Альбатрос

как потерянный паспорт по пьяни, или путник в сонной лощине

может, если потерянным быть, лишь описание горькой судьбы

не теряй меня больше, как раньше, чтобы у нас хотя бы были бы мы

. Примерно восемь или девять часов своей жизни Шиын никогда не вспомнит. Только обрывками, сквозь воспалённое сознание, и то он не будет потом уверен, что часть из этих оборванных минут не были галлюцинациями. В зал спускаются люди, они стучат подошвами и шипят рациями, и Чан Хи что-то говорит участливым и обеспокоенным тоном. Его перекрывает хриплый голос Сухо, который сбивчиво пытается объяснить, что нужны синие лампы как в детективных фильмах, но сначала – нужны врачи. Очень нужны врачи, пожалуйста, он теряет сознание, или, кажется, уже потерял. Белоснежные альбатросы бьются о скалы и падают в море двукрылыми обрывками. Шиын что-то пытается говорить – наверное, на выдуманном языке, которому обещал научить Сухо, но так и не научил. Поэтому Сухо не понимает и даже не слышит, и говорит всё громче и испуганнее, а его руки на плечах сжимаются судорожно и отчаянно. Шиын это чувствует. Его кладут на что-то твёрдое, и потолочная лампа светит прямо в лицо, уплывает за горизонт, как уставшее пьяное солнце, и становится темно и шумно. Какие-то чужие руки касаются висков, потом в глаза светят золотистым фонариком, обжигая сетчатку. Потом становится холодно, потом – опять тихо. Машина подскакивает на неровной дороге, а ладонь мягко и судорожно кто-то сжимает, очень долго, всё то время, что машину трясёт. Шиын ничего не видит, но откуда-то знает, что это не та же рука, что светила фонариком. Он знает эти прикосновения – Сухо так же касался его губ и его шрама. Что-то меняется, машина перестаёт трястись, потом мир снова теряет равновесие – его куда-то несут, – потом становится слишком светло, стерильно-бело, как в пустыне, потом лица касается что-то термопластичное, потом незнакомый голос начинает обратный отчёт от десяти. Что-то меняется, но тонкие пальцы на безвольной руке остаются всё время – или это только остаточное ощущение прикосновения? – пока обратный отчёт не доходит до "четыре" и мысли не становятся невосполнимым пробелом. ●●● – Ангелы живут в Эмпиреях, так что они, вероятно, очень сильные сущности, и человеку невозможно с ними тягаться. Они живут в небе, наполненном огнём, такая среда создаёт монстров. – Всё это только апокрифы и религиозные домыслы. Ангелов, может быть, и не существует. Как и всей ангельской иерархии. Всё это вроде художественного вымысла, на основе официальных книг. И Эмпиреи – тоже фантастика. Да и официальные книги никто, в действительности, подтвердить не может. – Конечно. Все рассуждения с поправкой на это. Если бы. Если бы Эмпиреи существовали, и в них существовали бы ангелы, то они были бы сильными сущностями. – Тогда какой смысл об этом рассуждать? – Никакого, в общем-то. Посмотри результаты МРТ и энцефалограммы. – Новообразований и судорожного состояния нет, но сатурация всё ещё падает. – Шиын-а, я никому не позволю калечить тебя. Понял? – Что? – Я буду тебя защищать. До самой смерти, если понадобится. – Почему? – Серьёзно, ты не понимаешь? – Нет. Объясни. – Раз не понимаешь, значит, и не надо. – Ты меня, конечно, не слышишь, они сказали, что у тебя сотрясение тяжёлой степени и риск отёка мозга, говорят о какой-то сатурации – ты бы, конечно, всё понял, а я не понимаю, и мне, если честно, просто страшно. Ты не слышишь, а если слышишь, то, наверное, потом не вспомнишь. Я от тебя не уйду, я буду тут с тобой сидеть, пока ты не проснёшься. Хотя я никак не могу сейчас помочь, это бесит. Я хотел тебя защитить. Всё время хочу тебя защищать, так уж вышло. Я долго не мог понять, почему, да я и не пытался разобраться, просто хотел и знал, что так надо. А недавно задумался. Это странное чувство, Шиын-а. Очень странное, если честно, и я не знаю даже, как объяснить его словами, но я долго думал, так что, вроде бы, придумал, как объяснить. Не люблю метафоры – я говорил – но тут без метафор не разобраться. Я много месяцев разбирался. Придумал даже метафору. Как будто снимаешь одежду и надеваешь новую, только эта одежда – это ты. Самого себя снимаешь и выкидываешь. И заново надеваешь. Чувствуешь одновременно ужас и какой-то приятный трепет, трепет даже несмотря на ужас, потому что подсознательно, откуда-то изнутри знаешь, что это правильное, что это твоё и, как бы не было больно и страшно, а ты стал честнее и лучше понял себя. Как будто впервые увидел себя настоящего и смотришь себе в глаза. Я понял себя. И всё это, конечно, связано с тобой. До тебя я не понимал. И сначала я испугался. Но, когда ты проснёшься, я тебе всё по-честному объясню. Только ты проснись скорее... ●●● Когда перед глазами фокусируется белая стена с криво повешенной посередине посредственной картиной в ещё более посредственной деревянной раме, Шиын первым делом думает, что он тоже лежал в коме полтора года. Тело онемевшее и тяжёлое, а картина на стене раздваивается вместе со стеной. На картине – бежевое море и бежевый пляж, усыпанный одинаковыми ракушками. Одна ракушка ближе всего и перекрывает половину моря и неба, и ракушка тоже бежевая. На ней аккуратными масляными мазками прорисованы белоснежные блики солнца. Картина выглядит так, как будто на ней запечатлён последний день перед апокалипсисом. Шиын не знает, почему ему так кажется. Он отводит взгляд, и видит пластиковый пустой подоконник. В стене рядом с подоконником трещина, аккуратно замазанная штукатуркой, по цвету она светлее чем стена. Шиын понимает, что сейчас он в больничной палате. Восстанавливать причинно-следственные связи тяжело, но приятно, как будто мозг начинает работать заново. Простые вещи радуют больше обычного, и Шиын доволен уже тем, что вернулось зрение. Он почти не помнит, как оказался в больнице, и то ли это антероградная амнезия, то ли просто потеря сознания. Шиын не любит самодиагностику, поэтому не спешит с выводами. Голова туго перевязана марлевыми бинтами, и на затылке ощущается тупая пульсирующая боль. В памяти восстанавливается момент, когда Чан Хи ударил его деревянной битой. Потом Шиын смотрит в другую сторону, и, наконец, вспоминает, где он был и что делал до потери сознания, до деревянной биты и амнезии. У Сухо почерневший синяк под глазом и опухла скула. Справа на губе – красная ссадина, стекающая гематомой на подбородок. Очевидно, что он не ходил в травмпункт. Кажется, он сидел много часов на стуле возле кровати. Шиын самоуверенно пытается сесть, чтобы разбудить Сухо и заставить его идти к врачам проверяться на предмет внутренних кровотечений, но получается только подтянуться на подушках, заняв более-менее вертикальное положение, он громко выдыхает, неприятно удивлённый непослушностью тела, и Сухо тут же открывает глаза. Когда мир перестаёт двоиться и съезжать в сторону, Сухо оказывается совсем рядом, шуршит курткой и держит руку на плече. В вороте футболки видно ключицы, а в тени под ними – расплывающиеся по коже синяки. Сквозь тонкую ткань больничной пижамы Шиын отчётливо ощущает его руку, и забывает, что хотел сказать. Сначала у Сухо сведены брови, потом, пробежав встревоженным взглядом по лицу Шиына и повязке, он расслабляется, и появляется ямочка на щеке. Эта ямочка на избитом лице – как солнечный блик. – Тебе надо идти к врачам. – сообщает Шиын, потому что Сухо молчит. – На этот твой столбняк проверяться? – нервно усмехается Сухо. – На переломы в рёбрах. – хладнокровно говорит Шиын. Голос хриплый, а говорить тяжело, и только теперь Шиын чувствует боль в горле, как будто ему поцарапали связки, и вспоминает, как его чуть не задушил Сондже. Сухо медленно, как будто боится перестать касаться Шиына, как будто если убрать руку с плеча – то Шиын исчезнет, – садится обратно и подтягивает стул ближе к кровати. – Я ж спортсмен. Бывший. – пожимает плечами он. – Я сам знаю, что у меня где сломано. Шиын, видимо, выразительно меняется в лице, потому что Сухо поспешно говорит: – У меня ничего не сломано. Я в порядке. Ты-то как? – он с опаской протягивает руку и тычет Шиыну в лицо сложенными в знак мира пальцами. – Сколько пальцев? – Два. – Шиын мягко убирает его руку от лица. – У меня было сотрясение? – Да. Ты несколько часов был в отключке. Тебе какую-то капельницу поставили. Говорили об операции, но ещё говорили, что, может, обойдётся, если нет внутричерепных гематом... Я не очень понимал. Но боялся уйти. В коридоре сидел. Меня пытались выгнать... Сухо подаётся ближе и кладёт руки на кровать, чуть склоняя голову. Утренний свет из окна сиреневой полосой ложится на опухшее веко и воспалённую скулу, но у Сухо спокойное выражение лица и золотистое тепло в тёмных глазах. Взгляд кажется уставшим, сонным и бархатным. Шиын смотрит, не отрываясь. – Но я сказал медсестре, что ты мой единственный сын. – опуская подбородок на руки, говорит Сухо. Шиын приподнимает брови. – Она мне не поверила. Это потому что мы с тобой совсем не похожи. – Сухо проводит рукой вокруг своего лица, а потом касается указательным пальцем щеки Шиына. Шиын пытается увернуться, и Сухо снова тычет его пальцем в щёку, глупо улыбаясь. Шиын щурится и опять пытается отвернуться. Не очень, впрочем, старательно. – Твоим родителям позвонили, но они не в Корее. Наверное, поэтому мне разрешили, всё таки, остаться. – Что с Чан Хи? – Ты вовремя вызвал полицию. Они приехали, когда Чан Хи ещё не ушёл, и успели его перехватить. Вроде, как свидетеля. Он пытался доказать, что нашёл нас избитыми. Копы ему, кажется, верили, или не хотели разбираться и связываться, но я устроил... скажем, я устроил истерику, я кричал, чтобы они проверили там всё и сняли отпечатки с моей куртки и с его одежды, в общем, приехали криминалисты, и светили своей лампой, но потом приехала скорая, и я поехал с тобой. Не знаю, чем всё кончилось. Но я это сделал. Сухо улыбается, потом дотягивается до прикроватной тумбочки и наливает воду в стеклянный стакан. Протянув его Шиыну, он снова кладёт голову на сложенные руки. В палате две кровати, заправленные чистым светлым бельём, между ними в стену встроен ламповый радиоприёмник, какие вешали в квартирах ещё в шестидесятых годах. Сухо задумчиво крутит колёсико громкости, но приёмник издаёт помехи и шипит. – Я намешал люминол и вылил на него во время драки. Я подумал, что так будет надёжнее. Что я сам это сделаю. И буду точно знать, что получилось. Чан Хи успел смыть кровь с себя и, пока я был без сознания – он, надо признать, отлично дерётся – с меня тоже. Предусмотрительный мудак. Всё убрал. Сухо скручивает громкость на минимум, приёмник перестаёт шипеть и замолкает. Сухо продолжает: – Но, когда копы светили лампами, на нём были белые следы – на руках и одежде. Так что, раз они увидели следы крови и его отпечатки, то, думаю, он уже не отмажется. – Ты запер меня в квартире. Сухо вздыхает. Почти незаметно. Он не перестаёт смотреть в глаза, и, как будто, хочет что-то сказать. – Сухо-йа, зачем ты опять это сделал? А если бы... Слова битым стеклом застревают в горле, и Шиын крепко сжимает зубы. Между зубами, как будто, тоже стекло. Он не может договорить, и только не разрывает зрительный контакт. – Я знаю. И знал, что ты на меня разозлишься. – Я не злюсь. Я испугался. Испугался за тебя. – Я тоже. За тебя. – не говорит, а почти выдыхает Сухо, прикрывая глаза. – Когда он ударил тебя. Я ужасно испугался, что он тебя убил... – у Сухо ломается голос. – В этом ведь и дело. Я рисковал только потому, что не хотел, чтобы это всё продолжалось. Ты связался с Союзом, с психопатом, и это могло бы очень плохо кончиться. Так нельзя. – Ты рисковал, а я приехал и ничем не смог помочь. – ощущение, как будто он давится ядом. – Ты придумал эту штуку с люминолом. – возражает Сухо. – Придумал, как посадить Чан Хи. И, наверное, я бы так и лежал без сознания, если бы ты не приехал до того, как этот психопат сбежал. Так что перестань. Не обязательно драться, чтобы быть героем. Ты спасал меня все эти месяцы. А я всего лишь один раз подрался. Шиын хочет сказать, что нельзя, чтобы Сухо снова пострадал, что он не должен был безрассудно лезть головой в метафорическую волчью пасть, и повышать вероятность получения новой черепно-мозговой, что ещё одну его госпитализацию Шиын просто не переживёт – он хочет объяснить всё это, но осознаёт, что это бессмысленно. Что они будут говорить друг другу одно и то же. Они знают, за всю прошедшую осень они, конечно, не могут не знать, что оба пытаются защитить друг друга, и только поэтому они снова в больничной палате, избитые и перемотанные бинтами. И окажутся тут снова, если придётся. Они понимают это, но есть вещи сильнее, чем понимание. Ругаться о том, кто из них в большей степени герой – глупо. И, в конечном счёте, не имеет смысла, как рассуждать об Эмпиреях, которых, возможно, и нет. Шиын выпивает воду. Сухо забирает у него стакан и ставит на тумбочку. У него не дрожат руки, а движения – уверенные и спокойные, и, если бы не заплывшее веко и синяки на ключицах, то он казался бы совсем здоровым. – Наверное, это закончилось. – нерешительно говорит Шиын. – Наверное. – Что теперь? – Ты закончишь школу. – Сухо откидывается на стуле и улыбается. – Поступишь в университет. Будешь учёным. Склонив голову на бок, Шиын смотрит, как по коже Сухо растекается рассвет. – Биохимиком, да? Математиком или физиком, кем захочешь. Премию эту получишь, как её... Нобелевскую. – Математикам не дают Нобелевскую. – Ну, и чёрт с ней тогда. Что, больше премий нет? Да и не в этом дело. – А ты? – Я... я думаю, что пойду в спортивный колледж. Ну и что, что я, как бы, контуженный? – Сухо с грустной усмешкой стучит пальцем по своему виску. – Сам драться я не буду. Всё равно не собирался строить карьеру в ММА. Но могу выучиться на тренера. Детей буду тренировать, а? Научу их не лезть в драку, ценности там всякие им объясню... Ну и основе ударной работы в стойке, конечно, на всякий случай... Шиын представляет, как Сухо бегает по спортзалу, а за ним – орава семилеток, – и они играют в кальмара или в чегичаги, Сухо им поддаётся, а они называют его "Сонсэнним", и невольно улыбается. Губы непривычно болят, но улыбка, кажется, получается достаточно жизнерадостной, потому что Сухо улыбается в ответ, несмотря на красную ссадину. Шиын вдруг понимает, что улыбка Сухо перестала быть разбитой, какой была в день пробуждения. И окончательно убеждается в том, что он зависим от этой улыбки, и это нельзя объяснить химическими процессами или алгоритмом рефлексов. Когда Сухо улыбается, реальность становится терпимее. Прошло много времени, дни стали короче, а ночи – длиннее и пасмурнее, и Шиын только сейчас, кажется, осознаёт, что за это время они с Сухо бесповоротно перестали быть просто друзьями. Пока отцветали хризантемы, они оба нарушали границы, и теперь уже Шиын не был уверен, что Вселенная так уж жестока. То есть, было трудно. Но Сухо сидит возле его кровати, а они оба – живы, и Сухо собирается пойти в колледж, так что, наверное, Шиын больше не хочет быть альбатросом или кем-то ещё. Он вообще не хочет, чтобы этот момент заканчивался. Сухо вдруг воровато оборачивается на дверь в палату, а потом порывисто встаёт, наклоняется и, оказавшись прямо над Шиыном, утонув на секунду в его глазах, мягко и быстро целует в уголок губ. Мир окончательно останавливается, как сломанные кварцевые часы. Шиын замирает, широко раскрыв глаза, и неосознанно подаётся вверх. Он сам касается Сухо губами, и тот, коротко улыбнувшись, быстро целует его по-настоящему. Шиын сжимает простынь, тянется выше, а Сухо ставит колено на кровать, почти залезая на Шиына, но потом отстраняется и придерживает рукой рёбра. – Наверное, – он неловко сгибается, но не перестаёт глупо улыбаться, – ты, как обычно, прав, и мне надо бы зайти к врачу. Ты, я вижу, обратно в обморок не собираешься. Так что я тебя ненадолго оставлю. – Тебе следовало сразу идти к врачу. – строго говорит Шиын, борясь со сбившимся дыханием. – Я бы никуда не делся. – Не учи меня. – погрозив пальцем, говорит Сухо. – Я не мог тебя оставить, а вдруг бы ты... Не знаю. Просто не мог. Я позову к тебе медсестру, скажу, что ты очнулся. ●●● – Я принесла гирлянду. – гордо демонстрируя огромный ворох спутанных проводов с фонариками, заявляет Ёнъи. Гирлянду она держит перед собой, как гигантский электрический репейник. – Не ту же самую, случайно, которую ты в сентябре приносила в мою палату? – подозрительно спрашивает Сухо и поднимает голову. Он ест лапшу из пластикового контейнера – утром его бабушка принесла столько еды, что, казалось, Сухо предстоит жить в больнице как минимум неделю. – Откуда у меня две гирлянды? Я вам не рокфор. – Рокфеллер? – скептически уточняет Шиын. – Рокфор – это сыр. – Вот, а ты переживал! – Ёнъи кидает спутанную гирлянду на подоконник и тычет пальцем в Шиына. – Его по голове битой приложили, а всё равно умничает. Она устраивается на кровати Шиына, скрестив ноги, и обнимает руками подушку. Подушки, простыни, одеяла – в палате всё бледно-бежевое, как картина с ракушками. Так что Шиын не может отделаться от ощущения, что они уже сутки находятся в недоделанном кукольном доме. Утром Сухо умудрился поймать на ламповом приёмнике какую-то радиоволну, которая не слишком шипела помехами, и теперь по радио печальный голос пожилого диктора рассказывал главу из аудиокниги. – "...не стоят одной-единственной человеческой жизни. Рисковать жизнью разрешается только ради жизни. Это придумали не люди. Это продиктовала история, а люди только сделали эту историю. Но там, где общий принцип сталкивается с принципом личным — там кончается жизнь простая и начинается сложная. Такова жизнь..." Начало книги они пропустили, так что Шиын не знал, что это за книга и кто её автор, он понял только, что это не корейская литература, но Сухо хмурил брови и поглядывал на радиоприёмник, как на собеседника, почему-то очень заинтересовавшись историей без начала и конца. – Меня выписывают через два-три дня. – говорит Шиын. – Гирлянда не обязательна. Но спасибо. Благодарно кивнув, он убирает в выдвижной ящик тумбочки книги по математическому анализу и "Курс дифференциального и интегрального исчисления" Фихтенгольца, которым он, откровенно говоря, обрадовался больше, чем гирлянде. Хотя невролог запретил ему читать, но книги в тумбочке дарили своеобразное спокойствие, и Шиын всё таки надеялся, что читать ему скоро разрешат, и он сможет как можно оперативнее вернуться к учёбе. – Я её украла. – сообщает Ёнъи. – Из торгового центра. Когда мы с Сокдэ наряжали ёлку. Он сказал, что без гирлянды будет грустно. Вот я её и стащила. Теперь тебе дарю. – Вдвойне мило! – улыбается Сухо, деловито перемешивая палочками лапшу в контейнере. – С краденой гирляндой тут уже гораздо веселее. Не так весело, как было бы с собаками, но тоже ничего. – Привиредничать не приходится. Только вы её сами распутайте. У меня от этого занятия нервы сдают. – "...презирать мещанскую мудрость..." – продолжает печальный диктор под фоновую музыку странного, ещё более печального мотива. – ...Научить, что любить и плакать от любви не стыдно. Научить, что скептицизм и цинизм в жизни стоят дешево, что это много легче и скучнее, нежели удивляться и радоваться жизни. Научить доверять движениям души своего ближнего. Научить, что..." Отложив еду, Сухо садится на подоконник и пытается распутать гирлянду. Музыка из радиоприёмника приобретает сдержанно-торжественный оттенок и шипит помехами особенно трагично, заглушая диктора. – "...к каждому. Научить, что дело не в том, как на тебя влияют другие, а в том, как ты влияешь на других. И научить их, что один человек ни черта не стоит..." Бледный ноябрьский закат ложится Сухо на плечи, как будто обнимая со спины. Под больничной футболкой не видно перетянутой эластичными бинтами груди, но он двигается немного сковано и иногда морщится, когда боль даёт о себе знать. Прошлым вечером Сухо гордо демонстрировал и бинты, и грудь, а Шиын проклинал себя за то, что больше думает о косых мышцах и о шершавой бледной коже, чем о травме рёбер. Лечащий врач сильно удивился, когда Сухо наотрез отказался принимать обезболивающие. Он искренне и рьяно заверил, что справится без таблеток, и ему хватит прикладывания льда к месту ушиба. После драки с Чан Хи прошёл день, и Сухо, всё таки, остался в больнице, потому что после рентгенографии ему диагностировали трещину в рёбрах. Ему запретили резкие движения и поднимать тяжести, а когда просмотрели медицинскую карту и обнаружили записи о коме, то отправили на целый день по обследованиям и врачам. У Шиына дела шли на улучшение, сотрясение прошло без отёков, гематом и судорог, а рану на затылке не пришлось зашивать, и утром ему сняли повязку с головы и разрешили самостоятельно принять душ и одеться. Ему приходилось носить полосатую больничную пижаму и колючие шерстяные носки, но он не слишком хотел возвращаться в свою квартиру, где не будет Сухо, поэтому не жаловался. Сухо разместили в его же палате, на соседней кровати, и утром Сухо невзначай завалил тумбочку Шиына половиной принесённых пластиковых контейнеров и крафтовых свёртков с домашней едой. К Шиыну никто не приходил, поэтому тумбочка осталась бы пустой. Сухо это, кажется, находил очень печальным. Ещё он находил печальным то, что Шиыну из-за сотрясения запретили смотреть телевизор и читать книги. Шиын подозревал, что поэтому Сухо настроил радиоприёмник, но вслух они об этом не говорили. Вместе с едой бабушка принесла Сухо одежду, и Сухо тут же отдал Шиыну свою толстовку на молнии. Об этом они тоже не говорили, но Шиын понял, что Сухо помнит, как тот замёрз в зале для занятий физиотерапией. Согреваться в одежде Сухо, наверное, однажды станет привычно. Они ничего не знали о том, что происходит снаружи, что с Чан Хи и Союзом, но Сухо сказал, что это хорошо, потому что им нужно отдохнуть от "всего этого бандитизма". Шиын не стал спорить, хотя ему было немного тревожно от неведения и отсутствия информации. Но, во всяком случае, никто не вламывался к ним в палату и не пережимал капельницу, так что можно было рассчитывать, что, по крайней мере пока, всё спокойно. Шиын выкладывает на тумбочку ещё книги из шоппера Ёнъи и садится на кровать Сухо, когда дверь в палату широко открывается и в мгновение становится шумно. – Вы просто два рыцаря, честное слово! – заявляет Баку, заходя первым. Он снова в водолазке под горло и немного взъерошенный. Джун Тэ приносит целлофановый пакет с витаминами в разноцветных упаковках, а Хёнтак – мандарины. Палата становится всё больше похожей на жилое помещение, и от этого всё происходящее меньше напоминает сон. Они сваливают пакеты на кровать и сразу же по очереди обнимают Шиына. Потом Баку крепко жмёт руку Сухо и излишне официозно заявляет: – Ан Сухо, ты – герой. Я это сразу понимал. Это в тебе чувствуется. Героизм. Похлопав Сухо по плечу – у Сухо при этом делается очень благородное и глупое выражение лица – Баку садится рядом с Ёнъи. Джун Тэ и Хёнтак садятся напротив и вежливо с ней здороваются. – Привет. – говорит она. – Много о вас слышала. – Хорошего? – уточняет Хёнтак. – Насколько можно услышать что-то хорошее от Шиына. – уклончиво кивает Ёнъи. – Он у нас пессимист. – Я не пессимист. – возражает Шиын. – Только пессимисты верят в столбняк! – заявляет Сухо с подоконника. – Это вообще не адекватное мнение. – Что такое "столбняк"? – хмурится Хёнтак, и Джун Тэ смотрит на него почти что с ужасом. – Почему меня не позвали? – прерывает их, переходя к возмущениям, Баку. – Пошли туда вдвоём, чудом ведь выжили! – Он бы нас не убил. – не очень уверенно возражает Шиын. – Я убил бы его. – кровожадно скалится Хумин. – И тебя бы посадили, идиот. – говорит Хёнтак. – Я бы принял это с достоинством. – расправляет плечи Баку, и никто не решается возражать. Шиын с лёгким ужасом представляет, как они все вместе вламываются в тренажёрный зал, Хёнтак закапывает Сондже в холодную землю, Хумин душит Чан Хи голыми руками, Джун Тэ придумывает, как избавиться от тел, а Шиын и Сухо избитые и полуобморочные из последних сил целуются на полу возле турников. Он поспешно останавливает неожиданно активное воображение. – А они всё время так делают. – осуждающе добавляет Ёнъи. – Дерутся где-то не пойми с кем, а потом ищи их по больницам. Жизнь вообще ничему не учит. Спасибо, хотя бы, что в этот раз вызвали полицию. Надеюсь, этот порочный круг насилия, наконец, закончился. – Как вы? – спрашивает Джун Тэ, с некоторым удивлением разглядывая заполненные едой тумбочки и спутанную гирлянду на подоконнике. – Отдыхаем. – признаётся Сухо. – От порочного круга насилия. Что слышно снаружи? Как там обстоят дела? – Чан Хи в СИЗО. – с явным удовольствием говорит Хёнтак. – Ему предъявили за нанесение телесных средней тяжести, потом обнаружили несколько нераскрытых дел, и смогли связать их с ним. – Нас с Таком вызвали, по поводу мотоциклов Дэсонг. – добавляет Джун Тэ. – Задавали вопросы, кажется, теперь они начали нам верить. – Так что его, наверное, осудят ещё и за незаконную торговлю и воровство. – кивает Хёнтак. – Вы запустили машину правосудия! – кивает Баку. – Эта тварь получит за всё, что он сделал. И ещё... – он понижает голос. – На Бэк Джин пока не уверен, но он собирается сменить личность... Только вы – никому! Когда все поспешно кивают, потому что Баку молчит и сверлит взглядом всех по очереди, так что Ёнъи нервно ёрзает и немного отодвигается от Хумина, он продолжает: – В общем, мы ещё не решили, но, думаю, получится обвинить Чан Хи в "смерти" Бэк Джина. Тогда он сядет как минимум на пять лет, но, скорее всего, пожизненно. – Или смертная казнь. – добавляет Хёнтак. – Смертная казнь не применялась с девяносто седьмого года. – с сомнением возражает Шиын. Хёнтак многозначительно пожимает плечами. – А Сондже исчез. – добавляет Джун Тэ. – Наверное, совсем сбежал из города. Надеюсь, навсегда. Джун Тэ с гордостью рассказывает о том, что они с Хёнтаком собираются поступать в полицейскую академию, и поэтому всячески помогают детективам, рассказывая всё, что им известно, и их почти уже взяли с собой на обыск подпольного бара. Хёнтак скромно молчит – но тоже с гордостью. Ёнъи доедает мандарин, когда приходит невролог, и сообщает, что приёмные часы окончены. Баку обещает устроить вечеринку в честь победы и отсутствия чьих-либо смертей, Ёнъи с энтузиазмом поддерживает это предложение, Джун Тэ поспешно диктует назначения и составы всех двенадцати упаковок витаминов, а Хёнтак тоже пожимает Сухо руку, не понятно, зачем и почему, но у обоих делается очень многозначительный вид. –"...было неважно, это было не главное, хотя они-то считали, что это и есть главное… И, конечно, все, кто их не знает, тоже будут считать, что это самое главное. Это всегда так. Если не знаешь того, кто совершил подвиг, для тебя главное — подвиг. А если знаешь — что тебе тогда подвиг? Хоть бы его и вовсе не было, лишь бы был человек. Подвиг — это хорошо, но человек должен жить..." – вещает радиоприёмник.* Когда они уходят, оставляя цветные следы в виде витаминов, пакетов, мандаринов, гирлянды и книг, Шиын против воли улыбается. ●●● Сухо оставляет попытки распутать гирлянду и, вытащив из общего сплетения проводов конец с вилкой, просто вставляет его в розетку под окном. Гирлянда остаётся спутанным ворохом лежать на подоконнике, но светится тусклыми точками, отражаясь двоящейся копией в стеклопакете почерневшего окна, и остальная комната от этого кажется темнее. За окном на город и парковку уже легла полосатая ночь в белых линиях света фонарей. Гирлянда светилась над ними, когда Сухо поцеловал его первый раз, и всё стало совсем запутано. Шиын вздыхает и решается. – Сухо. – он выпрямляет спину и смотрит, как Сухо перебирает провода гирлянды, как будто ловит инопланетных светлячков в ладони. – Да? – Почему ты не дал мне тебя поцеловать тогда, в Синпхуне? На свалке башенных кранов. Сухо отводит взгляд, в котором перемигиваются синие и розовые отсветы, как будто поселившиеся в тёмных зрачках блики из какого-то другого мира, и глубоко вдыхает. Ссутулившись, он прислоняется к окну. Ногами он не достаёт до пола, на них – чёрно-белые кеды, потому что он, как и раньше, категорически не носит больничную обувь. Отличие в том, что теперь шнурки аккуратно завязаны, а не заправлены в голень. Сухо ерошит волосы – это неожиданно глупый жест, и Шиын догадывается, что у Сухо сейчас сердце тоже бьётся о грудную клетку, где-то под трещиной в рёбрах, громче и быстрее обычного. Он слезает с подоконника и садится рядом, сутуля плечи. Они снова в больничной палате, и Шиын боится спрашивать себя, как часто они будут тут оказываться из-за бесконечных попыток подраться друг за друга. – Потому что ты был опьянён. – отвечает Сухо, возвращаясь взглядом к Шиыну и глядя теперь только ему в глаза, упрямо, как на искры сварки. – А мне было нужно, чтобы ты был трезвый, чтобы ты был уверен. Потому что есть несколько вещей, о которых ты должен помнить. Я очень боюсь, что ты о них забудешь, а потом однажды вспомнишь и поймёшь, что твоё будущее не должно быть связано с недееспособным инвалидом. Потому что ты достоин... – Замолчи. – Шиын упрямо перебивает, положив руку Сухо на грудь. Он путается в словах и хочет только сказать быстрее, чем Сухо опять попытается спрятать чёлкой шов. – Заткнись. Перестань так о себе говорить. Пожалуйста. И даже не пытайся загонять в рамки правил иррациональное чувство. Ничего не получится. Я пытался. Оно не загоняется ни в какие рамки. Сухо хмурится, склоняя голову, как когда сталкивается с логарифмами или непростым текстом на английском, и переводит растерянный взгляд с руки на лицо. Шиын знает, что в темноте и на таком расстоянии Сухо сложно различать его, поэтому крепче прижимается рукой, чувствуя, как под кожей стучит о его ладонь сердце. – Ты имеешь ввиду?.. – Я люблю тебя. – от сказанного немеет грудная клетка. Как будто воздух в комнате становится тяжёлым и давит лишними атмосферами, как в космосе или в яме на дне Тихого океана. Сухо замирает, с таким лицом, как будто Шиын его то ли ударил, то ли поцеловал. Он глупо моргает несколько раз, не закрывая рот. Шиын не двигается. Только сжимает пальцы на ткани больничной футболки Сухо, опуская голову, потому что больше не может держать зрительный контакт. Не когда он выдирает душу из поросшей синими вьюнками грудной клетки. – С этим ничего не поделаешь. Я пытался. Правда. Я очень старался, но это невозможно. Думай, что хочешь, а я... думай, что хочешь. – Шиын-а. – Сухо сглатывает, так что острый кадык двигается под кожей, а потом чему-то кивает и накрывает его руку своей, прижимая к себе сильнее. Подняв взгляд, Шиын видит, что у Сухо зрачки во всю радужку, и не может отвернуться. На его руке – ладонь Сухо, под рукой – стук его сердца. Ладонь тёплая, а сердце – стучит громко и быстро, как будто Сухо куда-то бежит. – Шиын-а, я думаю, что мне очень сильно повезло. – Что? – А как ещё это назвать? Я думал, что полюбить тебя – самое большое моё преступление. "Повезло?" – думает Шиын, вспоминая весь ужас, который пережил Сухо после знакомства с ним, потом думает "полюбить? он так сказал?", но он не успевает погрузиться в очередной безвыходный коридор сомнений и вопросов, потому что Сухо переплетает их пальцы, отнимает руку Шиына от своей груди и мягко целует избитые костяшки. Он смотрит исподлобья, как будто чего-то ждёт, а потом подаётся вперёд, неловко и скованно из-за всё ещё перевязанных рёбер, упирается рукой в матрас, и целует в губы. Шиыну кажется, что Сухо – намагничен или наэлектризован, как эбонит, и каждое его прикосновение отдаётся тянущим чувством. Как будто из тела вынимают душу. Вынимают медленно, очень осторожно, и всё тело дрожит от этого процесса, от вынимаемой души. Это трепет, это даже больше трепет, чем возбуждение, и Шиын понимает, что всё дело в Сухо. Он трепетный, он ощущается тяжестью, когда снимает с Шиына свою толстовку и медленно заставляет лечь на спину, нависая сверху. Сухо замирает и смотрит вниз, решительно задирая его футболку, проводя тонкими пальцами по животу. Шиын тяжело вздыхает – мышцы под пальцами Сухо вздрагивают, и против воли выгибает спину навстречу, но Сухо двигается медленно, как будто боится, что Шиын умрёт в его руках. Возможно, Шиын сам виноват, потому что теряет контроль и всякое чувство стыда. Он слишком громко дышит и слишком близко прижимается, сокращая расстояние между ними так, как делать запрещено по всем правилам, но плевать на правила. Он сгибает и разводит ноги, чтобы Сухо оказался на нём полностью, а рукой гладит его спину, тоже задирая одежду, касаясь края эластичных бинтов, и Сухо ощущается горячим и тяжёлым. Сухо просто не может не понять, насколько всё серьёзно. Он поэтому осторожен, но Шиын хочет больше. Его кроет. Очень сильно. Чувством, которое как будто просто не может длиться настолько долго. Если оно будет продолжаться и дальше, Шиын совсем сорвётся. Он хватает руками Сухо за плечи. Да он уже сорвался. – Шиын-а, ты очень милый. – бессмысленно говорит Сухо в который раз. Его голос похож на урчание кота. Шиын не уверен, что он сейчас милый, потому что у него волосы спутались и липнут к лицу, он не может закрыть рот, потому что не может надышаться, и откидывается назад, как будто хочет, чтобы Сухо искусал ему шею. Но Сухо смотрит с таким светящимся восторгом, что вынимаемая душа замирает в горле, растекается где-то в диафрагме почти физической тяжестью. Может ли душа из эфемерного, эмпирически не доказуемого понятия стать материально-ощутимой? Шиын дрожит. До души ему уже почти нет никакого дела, потому что у него стоит, так что он, наверное, теперь лишён души, или как ещё наказывают грешников по небесным законам. Впрочем, несмотря на весь цинизм, Шиын не уверен, что можно считать любовь грехом. Какой бы она ни была. Так что небеса и законы остаются где-то за пределами больничной палаты, мёрзнут снаружи за дешёвым стеклопакетом, ломаются ноябрём. Ещё час назад у него болели затылок и отбитое о собственную дверь плечо, но Сухо гладит его рёбра, тонкими пальцами шершаво по коже, и боль больше не существует. Сухо почти лежит на нём и целует, и это не то же самое, что Шиын представлял себе. Представляя, он упускал детали, от которых сейчас задыхается. Сухо ощущается очень горячим, и его движения немного судорожные, иногда почти резкие, он то засовывает руку Шиыну под спину, беспорядочно гладит лопатки и поясницу, прижимая к себе, то, шумно дыша, кладёт руку ему на грудь, сжимает плечо, словно сам за него цепляется. И он громко дышит через нос, неровно и сбито, и тёплое дыхание на шее то появляется, то исчезает. Шуршит одежда и постельное бельё. Коленом Сухо упирается ему между ног, и Шиын машинально сводит ноги. У него стоит, и ему почти стыдно, что это произошло так быстро, или было бы стыдно, но это же Сухо. С ним не может быть стыдно, с ним, почему-то, всё кажется правильным. Шиын хочет прижаться ближе, вжаться бёдрами в Сухо, чтобы он понял. Но Сухо и так понимает. Он кладёт ладонь Шиыну на лицо, и медленно целует в уголки губ, в ссадины и трещины. Царапает сухими губами, и так, наверное, не бывает с девушками, но Шиын не знает, и ему всё равно, как бывает с другими, потому что ни с кем другим не хотел бы. Сухо целует колюче, но медленно, едва касаясь, а потом – сильнее. Шиын тянется за его губами, поднимает голову, целует в ответ. Дыхание становится совсем тяжёлым и судорожно делится на двоих. Снова пахнет вишней и фенолом, как раньше, и бежевая простынь мнётся и сбивается на край кровати под ними. Сухо сам прижимается ближе, и Шиын больше не может думать. Он чувствует член Сухо через тонкую ткань больничных штанов и выгибается навстречу. У Сухо большой, и это очевидно заводит. У Сухо стоит, и это прошибает насквозь. – Вот блять, Шиын-а, потише. – Сухо жмурится асимметричными глазами, как кот, и скованно замирает. Шиын кожей чувствует, как у Сухо дрожат напряжённые мышцы живота. – Как ты мне нравишься, с ума сойти, просто безумно. Сухо ещё несколько секунд сдерживается, его пробивает дрожь, это слышно в сбитом дыхании и ощущается сквозь одежду, Сухо закрывает глаза и медленно дышит через нос, как будто боится собственного возбуждения. Нависает сверху и не двигается. – Сухо-йа, пожалуйста, – шёпотом просит Шиын, не конкретизируя, потому что это не обязательно, Сухо понимает, чего он хочет и о чём просит. – Ты уверен? – Сухо всё ещё не двигается, как зависшая в пространстве шаровая молния. – Если мы продолжим, то я не думаю, что смогу остановиться. Слишком давно хотел... Могу я? Шиын не понимает, к чему разговоры, но если Сухо это нужно, то пускай. По крайней мере, Сухо вопросительно поднимает брови и, наконец, цепляет пальцами резинку его штанов, оттягивая её, и Шиын стискивает зубы и молча толкается вверх, так что ладонь Сухо накрывает его член сквозь ткань. Сухо широко открывает глаза, у него ломается изгиб бровей и он судорожно закусывает нижнюю губу, сразу же обхватывая член, чуть прижимая его к животу, и Шиын подаётся вверх сильнее, глубже толкаясь в ладонь. Он решительно смотрит Сухо в глаза, зная, что выглядит сейчас, как сумасшедший. Он никогда ни с кем этого не делал. Он знает, хотя не хочет об этом думать, что у Сухо богатый опыт с девушками, но по настороженному удивлённому взгляду понимает, что с парнем у него тоже впервые. И всё таки во взгляде Сухо намного больше возбуждения, чем удивления, это видно по туману под ресницами, в котором путаются отсветы гирлянды и сам Шиын. Сухо отмирает. Наконец-то. Шиын видит, как напрягаются его плечи, когда он опускается ниже, глубоко целует в губы, касаясь языком. Сводит лопатки за спиной, как крылья. Он опускается губами к шее, и Шиын запрокидывает голову назад, чтобы Сухо мог оставить засосы. Как они будут объяснять это утром врачам, он не думает. Впрочем, засосы потеряются в оставшихся после удушения у спортивного комплекса синяках, чёрно-багровой цепочкой тянущихся вокруг горла. Сухо осторожно целует эти синяки, как будто надеясь прикосновениями совсем стереть их с кожи. Сухо шумно дышит ему в ключицы и убирает руку из штанов. Шиын отчаянно и машинально тянется за рукой, и тут же Сухо опускается ниже бёдрами, прижимается своим членом к его и проезжается бёдрами вверх. Шиын вздрагивает и сдавленно стонет на выдохе. – М? – удивлённо замирает Сухо, словно прислушиваясь и не веря, что Шиын издаёт такие звуки. – Боже. Сделай так ещё раз... Сухо снова целует его, под ухом, и снова двигается своим членом по его, и Шиын снова стонет, а Сухо сбивается с темпа, толчками заставляя Шиына стискивать зубы и сдерживать стоны, сам рвано выдыхая. Шиын чувствует, как в трусах становится мокро, он, серьёзно, слишком близко. У него в голове бесится океан, врезаясь в скалы, а всё тело сводит от возбуждения. Он сдаётся и сам ведёт рукой по животу Сухо, обводит рельефные мышцы, чувствуя, как Сухо дрожит от прикосновений. Шиын неловкими движением задирает футболку Сухо, и тот снимает её через голову, обнажая худое поджарое тело, переплетения мышц под всё ещё бледной кожей. На коже – гематомы, как будто это карта с отметками, где его калечили. Гематомы уходят под слои эластичных бинтов на рёбрах. Однажды на теле Сухо больше не будет столько отметин и бинтов, но пока – есть только это. Отражения шрамов друг друга на их телах. Шиын целует по очереди серые отметины на плече, потом под ключицей. Рукой опускается к животу Сухо, оттягивает его бельё ниже, потому что сквозь ткань – слишком мало, он очень хочет чувствовать Сухо. Сухо прячет лицо у него на плече, щекотно касаясь шеи волосами, он снова пахнет вишней, в вокруг – снова пахнет фенолом, но они больше не притворяются. Шиын обхватывает его член ладонью, Сухо вздрагивает, и от этого ощущения Шиын возбуждается ещё сильнее. Он ведёт рукой снизу-вверх. Член кажется горячим в его руках, и Шиын подозревает, что Сухо тоже очень близко. Он убеждается в этом, когда мягко гладит пальцем головку, и Сухо издаёт характерный звук. – Шиын-а, – Сухо толкается в его руку и то ли рычит, то ли стонет, – быстрее. Шиын дрочит ему, стараясь держать темп, но Сухо, коротко постанывая, тоже залезает рукой в его трусы, и тогда темп держать почти не получается. Шиын мягко гладит его по шее, чувствуя, что Сухо теряет контроль, и теряет контроль вслед за ним. – Шиын-а, тише... Тише. Он шепчет машинально, и, когда Шиын, не слушаясь, стонет ему в плечо – реагирует так, что становится совершенно очевидно, что он не хочет, чтобы Шиын был "тише". Из лёгких выбивает воздух, а из головы – все мысли, которые могли бы быть, если бы это не был Сухо. Да это и не мог быть никто, кроме Сухо. Шиын не позволил бы никому себя касаться так. Он не думает о том, как он выглядит, как себя ведёт. Всё пространство сводится к тяжести тела над ним, к судорожному дыханию Сухо, к тому, как у него напрягаются мышцы, как он вздрагивает от прикосновений и размашисто толкается вперёд. Шиын не успевает остановить свои мысли, и думает о том, что Сухо мог бы так же толкаться в него, не может сдержаться и снова стонет. Не контролируя руки, запускает пальцы Сухо в волосы, машинально пропускает пряди сквозь пальцы, чувствуя, как от его касаний Сухо ускоряется, а лбом жмётся в его плечо, шумно дыша под ухом. Шиын падает спиной на матрас и выгибает спину, задыхаясь. – Сухо-йа... – он не уверен, говорит он или стонет, и только быстрее двигает рукой. Сухо коротко стонет сквозь зубы на каждом выдохе, и Шиын больше чувствует это кожей, чем слышит, и сильнее сжимает пальцы в чужих волосах. – Стой... Сначала Шиын думает, что что-то не так, но сразу же замечает, что всё наоборот. Сухо чуть отстраняется, поднимаясь на вытянутых руках и дрожит, и на прижатой к животу головке члена блестят прозрачные капли. В темноте этого почти не видно, но Шиын смотрит вниз, на прорезанный напряжёнными мышцами торс Сухо. Шиын понимает, что Сухо на грани. – Я не уверен, что смогу долго, я... Шиын думает, что это глупо, но утыкается лицом Сухо в плечо, прижимаясь руками к его груди. Ему нравится чувствовать Сухо. Наконец, достаточно близко, хотя можно было бы и ближе – но это потом. – Всё в порядке. – шёпотом говорит он, раз Сухо нужно это услышать. Он сам поднимает бёдра, и Сухо сдавленно стонет, опуская голову и проезжаясь коленями по простыням. Шиын машинально сжимает его бёдрами, и просовывает руку между их телами, медленно обхватывая ладонью член Сухо. Тогда Сухо снова поднимает голову и быстро целует Шиына, как будто пытается поцелуем скрыть стон, но так ещё слышнее, потому что он стонет ему в рот. Шиын кладёт свободную руку Сухо на шею, мягко поглаживая, и двигает рукой. Теперь он делает это медленно, и от каждого движения член дрожит в его ладони. Сухо наваливается на него сильнее, держась на одной руке, а второй тоже берёт его член в ладонь и так же медленно проводит по всей длине, зеркаля движения. Кажется, что мир вибрирует. Им обоим хочется ускориться, но они нарочно двигаются медленно, плавно, рвано выдыхая в поцелуй. – Вот так, Шиын-а, ч-чёрт. – бессмысленно выдыхает Сухо, сам толкаясь в руку, но Шиын нарочно держит медленный темп, ощущая, как по мышцам живота Сухо проходят волны дрожи, всё чаще и сильнее, а потом он напрягается всем телом и падает на Шиына. Шиын крепко обнимает его за спину, находит его губы и целует, а Сухо прикусывает его губу, кончая, и Шиын даже удивлён, что не он первый, но долго думать не может. Между ними становится мокро, и Сухо вибрацией стонет ему в губы, так что Шиын зажмуривается, окончательно потерявшись в темноте и отсветах, а Сухо не контролируемо ускоряет темп, доводя Шиына до грани сразу следом за собой. – Сухо-йа, – выдыхает он слишком громко, и чувствует, как Сухо улыбается, чуть отстраняясь и давая Шиыну выгнуться навстречу, когда его прошибает по всему телу и он кончает. Становится слышно, как громко и тяжело они оба дышат. Хотя, очевидно, это было слышно и раньше, но у них обоих в мыслях было громко и одновременно пусто. На больничной кровати тесно, но они помещаются вдвоём, когда Сухо сползает с него и ложится рядом, переворачиваясь на спину. Над ними – бежевый потолок, и хочется увидеть сквозь него звёздное небо, но мешают потолочные панели и верхние этажи больницы. – Надеюсь, нас никто не слышал. – немного придя в себя, сдавленно говорит Шиын. – Это точно. Твой невролог какой-то беспокойный, он ещё решит, что у тебя всё таки началась эпилепсия. Или что я сошёл с ума и попытался тебя придушить. И нас никогда не выпишут. Мы тут поселимся. – Мы и так тут слишком часто. – поморщившись, говорит Шиын, пока они приводят себя в порядок салфетками и полотенцем, поправляют одежду, а потом сбившиеся постельное бельё. Рядом – вторая кровать, но Сухо перетаскивает с неё подушку и ложится рядом. – Надо с этим что-то делать. Пора завязывать с больницами. Когда будем заниматься этим в следующий раз, я хочу, чтобы мы были где-то, где нас точно не услышат. Ты громкий, знаешь? – Сухо по-кошачьи ухмыляется, повернув голову. Шиын поднимает одну бровь. – Мне это нравится. – сообщает Сухо, а потом кладёт голову ему на плечо и шепчет. – Мне, вообще, всё в тебе нравится. Становится слышно, как гудят водопроводные трубы. Как будто кто-то дышит в стенах здания, молчаливо наблюдая за ними единственным свидетелем. – Стоило сказать это раньше, да? – прищурившись, говорит Сухо, и проводит языком по зубам, как после драки, но вид у него не самоуверенный. Он почти смущён. – Да. – отвечает Шиын. Сухо поднимает руку и осторожно касается его шеи – там, где синяки. – Я не знал, как ты отреагируешь. Боялся. Глупо? – Нет. – Шиын качает головой, шурша волосами по наволочке. – Я тоже боялся. – Это даже забавно. – усмехается Сухо. – Я сдался Гильсу. Ты пошёл драться с Уёном. Потом я тоже пошёл. Ты дрался с Союзом, потом работал на них, я вообще в коме лежал, а потом пошёл драться с Чан Хи. Почему-то мы не боялись... Всего этого. – Это же другое. Это больше не храбрость, а отсутствие инстинкта самосохранения. – Но, не спорь, мы и храбрые, всё таки, тоже! Нельзя этого отрицать. Но признаться тебе... Знаешь, я боялся, что ты перестанешь приходить ко мне, если всё поймёшь. Я боялся, что, если буду с тобой честным, то потеряю тебя. Вроде, это называется парадокс. Как бы ни называлось, а это было глупо, но... Это страх, который... Его же нельзя перебороть безрассудством. Страх потерять тебя. – Сухо. Шиын не находит слов, сдаётся этому лингвистическому тупику и обнимает Сухо, касаясь пальцами его кожи и бинтов на груди. Наверное, когда-нибудь он научится говорить о своих чувствах так же, как Сухо, но пока он только перестаёт притворяться и долго молча его обнимает. – Пойдём в общий зал? – предлагает Шиын, отстраняясь. – Эй, тебе нельзя смотреть телевизор, у тебя же сотрясение. – строго напоминает Сухо. – Твой беспокойный невролог это раз десять сказал. – Я не буду смотреть. – И слушать. Там же звука нет. – Я не усну. – упрямо говорит Шиын. – Я тоже. Они сговариваются на том, чтобы пробраться в бассейн. Сухо надевает футболку и берёт с собой книгу из тумбочки. Он просил Ёнъи привезти ему учебники по подготовке к Сунын, но она справедливо устроила им выговор за то, что ей и так пришлось тащить в больницу вещи Сухо из квартиры Шиына и кучу книг по математике. Так что Сухо берёт "Курс дифференциального и интегрального исчисления" Они заходят в общий зал и берут в вендинговом автомате вишнёвую колу и холодный чай. Голубой свет экрана телевизора светит им в спины. По телевизору показывают чёрно-белый фильм про бумажную фабрику. В первом ряду стульев сидит пожилой мужчина в больничной пижаме и кожаной кепке, и Шиын думает, что он, наверное, раньше работал на бумажной фабрике, потому что без звука ничего не понятно, но мужчина смотрит очень внимательно. Они спускаются на нижние этажи, и Сухо пронзительным шёпотом говорит, что, наверное, работать на бумажной фабрике – очень интересно, если соблюдать технику безопасности и не совать руки в измельчитель. В бассейне темно и терпко пахнет хлоркой, но воздух тёплый. По выложенным плиткой стенам бьются отражения воды – переплетающиеся линии, в слабом свете настенных ламп бирюзово-оранжевые. Они садятся у стены, напротив арочных высоких окон, за которыми – сплошная темнота, лижущая стёкла. В тишине слышно щёлканье открываемых жестяных банок с газировкой, а потом только тихий голос Сухо, который читает вслух. – Одновременно с этим, если бы мы оставались в области одних лишь рациональных чисел, в геометрии заведомо не все отрезки могли бы быть снабжены длинами. В самом деле, рассмотрим квадрат со стороной, равной единице длины... Подтянув ноги к груди, Шиын прислоняется спиной к стене, а плечом – к плечу Сухо. Раньше он чувствовал себя обманщиком, ворующим у Вселенной маленькие возможности касаться, смотреть, говорить. Ему всегда казалось, что он врёт себе, Сухо и всему мирозданию, потому что делает обычные вещи, но в них запретный смысл. А теперь их смыслы сошлись. Шиын кладёт голову на худое плечо, ощущая виском расслабленные мышцы, Сухо чуть склоняет голову, касаясь щекой его волос, они прижимаются друг к другу руками, и Сухо касается его колена своим, согнув одну ногу. Это по-настоящему рядом. Во всех смыслах. Шиын прикрывает глаза и думает, насколько это статистически маловероятное событие. Что они касаются друг друга с одним и тем же чувством. Они нашли одно и то же решение задачи, ответ, который казался самым неверным, но они оба к нему пришли. Шиын думает, можно ли тогда считать неверным этот ответ. Они же не квантовые частицы и не математика. С людьми всегда всё сложнее, и, может быть, поэтому его мама так любит математику. С её однозначными единственными ответами. Шиын раньше тоже таким был. Тоже любил математику больше, чем людей. Но это "раньше" уже закончилось, наверное, в тот момент, когда Сухо кинул в него бумажным самолётиком, а может, и позже. Сухо на секунду замолкает, а потом говорит: – Ты поедешь в Сеул? Когда поступишь. – Да. Скорее всего. – Когда я сдам экзамены, то приеду к тебе. Мы с тобой конечно, не поступим в один ВУЗ. Всё таки ты гений, а я... Шиын недовольно хмурится, отстраняясь. – Серьёзно, когда ты перестанешь так говорить себе? Сухо пожимает плечами, но вид у него довольный. – Прости. Перестану, обещаю. Я к тому, что на биохимика меня, конечно, никто учить не станет. Но это не значит, что я не устроюсь подрабатывать в какое-нибудь студенческое кафе рядом с твоим университетом. Будешь приходить туда делать свои математические анализы, а я тебе буду чапчхэ готовить. Как тебе план, а? – Утопичный. – Не буду я никого топить, ты о чем? Кровожадный ты стал. – Сухо треплет его за плечо, а Шиын закатывает глаза и с трудом сдерживает желание подробно объяснить Сухо смысл понятия "утопичный". – Будешь мне по учёбе помогать в колледже? Только с математикой, остальное я и сам сдам. Шиын вздыхает, машинально проводя пальцами по костяшкам Сухо. На костяшках – шрамы и грубая кожа. Сухо снаружи иногда очень не похож на Сухо внутри. – Ещё с английским. У тебя ужасный акцент. – Нормальный у меня акцент, ты просто придираешься... Шиын пытается сдержать улыбку – по какой-то старой привычке – но не может и смущённо отводит взгляд, тихо усмехаясь. Усмешка отдаётся в груди, где-то в межрёберной клетке – где чувство тёплой пустоты, как море, которое пережило смерч, но ещё не скоро вывернется наизнанку новым штормом. Сухо наклоняет голову, заглядывая ему в лицо, как будто стараясь рассмотреть выражение лица в темноте, и тоже улыбается. У него всё ещё трещинки на губах, и Шиын может разглядывать их так близко, не чувствуя себя преступником. Но он смотрит в глаза – в них тоже улыбка, отражающая оранжевые лампы. – Я буду тебе помогать с учёбой. По любым предметам. – всё таки обещает Шиын. – Нам, наверное, будет удобно вместе снимать квартиру. – деловито постукивая пальцем по обложке книги, заявляет Сухо. – Где-нибудь в центре. Заведём кота. – И собаку. – И собаку, точно. – Тайсона? – язвительно говорит Шиын. – Это хорошее имя для собаки! Коту сам имя придумаешь. Какое-нибудь умное, типа Эйнштейн. – Я бы ни за что не назвал кота Эйнштейном. – А по моему, мило. Мы бы ласково звали его Штейн. – Кошмар какой. Он же не немец. Откинув голову на стену, Сухо тихо смеётся, но в пустом помещении смех отражается от кафеля и отдаётся шершавым эхом. – Шиын-а. Мы когда-нибудь перестанем друг друга спасать? – Наверное, когда на нас перестанут нападать. – справедливо замечает Шиын. – Интересно, а такое будет? Пожав плечами, Шиын берёт с кафельного пола жестяную банку с вишнёвой колой. – Что, нравится? – усмехается Сухо, подождав, пока Шиын сделает несколько глотков. – Всё ещё нет. – признаётся Шиын, возвращая ему колу. – Не понимаю, как ты это пьёшь. – А я не понимаю, как ты это читаешь! – Сухо трясёт в воздухе книгой. Из неё торчат маленькие цветные закладки, которыми Шиын сентиментально отмечал любимые места. Из-за плотного слоя облаков выплывает глаз луны – белый и безразличный, яркий, как пулевое ранение. Он заглядывает в арочные окна и отражается полосатым пятном в хлорированной воде. – Знаешь, ты гений. – пожимает плечами Сухо. – А гении – мой типаж. Я это, правда, только с тобой понял. Но других таких, как ты, и не бывает. – По некоторым критериям это статистически невозможное предположение и... Сухо прерывает его, молча закрывая ему рот ладонью и качая головой со всё ещё глуповатой улыбкой. – Я признаю́сь тебе в вечной любви, так что, пожалуйста, не начинай про статистику, – он убирает руку и, убедившись, что Шиын не собирается "начинать про статистику", быстро целует его в уголок губ. Лица касается тонкая оправа очков. Переждав желание влезть Сухо на колени прямо сейчас – в пустом бассейне, всё же, слишком громкое эхо, а им стоит быть осторожнее хотя бы иногда – Шиын только коротко целует его в ответ и отстраняется. Не хотелось бы, чтобы дежурный охранник нашёл их посреди ночи в бассейне с двумя банками газировки и книжкой по математике. Книжку тогда, наверное, отобрали бы. А если бы охранник пришёл особенно не вовремя – то их бы расселили по разным палатам. Луна снова меланхолично выплывает из облаков, поселяясь за стеклом посередине арочного окна и бросая на кафельную плитку призрачные тени. – Помнишь, ты говорил, что мы летим на Юпитер? – глядя на луну в дырявых облаках, говорит Шиын. – Потому что небо за облаками, как в иллюминаторах. Помню. Ты ещё сказал, что не бывает таких кривых иллюминаторов. – Я думаю... Сухо, я думаю, что не хотел бы никуда лететь. – Даже на Юпитер? Шиын забирает из рук Сухо книгу и откладывает на кафель. Потом снимает с его лица очки, и Сухо несколько раз моргает. – Юпитер — газовый гигант, и при попытке условного "приземления" аппарат или человек будут раздавлены и расплавлены за несколько секунд. – Ужас какой. – Там нет твердой поверхности, колоссальное атмосферное давление и смертельный уровень радиации. Сухо усмехается, опуская взгляд на его губы. Взгляд ощущается, как не начавшийся поцелуй, но Шиын старается держать себя в руках. – Я хочу сказать... – Ты имеешь ввиду, что со мной – хоть на край света? – вскинув брови, говорит Сухо. – Да. И... Я имею ввиду, что не хочу никуда лететь, потому что мне хорошо здесь. В этом конкретном времени и месте. Там, где ты. Сухо мягко касается его шеи, склоняя голову, и слушает. – Не хочу быть священным буревестником, переносящим души, и не хочу быть квантовой частицей, попавшей в другую Вселенную. Теория вероятностей беспринципна, так что точно неизвестно, в какой ещё версии мы будем вместе. – А мне кажется, что мы вместе во всех версиях Вселенной. – пожимает плечами Сухо и светится улыбкой. – По-другому я бы не хотел. Равнодушный взгляд белой луны скрывается в облаках, успев отразиться белыми бликами на поверхности диоптрий очков, оставленных на кафельном полу. – Я рядом, Шиын. – шёпотом говорит Сухо. – В этой жизни и во всех других. . . .