошёл. – Поплыл. – зачем-то поправляет Шиын. – В Мексику пешком ты не дойдёшь. – Ну, значит, поплыл бы. – отмахивается Баку. – Наверное, мы бы опять подрались. Но это лучше, чем ничего. Я теперь всё время думаю, как много я ему не сказал, и всё такое. Шиын вдруг замечает, что у Хумина мешки под глазами и обветренные губы. Как будто он мало спит и много нервничает. – А тебе даже плыть никуда не надо. Баку больше ничего не говорит. С начала года он живёт один, его отец переехал в Дэчон к родственникам, и Шиын может списать нездоровый внешний вид друга на то, что он теперь сам по себе и, скорее всего, ест полуфабрикаты, бодрствует ночами и постоянно тренируется, загоняя себя нагрузками. Но, почему-то, Шиын не уверен, что дело только в этом. Хёнтак зовёт с поля, Хумин расплывается в привычной улыбке, которая почти отвлекает внимание от мешков под глазами, и встаёт. Когда он уходит, Шиын достаёт из кармана телефон. "ты ненормальный??" "он говорит что ты учишься и это правильно, но ты что идиот" "зачем тебе учиться если ты такой идиот" "тебе уже ничего не поможет" "каждый раз когда я прихожу я вижу что он надеялся что это ты" "ты серьёзно не хочешь узнать как он??" Шиын прячет телефон в карман и встаёт со ступенек. Закатное оранжевое солнце липнет к стенам школьного корпуса, к заборам вокруг спортивной площадки, высвечивает баскетбольные сетки. Шиын согласен, что он идиот. И что ему уже ничего не поможет. Разговор с Баку кладёт в сердце новое чувство – это одно из тех чувств, к которым Шиын не привык, и не умеет справляться. И он почти готов послать к чертям Сондже с его новым хобби ввиде прогулок возле больницы Каннама, в конце-концов, Шиын ведь пока не сделал ничего провокационного, им незачем его пугать, и он может хотя бы раз навестить Сухо, это же не что-то предосудительное... Когда он листает расписание автобусов до Каннама, экран сменяется на входящий телефонный звонок. ●●● Спортивный комплекс в темноте выглядит, как уснувшее металлическое чудовище. Он недостроен, и сверху торчат рёбра балок и перекрытий, а со стен свисает брезентовая плёнка и колышется на ветру. Шиын чувствует исходящую из этого места опасность, но не даёт себе времени на детские страхи, вместо этого находит боковой вход с треугольным навесом и плакатом справа от двери. На плакате выцветшие фигуры борцов и надпись: "Если каждый день ты не одержишь одну маленькую победу – то у тебя никогда не будет большого триумфа" Шиын думает, что его жизнь превратилась в череду маленьких поражений, которые грозят в конце стать только большой катастрофой. Но он всегда умел держать удар, даже если их много и они сыпятся один за другим, оставляя трещины в рёбрах и галактики синяков. Шиын умеет держать удар. Просто нужно выждать время. Он спускается по лестнице, она узкая и вызывает клаустрофобию, а по бокам – голый кирпич. Ещё до того, как Шиын открывает дверь в помещение тренажёрного зала, он понимает, что по назначению тот не используется. И, вообще, вряд ли имеет какое-то отношение к спорту. Внутри – темно, и он светит себе фонариком телефона, обводя пятном света стены справа и слева от двери, пока не находит выключатель. Секунда – и Шиын понимает, что маленькие поражения обретают размах, а сила ударов увеличивается в геометрической прогрессии. В свете одинокой лампочки, которая свисает на шнуре провода с потолка, – такие же кирпичные стены, и тут, действительно, есть десяток тренажёров, но они сдвинуты к стенам. На металлических поверхностях – багровые следы. Шиын с первого взгляда понимает, что это – кровь, преимущественно, артериальная, ещё не высохшая, появившаяся, примерно, два или три часа назад. Точнее рассчитать он не может, но, очевидно, здесь кого-то избили в этот вечер, не раньше. Он проходит внутрь, чувствуя удушливый запах пыли, которую копят кирпичные стены, запах металла, табака и дыма. Значит, Чан Хи хочет, чтобы Шиын зачищал места преступлений. В криминальном мире на подобных делах неплохо зарабатывают. Он же не получит ни доллара. Впрочем, в каком-то извращённом смысле, ему платят днями дорогой ему жизни. Шиын, стараясь не дышать, достаёт из рюкзака носовой платок, который носит по привычке со средней школы, когда ему часто приходилось смывать с собственного лица кровь. Он повязывает платок на лицо, защищая дыхательные пути. На платке – вышивка ввиде медвежонка, и Шиын с истерическим смехом думает, что похож на идиота, потому что на пальцах у него, на всякий случай, кастет. Он прикрывает дверь, аккуратно ставит рюкзак у входа, стараясь не запачкать его пылью. Проходит вглубь помещения и находит дверь в подсобку. Она открывается с тихим скрипом, внутри – пластиковые канистры с хлоркой, дезинфицирующим раствором и отбеливателем, грязные швабры, рулоны мусорных пакетов, упаковки тряпок для мытья посуды и резиновых перчаток, сдутые баскетбольные мячи и корзина с бейсбольными битами. На битах – те же багровые следы. Шиын открывает упаковку и надевает резиновые перчатки жизнерадостного оранжевого цвета. Вытаскивает биты и раскладывает на полу в ровный аккуратный ряд. В подсобке есть раковина – белую керамику совсем не видно за разводами краски, грязи и засохшей пыли. Шиын засовывает в раковину пластиковое ведро и смотрит, как набирается вода с оттенком канализационной ржавчины. Он абстрагируется. Настолько, насколько может. В висках шумит, но он блокирует отвращение, безысходность и ужас, которые когтями касаются сердца. Он не хочет позволить себе себя жалеть, это деструктивно, но это чувство всё же подкрадывается и сворачивается змеиным клубком в душе, и Шиын позволяет ему существовать. Пусть он лучше жалеет себя, чем избивает людей. Возможно, эта тактика даст положительный результат в конечном счёте. Он пока не знает, каким образом, но он разберётся. Одна часть отбеливателя на девять частей воды. Он тщательно перемешивает раствор, почти не чувствуя химического запаха. Тряпкой протирает каждую биту – тщательно, вдумчиво, не пропуская пятен. Шваброй отмывает пол, ещё одной тряпкой – поверхности тренажёров. Ждёт двадцать минут, стоя посреди помещения, не пытаясь найти место, куда сесть, хотя спина и ноги начинают болеть от неподвижности. Он ждёт, потом смывает раствор водой. Больше всего на свете он хочет вернуться домой, лечь спать и забыть этот вечер, но проходит тряпкой по всем поверхностям второй раз – теперь, хлоркой. Затем, когда волосы липнут к лицу, а платок всё сильнее душит, Шиын собирает тряпки, насадку швабры, стягивает с зудящих рук перчатки, и складывает в два слоя мусорных пакетов. Крепко завязывает. Чувство, как будто он только что вырыл себе могилу. Осталось только в неё шагнуть. Он надевает на плечи рюкзак и прячет в карман платок, впитавший запах отбеливателя. Берёт пакет, выключает свет, и выходит на улицу. .