Альбатрос

우리는 모두 상처로 연결되어 있다

– мы все связаны ранами

.

.

Разумеется, Сухо чувствует угрызения совести. Когда пишет записку, в спешке подбирая самые глупые и неубедительные слова – но он никогда не был красноречивым, просто не умел – и когда, стараясь действовать тихо и прислушиваясь к шуму воды за дверью ванной, выворачивает содержимое рюкзака Шиына, чтобы найти этот его люминол. Технически, он его обворовал, но сейчас не до этого. Он, обязательно, за всё извинится. Он чуть не забыл забрать пероксид водорода и щёлочь – что за эксперименты Шиын собрался ставить? Ну и умный же он всё таки. Даже слишком. Сухо почти уверен, что Шиын попытается его догнать и остановить. То есть, на самом деле, он в этом не сомневается. Шиын, как бронебойный танк, который сметает всё на своём пути, чтобы добиться цели. Смотрит своими большими глазами исподлобья, бьёт без лишних разговоров и никогда не останавливается. Даже со сломанной рукой или порванной бровью. Такой у него характер. Немного самоубийственный. И, почему-то, его цель – защищать Сухо. В который раз. Эта их потребность защищать друг друга, рыцарство и отсутствие инстинкта самосохранения – общий перелом психики. Или дело в другом. И это потребность, поделенная на двоих. Поделенная и умноженная. Они этим прошиты и сломаны. Общие шрамы и общий страх. Сухо усмехается, нервно и болезненно, когда садится в такси и называет адрес больницы в Каннаме, где он пролежал почти год. Вряд ли в его жизни будет год, который сможет с тем сравниться. Сухо мало что понимал в состоянии летаргии, но он уверен, что, всё таки, умер бы насовсем. Он не помнит абсолютно ничего, целый год – провал в памяти, и, хотя он не умер, но он не может с уверенностью утверждать, что был жив. Во всех смыслах, это было похоже на смерть. Если бы не сны. То есть, вряд ли это были сны, это было что-то вроде искажённых воспоминаний, которые иногда прорастали сквозь спящее коматозное сознание. Как будто Шиын рядом. Сидит возле постели и держит за безвольную руку, и смотрит без отвращения, как будто Сухо не похож на скелет с только что вскрытым черепом и из него не торчат трубки. Почему-то во снах у Шиына на щеке всегда был прямоугольный оранжевый пластырь. И очень грустные глаза. Он был рядом, и поэтому Сухо не умер. Так он себе это объяснял. Он не мог не вернуться. Иногда сны мутировали и переставали быть похожими на правду, но ощущались так же реально, и в них Сухо не лежал, и не было аппарата ИВЛ. В таких снах вообще не было больницы, но был Шиын. Он брал Сухо за руку и вёл за собой по каким-то обшитым белой плиткой коридорам, из стен которых росли вишнёвые деревья, а потом останавливался, оборачивался и – всё вокруг исчезало. Шиын целовал его в этих неправдивых снах, и Сухо верил. Такие сны заканчивались слишком быстро. Наверное, это началось, когда Сухо впервые заговорил с Шиыном в школьном классе, он кинул в него бумажным самолётиком, а этот взлохмаченный парень с глазами-звёздами посмотрел на него снизу-вверх. – Смешно тебе? Сухо тогда, и правда, было весело – он только что проснулся и сразу же подрался с шестью старшеклассниками. А Шиын собирался кинуть в него школьным стулом только за то, что Сухо его случайно задел. Позже Шиын поселится в его снах, а потом будет помогать ходить на костылях, но Сухо этого ещё не знал. Кажется, он говорил тогда что-то глупое об ангеле-хранителе. А Шиын смотрел на него, как на идиота, сжимая шариковую ручку в кулаке. Его глаза, правда, были похожи на звёзды – только очень холодные, почти ледяные. Сухо смотрел и видел клубок мрачной ярости, но это было только первое впечатление. Ещё Сухо видел неправильную боевую стойку, и содранные костяшки, и бесконечную тоску в больших глазах, и готовность бить – чтобы защищаться. Шиын защищался, а не нападал. Сухо подумал тогда, что хочет забрать из судорожных пальцев авторучку, убрать чёлку с напряжённого лица и сказать, что он теперь будет его личным ангелом-хранителем. И что не надо больше так смотреть. Шиын был, как постоянный сюрприз – сначала он казался молчаливым, одиноким победителем олимпиад по математике, не способным за себя постоять, не способным даже пробежать семьсот метров без одышки. – Если в наушниках, с тобой никто не говорит. – Тебе говорили, что ты странный? "и кто показал тебе мир, в котором опасно говорить с людьми?" – Ты себя-то видел? А потом оказалось, что Шиын дерётся получше половины школы. Тогда Сухо стал думать, что Шиын мрачный и хладнокровный, но он улыбнулся тогда, в травмпункте. Сухо не помнил, чтобы Шиын улыбался учителям, когда его награждали очередной грамотой, или одноклассникам, да хоть кому-то. Шиын улыбнулся только ему, смущённо отводя взгляд, как будто стеснялся собственного выражения лица. И оказалось, что холодные звёзды тоже светят. Странное было чувство от этой улыбки. Как будто улыбающийся Шиын – незнакомый, но, одновременно, впервые настоящий. Это было похоже на вывих сердца. И Шиын принёс ему в травмпункт суп в пластиковом контейнере, который сам приготовил. Такого ради Сухо никто ещё не делал. И он оставлял зашторенными окна класса, когда приходил раньше начала занятий, потому что Сухо спал на партах после ночных смен. У Сухо было много знакомых, некоторые из которых считали его другом, и были девушки, которых он называл своими, но раньше он никого не катал на скутере по ночному Каннаму. Он не помнил, в какой день и почему, но Сухо просто решил, что Шиына надо отучить носить наушники. И чтобы никто больше не оставлял на суровом лице горизонтальных царапин. А если бы попали в глаз? Сухо бы пообломал руки всем причастным. Но Шиын соврал на его день рождения, выключил телефон и сбежал. И тогда Сухо разозлился по-настоящему. Когда Уён сломал его Шиыну руку. И начался этот бесконечный круговорот драк, в котором не было победителей. Так что ничего удивительного, что Сухо сорвался и сбежал, оставив записку. Ему пришлось сильно постараться, чтобы не прижать Шиына к стене прямо в коридоре и не поцеловать ещё раз, сразу же раздевая – Сухо знает, как целовать так, чтобы Шиын потерял голову. Скулы сводит от одной мысли, от одного представления о том, как всегда хладнокровный Шиын будет тяжело дышать, обнимать крепче и прижиматься всем телом. Сухо знает, что был бы первым, и это тоже прошибает, как тахикардия. Хотелось повалить его на кровать и завести руки над головой, чтобы он опять смотрел снизу-вверх глазами-звёздами. Хотелось пообещать, что всё будет хорошо. Сухо слишком долго заставлял себя перестать этого хотеть, выгонял такие фантазии из головы, запрещал себе даже думать, но Шиын поцеловал его в ответ. И Сухо надо было вручить какую-нибудь медаль за выдержку, потому что он ушёл. Потому что обещать, что всё будет хорошо – бессмысленно, если ничего не сделать. А Сухо ненавидит бессмысленность. Сухо постоянно говорил, только говорил и ничего не сделал, и он хотел разбить себе костяшки за это, потому что надо было делать. Шиын рассказывал о кинотеатре, который рядом с его больницей. Тот наглый парень – Сондже – привёл Шиына туда после часов посещения. Значит, где-то рядом. Сухо, на самом деле, внимательно слушал всё, что Шиын рассказывал. Пока Сухо едет в такси, город бледнеет и оживает, просвечивая светофорами. Сухо не смотрит в окно, пытаясь быстро найти в интернете, как сделать, чтобы кровь светилась и при чём тут люминол. Шрифт на экране почти не получается разобрать, но очки Сухо не взял, потому что до сих пор к ним не привык. Рюкзак со всеми вещами он оставил в квартире Шиына. Он часто моргает и изо всех сил фокусирует взгляд. Находит статью со схематичными картинками – их проще различать. Всё оказывается не слишком сложно – смешать люминол со щёлочью и окислителем – например, с пероксидом водорода, – и в этой смеси кровь под ультрафиолетом будет светиться. Сухо никогда не блистал школьными оценками, а химию практически всю проспал, но выбора у него нет, и он надеется, что всё правильно понял. На крайний случай, он изобьёт Чан Хи и проредит ему зубы. Бесхитростно, зато обычно работает. Сухо цокает языком, прикусывая губу. Шиын говорил, что драться бессмысленно. Что они это уже пробовали, и не помогло. Чёрт, неужели придётся, и правда, подключать какую-то хитрость? Сухо лучше выбивает зубы, чем строит коварные планы, но, всё же, он очень постарается сделать всё правильно. Фонари, проезжающие мимо, слишком яркие, приходится прикрывать глаза. В висках начинают покалывать первые признаки приступа головной боли. Как лёгкие прикосновения перед сильным ударом. Похоже на вкручиваемые в виски с двух сторон шурупы. Сухо шипит сквозь зубы и выпивает таблетку викадина – он почти научился терпеть без обезболивающих, но сейчас нельзя тратить силы. Он просит у водителя бутылку воды, и тот отдаёт ему полупустую. Выйдя на улицу, Сухо выливает остатки воды из бутылки и высыпает в неё люминол – белый порошок без запаха. Потом он почти отламывает дозатор с баночки пероксида водорода и выливает его в бутылку, пытаясь на глаз соблюсти пропорции, добавляет щёлочь. Встряхивает бутылку и прячет в карман куртки. Оглядевшись, он пытается понять, где может быть кинотеатр. В нескольких домах от больницы – большой жилой комплекс и высокие бизнес-центры. Сухо бежит туда. Тело всё ещё плохо слушается после комы, но Сухо выравнивает дыхание – два вдоха через нос и выдох через рот. Как на соревнованиях. Как на дурацкой беговой дорожке в зале для занятий физиотерапией. Когда он выбегает к бизнес-центрам, то видит между ними невысокое ветхое здание – с выцветшими иероглифами "Поднебесье" Упёршись руками в колени, он пытается отдышаться, потом напоминает себе, что после быстрого бега надо переходить на шаг, а не останавливаться, и поднимется по ступенькам к револьверным дверям. Ему открывает высокий парень, по которому сразу же ясно, что он – охранник. Бывают такие типы, ни на кого больше не похожие, только на мордоворотов. Сухо натягивает на лицо самоуверенное выражение. – Я к Чан Хи. Он никогда не был хорошим актёром. В школьных спектаклях ему обычно из жалости давали роль дерева. Бабушка говорила, что он слишком искренний и не умеет прятать эмоции. Но самоуверенное выражение лица – это то, что Сухо умеет мастерски. Наверное, за это стоит благодарить тренера в секции по борьбе, где Сухо с начальной школы учился не только бороться, но и держать моральное преимущество. А может, дело было в многочисленных собеседованиях. Сухо уже не помнил своё первое собеседование на подработку в какой-то летний парк аттракционов – тогда он нервничал. А потом перестал. Он приходил к новым работодателям, самоуверенно улыбался, и получал работу. – Имя? – лаконично спрашивает охранник. – Моё? – с самым глупым из возможных выражением лица переспрашивает Сухо, удивлённо тыкая пальцем себе в грудь. – Я же сказал. Я к Чан Хи. Начальник твоего начальника, если я ещё не разучился считать. – Нельзя. – А больше одного слова ты говорить умеешь? – нагло фыркает Сухо и протискивается в бар мимо охранника. Он задевает его плечом и отчётливо ощущает, как тот начинает злиться. – Куда лезешь? – Расслабься. Я по важному делу. – не оборачиваясь, говорит Сухо, нарочито растягивая слова. Он быстрым взглядом оценивает обстановку. В баре выключено освещение, винтажные светильники в стенах – чёрные и грубые, так что только сквозь узкие горизонтальные окна под потолком слабо пробивается серый свет. В углу бледно мигает разноцветный стробоскоп, направленный в стену. Несколько человек за барной стойкой методично заклеивают скотчем картонные коробки, девушка с татуировками на руках считает кассу, и никто не обращает внимания на гостя. Над ними – выключенные светильники ввиде медуз, и тусклое задымлённое помещение кажется аквариумом с мёртвыми существами. Пахнет дорогими сигаретами, виски, соджу и ягодным кальяном. – Он же у себя? – спрашивает Сухо, решительно указывая пальцем на ведущую вниз лестницу за барной стойкой. Охранник на секунду мешкается, размышляя, видимо, откуда школьник знает о месторасположении главы Союза. Сухо с лёгким злорадством думает, что все те, кто в детстве давал ему роль дерева, сейчас бы плакали от осознания его неопровержимого таланта. – К нему нельзя. – У себя, значит. – деловито кивает Сухо. – "Нельзя" или "можно" – это я уже сам с ним разберусь. Жаль, у его актёрского триумфа из зрителей только медлительный охранник и какие-то наркоманы за барной стойкой. Мельком Сухо думает, что Шиын пришёл бы в ужас и попытался бы любым способом остановить этот самоубийственный спектакль, и незаметно улыбается. Он быстрыми шагами подходит к лестнице, спускается на несколько ступенек и видит дверь. Она не заперта – кажется, никто не решился бы вломиться к Чан Хи. Игнорируя подступающего охранника, Сухо быстро ныряет за дверь и бегом спускается по оставшимся ступенькам. Бутылка в кармане бьёт его в бок. Охранник за спиной что-то говорит, но на лестницу не идёт. Сухо понимает, что близко. ●●● Вдоль лестницы горят голубые увеолевые лампы. Сухо кажется, что он спускается в подпольную лабораторию или плантацию марихуаны. Воздух без окон всё более душный и спёртый, но в коридоре цокольного этажа дышать становится немного легче. Под потолком установлены дорогие системы кондиционирования, они гудят и заглушают шаги. Из коридора ведёт только одна дверь – чем ближе Сухо к ней подходит, тем сильнее воздух пахнет аромадиффузором с запахом английского табака. Дверь обита кожей и не заперта. Сухо решительно её открывает. Самоуверенное выражение как будто прикипает к лицу, он шире расправляет плечи, игнорирует шурупы в висках, и сразу же осматривается. Это, действительно, похоже на кабинет – вдоль стен высятся типовые серые стеллажи, уставленные толстыми папками для бумаг. Один стеллаж полностью заполнен хрустальными фигурками – лилии, котята, рюмки, миниатюры каких-то зданий, пепельницы. Сверху на стеллажах – ряды кактусов. Около тридцати кактусов, и все совершенно одинаковые. Человек за столом – взрослый мужчина в очках с тонкой оправой и в прозрачных резиновых перчатках. Перед ним на столе разложена газета, на ней – разбитый надвое хрустальный корабль. Человек откладывает пинцет и клей, флегматично поднимая взгляд. – Как тебя пустили? – спрашивает он, сдвигая газету с кораблём в сторону. – Пора менять охрану. – Тут не поспоришь. – согласно кивает Сухо и подходит к столу вплотную. – Он меня даже не обыскал. А вдруг я с ножом или психопат? Полнейшая безответственность. Меня зовут Ан Сухо. – Я знаю. Последний раз видел тебя в инвалидной коляске. Ты быстро восстановился. Почти не хромаешь. Жаль, водить скутер больше не сможешь. И спортсменом никогда не станешь. Впрочем, надо благодарить бога уже за то, что ты не разучился говорить. – Мой логопед считает, что бог здесь не при чём. – пожимает плечами Сухо. – Как знать. – Чан Хи подносит к уху телефон и перестаёт смотреть на Сухо. Прежде, чем Чан Хи успевает вызвать охрану, Сухо быстрым движением выхватывает телефон. Реакция Чан Хи выдаёт профессионала, Сухо не успевает ни отступить, ни убрать руку, Чан Хи перехватывает её и прижимает к столу, сшибая на пол степлер и органайзер с карандашами. Сухо успевает нажать на сброс вызова. В глазах Чан Хи равнодушие сменяется лёгким любопытством. Он сильнее сжимает руку, выкручивая её до предела. Ещё немного – и он сломает Сухо запястье. Благодаря перчаткам даже отпечатков пальцев не останется. Так и пропадёт Ан Сухо изувеченным героем в подвале несуществующего бара. Сухо расслабляет мышцы, не сопротивляясь, потому что так меньше риск перелома или вывиха. И не отводит взгляд ни на секунду. – Сейчас я сломаю тебе лучевую кость. Потом сюда спустится охрана, заберёт тебя, изобьёт в назидание и вышвырнет на улицу. Я распоряжусь, чтобы дело не дошло до черепно-мозговой, боюсь, ещё одну кому ты не переживёшь. Но ноги тебе сломать могут. Есть аргументы, почему этого может не произойти? Сухо выравнивает дыхание. Он ненавидит человека перед собой, ненавидит то, что пришлось пережить Шиыну. – Что это? – вместо ответа, спрашивает он, кивая на стеллаж. – Хрусталь коллекционируете? Если будем драться здесь, то я разъебу вам весь хрусталь. Замучаетесь склеивать. Сухо не перестает самоуверенно улыбаться. Кажется, именно это и работает, Чан Хи не спешит воплощать угрозу в жизнь – ему, на самом деле, становится интересно. Не будь он социопатом со сдвинутой психикой – он не был бы главой Союза. Чан Хи всё ещё молчит, выжидающе глядя на пойманного и обездвиженного Сухо. – Это продолжается с... сентября, кажется? Ваш шантаж. То, что Ён Шиын на вас работает. – Шантаж. Сделка. Кому как приятнее называть. – Предлагаю новую сделку. – игнорируя боль в руке и в висках – пульсация боли сменяет одна другую, накладывается, и от этого кажется терпимее – ровным голосом говорит Сухо. – Ваш Союз пострадал после исчезновения На Бэк Джина. Набираете кого попало. Я вышел из комы три месяца назад, и раскидал их в драке. – Ты инвалид. – Вот именно. Вы шантажировали Шиына мной. – он сдерживает желание сплюнуть, только голос становится совсем шипящий. – Я хочу возместить ущерб, который ему нанёс. Предлагаю в ваше распоряжение себя. Хватка на руке слабеет. Сухо замечает, как Чан Хи бросает взгляд на дверь и едва заметно качает головой. Видимо, охранник, которому явно грозит увольнение, всё таки догнал его. Чан Хи скользит по Сухо взглядом – как будто оценщик драгоценных камней через рефрактометр. По его взгляду не ясно, увидел ли он алмаз или разглядел подделку. Неизвестно, чего ожидать от человека, у которого в кабинете коллекция из тридцати одинаковых кактусов, и всё же Сухо продолжает: – У меня есть связи. В Каннаме. Это возможность расшириться за пределы Ёндынпхо. Я примерно знаю, что вы делаете – торгуете крадеными байками, ещё, вероятно, травой или оружием. Всё из этого я могу организовать в Каннаме. – Тебя учили не давать обещаний, которые не можешь исполнить? – У вас, очевидно, есть проблемы. – стараясь держаться решительно, напирает Сухо. – Я вступлю в Союз и... И я выдам вам На Бэк Джина. Блеск в глазах Чан Хи – омерзительная, едва заметная вспышка. Из объяснений Шиына Сухо отлично понял, что во всей этой идиотской карточной партии есть один козырь – и это, на самом деле, не Шиын и не Сухо. Никто из них не был нужен Чан Хи. – Стоило с этого начинать. Запомни на будущее. – Вы отстанете от Ён Шиына. Навсегда. Вы оставите его в покое. – Зачем тебе вступать в Союз? Сухо знает, что иногда лучше всего – примитивная бесхитростность, поэтому отвечает, криво пожав плечом – одна рука всё ещё крепко прижата к столу. – Деньги. Не знаю, что вам обо мне известно, кажется, вы давно за мной следите – кстати, это жутко и нездорово, но вам, конечно, всё равно – вы знаете, что поступить в хороший колледж – не моя дорога. У меня справка об инвалидности и оценки ниже среднего. Не так много перспектив. Я вступлю в Союз. В доказательство готовности работать на вас я выдам Бэк Джина. Я знаю, где он прячется. – В Союз нельзя вступить так просто. Это не футбольный клуб. Даже за столь важную информацию. Тем более, твои ставки против моих должны быть равнозначны. Думаю, ты понимаешь немного в капитализме. Бэк Джин за Шиына. Деньги за верность. От запаха аромадиффузора голова болит ещё сильнее, от боли – к горлу подступает тошнота. Сухо знает, что возненавидит запах английского табака на всю жизнь. – Я понимаю, как это всё у вас устроено. Вы, наверное, думаете, что очень умные. Но всё это – тупо и избито. Я знаю, как вступают в банды. – Вот как? Хорошо. Значит, ты знаешь, как вступают в банды. Ты, я смотрю, вообще всё знаешь лучше всех. Вывести его из себя. Вытащить из этой равнодушной бездны эмоции. Желание крови. Сухо знает, как провоцировать. Иногда это у него выходит даже против воли. – Когда возьмёте в Союз и гарантируете мне деньги за верность, а самое главное – безопасность Шиына – тогда я сдам Бэк Джина. – Значит, вступишь в банду. Проверим, насколько ты знаешь правила. Чан Хи отпускает его руку, и Сухо, наконец, выпрямляется. По инерции он чуть не падает, но расставляет шире ноги и прячет руки в карманы. Уверенная поза, и он скрывает, как у него дрожат колени. Он всё ещё отвратительно координирует движения, и это бесит сильнее всего. Чан Хи берёт телефон, но медлительному охраннику больше не звонит. Он осторожно поднимает газету за края, не роняя хрустальные обломки, и складывает газету с кораблём в ящик стола. – Иди за мной. Когда Чан Хи проходит вперёд, на ходу снимая перчатки, Сухо на несколько секунд прикрывает глаза. Голова болит всё сильнее. Скоро это закончится. Главное, не свалиться в обморок по дороге. Было бы нелепо. – Куда мы идём? – спрашивает Сухо в коридоре. Чан Хи молчит. Сухо знает ответ. ●●● Второй раз за последние – сколько, часа три? – Сухо оказывается возле спортивного комплекса. В сером рассвете здание не так сильно напоминает громадный скелет. На остатках высохшей травы красиво и мрачно блестит иней. Вдоль дороги умирают от холода последние хризантемы. Всё вокруг серебряное и холодное, как будто это место, где кончается осень. До комплекса они едут втроём, за рулём Шевроле – тот лохматый психопат, который приезжал на парковку возле больницы. Если бы Сухо нужно было составить список из людей, которых он ненавидит за то, что они причиняли боль Шиыну, то Сондже занимал бы лидирующую позицию. – Ан Сухо, а ты уже бодрее выглядишь! – скалится он, зажимая в зубах сигарету. – Всё ещё могу избить костылями по шее. – обещает Сухо. Он вспоминает, как Шиын рассказал, что воткнул Сондже в ногу душку очков. И злорадно незаметно усмехается. Сондже кажется очень самоуверенным человеком. В ММА такие долго не задерживались, теряя здоровье после постоянных травм. В тренажёрный зал они спускаются вдвоём с Чан Хи. Сондже остаётся курить возле Шевроле. Сухо сжимает бутылку в кармане куртки. От мысли, что всё идёт по плану, Сухо неуютно. Кажется, что вот-вот что-то пойдёт на так. Не зря ведь существует закон подлости, или, как его называет Шиын – закон Мёрфи, хотя Сухо не до конца понимает суть, и кто такой этот Мёрфи. В любом случае, Сухо знает, как бывает – кажется, что всё по плану, а потом – раз, и ты уже избитый валяешься на ринге под разочарованные крики зала. Сухо очень надеется, что разочарованных криков удастся избежать. Шиын умный, он всё понял и вызовет полицию прямо в тренажёрный зал, они приедут, возьмут Чан Хи с поличным – и всё закончится. О том, какую цену за это придётся заплатить, Сухо не думает. – От тебя зависит, кто будет убирать твою кровь отсюда. – почти весело говорит Чан Хи, когда они выходят с лестницы и медленно проходят в центр зала, прямо под лампочку на проводах. – Ты или твой друг. Под лампочкой они, как на сцене дешёвого театра. Декорации вокруг – чистые, почти блестящие, всё ещё сохранившие запах стерильности и отбеливателя. В углах на полу – засохшие мыльные разводы. Сухо вспоминает, как Шиын отмывал кровь с этого пола. С платком на лице, шваброй в руках и обречённостью во взгляде. Сухо разминает плечи и делает несколько шагов из стороны в сторону, взглядом оценивая Чан Хи. Правша, поджарый, очевидно больше быстрый, чем сильный, близорукий, бить будет обдуманно и в слабые места. У Сухо слишком много слабых мест, так что драка будет не долгой, и, скорее всего, это будет не драка, а избиение. Профессиональная боевая стойка, хорошая скорость реакций, сильный захват, но вряд ли выносливый – из-за курения. – Преимущественно я не дерусь сам. – говорит Чан Хи, снимая наручные часы и убирая в карман пиджака. – Последний раз я принимал в Союз самолично, когда пришёл На Бэк Джин. Можешь считать себя особенным. Он себя таким, по крайней мере, считал. Сухо переносит вес тела с пятки на носок и обратно. Чан Хи снимает пиджак и аккуратно вешает на нижнюю перекладину турника у стены. Сухо остаётся в куртке. – Ты, конечно, знаешь, как всё устроено. – равнодушие в голосе Чан Хи смывается почти незаметным сарказмом. – Но я тебе, всё таки, объясню. Потеря сознания – это проигрыш. Если ты потеряешь сознание, то в Союз не вступишь. Сможешь попробовать позже, через месяц или два, но не раньше. – А если сознание потеряешь ты? Чан Хи мягко улыбается, ничего не отвечает и бьёт первым. Сухо успевает блокировать, выставив руки перед лицом привычным, до автоматизма отработанным жестом. Он надеялся, что вступление будет дольше, но скорость реакций восстановилась и стала почти такой же стремительной, как до комы. Почти. Второй удар следует через секунду, Сухо снова уворачивается, короткими шагами отступая к стойке с бейсбольными битами. Очень много сил уходит на то, чтобы не давать телу заваливаться в ненужные стороны. Мешает головная боль и плохое освещение, Сухо едва успевает отслеживать следующий удар. Тело кажется непослушным, сломанным изнутри. Как хорошо склеенная игрушка на шарнирах. Привычные действия требуют больше усилий. Это раздражает. В драке у церкви Сухо проиграл бы, не будь рядом Шиына, и сейчас он неминуемо проиграет. Но важно не это. Оказавшись возле бейсбольных бит, Сухо намеренно медлит, уходя в защиту, и позволяет Чан Хи схватить биту. За пару секунд, что он получает, Сухо наносит один удар – не сильный, но прицельный, и с лица Чан Хи слетают очки, тут же превращаясь в хрустящие осколки на полу. За это приходится отплатить – Сухо выставляет согнутую в локте руку, и удар битой приходится по кости. Другой рукой Сухо перехватывает биту, но Чан Хи оказывается, всё же, не только быстрым. Вырвать биту из рук не выходит, и Сухо получает удар коленом в живот, задыхается, на несколько секунд мир темнеет. Он уворачивается, делает несколько шагов к стене, к ярким тренажёрам и разноцветной лестнице с турниками, чтобы Чан Хи без очков было сложнее сосредотачиваться. Сухо двигается нарочно быстро и много, пригибаясь всем телом, чтобы дезориентировать. Намеренно загоняет себя в угол, чувствуя спиной перекладины. Чан Хи замахивается битой, Сухо успевает заметить и, подпрыгнув, повисает руками на турнике. Подтягивается и обеими ногами ударяя Чан Хи в грудь, увеличивая силу удара инерцией, заставляет отступить, спрыгивает, и вытаскивает бутылку из кармана куртки. Одним движением отвинчивает крышку и размашисто выливает бесцветное содержимое перед собой, попадает Чан Хи на руки и шею, тот хмурится на секунду, но больше в лице не меняется. Бита бьёт по рёбрам. Сухо складывается пополам и не может вдохнуть. Успевает, наконец, перехватить биту и отшвыривает её в сторону, сквозь резкую боль в груди выпрямляется и бьёт Чан Хи в челюсть. Боли слишком много. В висках, в рёбрах, в костяшках. Сухо старается дышать размеренно, как на пробежке, и позволяет Чан Хи ударить себя по лицу. ●●● – Не могу поверить, что тебе чуть не выдвинули обвинения... Что всё таки за история с твоим другом? Он в больнице? И при чём здесь ты, Шиын, ты ведь у меня совсем не такой... ...Ты уверен, что сможешь жить один? Ты раньше не был в Ёндынпхо. Говорят, там красиво цветут хризантемы. – Как и везде. – Октябрь и ноябрь в Корее традиционно считаются сезоном хризантем. Мы приедем к тебе на новый год, у папы как раз закончатся сборы. – На новый год я буду в Каннаме. В больнице. – О чём ты? Зачем тебе... Постой, там сейчас лежит твой друг? Разве он ещё не в коме? – На новый год я буду в Каннаме. – Шиын, это, действительно, мило, и ты очень хороший друг, но ты уверен?.. ...Ты у меня такой умный. Бывает, мне сложно представить, что однажды ты станешь совсем взрослым. Поступишь в университет, познакомишься со своей будущей женой. Знаешь, как мы с папой. Я была студенткой первого курса, поступила экстерном, сразу стала старостой. А он был капитаном сборной по дзюдо. Уже тогда было очевидно, что он станет национальным тренером. Шиын слушал её молча. Она редко говорила об их отношениях с отцом, а отец редко говорил об их отношениях с мамой. Они говорили только о том, как они познакомились, и она была старостой, а он – капитаном. Как будто на этом всё и кончилось. Шиын всё детство думал, что так любовь и выглядит. Молчаливо, бессловно, по разным комнатам и разным городам. Он понятия не имел, как выглядит любовь, на самом деле. Поэтому слушал молча. Если бы он заговорил, то мама бы, наверное, притворилась, что не слышит его. Потому что любовь должна быть правильной. Как единственное решение математической задачи. У задачи может быть только один правильный ответ. И что он мог сказать ей? – Знаешь, мама... Знаешь, мам, я влюбился в парня. Подожди, мам, ты ещё не дослушала. Он не староста и не заканчивал школу экстерном... Нет. Не так. Почему-то в разговоре с тобой я чувствую, что вынужден сразу говорить о том, что тебя разозлит. Но ты дослушай, пожалуйста, мам. Я влюбился в парня. Он защитил меня, он был первым, кто меня защитил, когда меня избивали в подворотне. Меня, вообще-то, не нужно было защищать, я и сам... Хотя это не правда. Мне всегда нужно было, чтобы кто-то меня защитил. Просто никого не было, и я стал справляться сам. А ему на это было всё равно. Он за меня дрался. Он работает доставщиком. По ночам. А вечером – официантом. Ещё грузчиком. На уроках он спит. Вот такая у него жизнь. Он всё время работает, без выходных, а на учёбе спит, потому что больше некогда. Он совсем не высыпается, днём же не вырабатывается мелатонин, но он этого, конечно, не знает. И всё равно он улыбается. Почти всё время. Улыбается, говорит о еде, он научил меня играть в видео-игры, привёл в ресторан, где он работал, мы играли с ним в бильярд и пели в караоке. Я влюбился в парня, мам. Не потому, что он меня защитил. А потому что он улыбается, несмотря на то, что у него нет времени даже спать. Потому что он обнимал меня, хотя его самого нужно было обнять. Так что я обязательно его обниму, когда... Знаешь, мам, я влюбился в парня, но он в коме уже три месяца. И больше не улыбается. Шиын прислоняется лбом к запотевшему окну машины. Он не выдержит это второй раз. Не переживёт. Физически не справится. То, о чём он не мог говорить, становится совершенно очевидным. Он не говорил об этом, и казалось, что так этого не существует. Если не дать этому форму, не превратить в слова – то этого нет. Но не может же что-то не существующее сейчас заставлять давиться собственными лёгкими. Как будто душу тошнит, и хочется вырваться из собственного тела, и что-то сделать, хоть что-нибудь, чтобы всё исправить. Потому что можно сколько угодно об этом молчать, можно об этом даже не думать, но оно никуда не исчезнет. Когда такси останавливается перед кинотеатром, Шиын уже едва может соображать. Мышцы скованы нервным спазмом, а адреналин разгоняет сердечный ритм до бешеного. Мир выцветает в бледных лучах. В пластиковых окнах самых верхних этажей бизнес-центров отражается встающее солнце, и на эти выжженные прямоугольники больно смотреть. Последние дни были пасмурными и дождливыми, но, почему-то, именно сегодня небо чистое, и нет облаков, чтобы погасить солнце. И холоднее обычного. Шиын не чувствует холод. Краем сознания он фиксирует температуру воздуха, и так же краем сознания понимает, что у него адреналиновый выброс и резкое сужение периферических сосудов, это ускоряет обмен веществ, и поэтому конечности не мёрзнут. Ещё немного, и он вообще, кажется, потеряет чувствительность нервных окончаний. Дальше начнётся тремор и психосоматический жар. Через револьверные двери в тошнотворных жёлтых полосках он врывается в "Поднебесье". – Куда? Шиын вздрагивает и замечает охранника только тогда, когда он кладёт руку ему на плечо и останавливает силой. Шиын сдерживает себя, чтобы не сбросить руку с плеча и не врезать охраннику по челюсти. В этот раз он должен быть спокойнее. – Где Чан Хи? Охранник молча поднимает брови. – Где он? – дёрнув подбородком, спрашивает Шиын. Спокойно и холодно. Никакой агрессии. – Сегодня, что, день открытых дверей? – неожиданно эмоционально спрашивает охранник, обращаясь не к Шиыну, а к девушке за барной стойкой. У неё красный маникюр, татуировки на руках и цепочках на шее. – Чан Хи набирает в банду школьников. – пожимает плечами девушка и облокачивается на барную стойку. Она, по видимому, не беспокоится о конфиденциальности, раз говорит о таких вещах в открытую. Либо понимает по виду Шиына, что он знает достаточно много. – Где он? – как заведённый, повторяет Шиын. – Ушёл с другим школьником. – спокойно отвечает девушка. Она с механическим звонком закрывает денежный ящик кассового аппарата и выпрямляется. – Твой друг, видимо? Тебя я знаю. Ты чистишь место, где парни решают вопросы. А его не знаю. Опасно дружить с кем-то не из Союза, если ты сам в Союзе. – Я не в Союзе. – Разве? – она всерьёз удивляется. – Работаешь на Чан Хи. Значит, в Союзе. А тот парень не из наших. Его я раньше не видела. Постой, – она склоняет голову, и золотая цепочка ловит световые блики, – я поняла. Всё сложилось. Шиын старается не выглядеть удивлённым. Ещё он старается не выглядеть агрессивным, и отчаянным, и растерянным, и, кажется, он выглядит, как умственно-отсталый или вроде того, потому что не меняется в лице. Только ждёт, что она продолжит. Девушка направляет на него палец с красным ногтем и улыбается. – Ты привёл друга вступать в Союз! Поэтому Чан Хи поехал с ним. Посвящение. Толковый, видимо, тот парень, раз Чан Хи поехал с ним лично, да ещё и только что после очистки зала. Его же теперь второй раз чистить. Много работы у тебя в эти сутки. Но ты рано, они ещё не вернулись. Она не успевает закончить фразу, и Шиын, сбросив руку охранника, толкает револьверные двери и чуть не падает на крыльцо. Как он сразу не догадался. Сухо знает, что нужно сдать и Чан Хи, и место преступления, так что совершенно логично, что он заманил его туда. Практичный, примитивный план, в котором Сухо – приманка и охотник, и Шиын догадался бы сразу, если бы не влияние адреналина и подступающий тремор. У родителей будут вопросы, конечно. Куда уходят карманные деньги. Шиын соврёт что-нибудь идиотское, а они сделают вид, что поверили, но сейчас он ловит ещё одно такси. По дороге в Йонсангу, он набирает "9-1-1" и называет адрес. ●●● Он просит таксиста остановиться в двух домах от спортивного комплекса, и минуту идёт пешком. Точнее, бежит. Ему кажется, что он бежит бесконечно долго, увязая в воздухе, как в торфяном болоте, как это бывает в ночных кошмарах, прямо перед тем, как случается что-то ужасное и ты просыпаешься. Шиын не просыпается. Лёгкие болят и давят изнутри на грудную клетку. У него, кажется, дефицит кислорода, от этого кружится голова. Серебристое Шевроле – плохой знак, Шиын чувствует это, как только видит машину. В серости утра двумя хищными красными глазами светятся габаритные огни. Конечно, Чан Хи мог приехать сам, но это было бы слишком просто. Сондже замечает Шиына, кажется, одновременно с тем, как Шиын замечает его и переходит на шаг. Щелчком выкидывая сигарету в заиндевелую траву – ещё один хищный глаз, он гаснет в мокрой земле, и остаются только два габаритных огня – Сондже выходит из машины. Шиын не замедляет шаг и достаёт из рюкзака молоток. – Так и знал, что ты скоро приедешь. Знал каким-то шестым чувством, честное слово, наверное, у нас с тобой особая связь. Шиын держит молоток в левой руке. Правая всё ещё болит после попыток выбить дверь собственной квартиры. – Вооружён, надо же! – улыбается Сондже, останавливаясь перед дверью и спуском в зал. – Уйди. – Шиын, разве это по правилам? Твой друг должен пройти посвящение, он согласился на это добровольно, а ты собираешься ему помешать. Какой ты после этого друг? Сондже строит из себя идиота. Шиын никогда не понимал, зачем. Но разговаривать с ним больше не собирается. Это трата времени, которую он не может себе позволить. Он не останавливается, идёт прямо на Сондже, которые улыбается всё шире, и оттесняет его к стене. Сондже прислоняется спиной к кирпичам и плакату, и позволяет Шиыну схватить его одной рукой за воротник куртки. – И что дальше? Проломишь мне череп молотком? Как маньяк? Шиын со всей силы бьёт молотком по кирпичам в сантиметре от уха Сондже. Эффект это имеет прямо противоположный желаемому – Сондже сдавленно усмехается и веселеет ещё больше, молча глядя сквозь стёкла очков. – Переломаю тебе пальцы. В гипсе будешь учиться сигареты держать. Грудь Сондже вздрагивает от беззвучного смеха, который он пытается сдерживать. – Уже вызвал копов? Скоро они приедут? Хочу посмотреть, как они будут записывать показания Чан Хи. О том, как он нашёл бедного избитого мальчика в тренажёрном зале. Бедного мальчика, который только недавно вышел из комы! А я подтвержу. А про тебя скажу, что ты не в себе. Репутация у тебя, сам знаешь, ещё хуже моей. А если ты будешь и дальше махать молотком, то дело будет даже проще, чем я думаю. Внутри искрится. Как будто в тело засунута колючая проволока с пущенным по ней электрическим током. Молоток дрожит в до побелевших костяшек напряжённой руке. Шиын знает только, что ему нужно вниз, нужно к Сухо, остановить то, что там сейчас происходит. Если ещё не поздно. Если это ещё можно остановить. Если Сухо ещё не получил новую черепно-мозговую. Он слишком много думает. И слишком слабо держит Сондже. Сондже резко наклоняется в сторону, выворачивается из захвата и бьёт Шиына в грудь. В следующую секунду Шиын теряет равновесие и падает в колючую ледяную траву. Над головой возвышаются белые от инея хризантемы, как надгробие. Как будто Шиын уже в могиле, и осталось только его закопать. Шиын не успевает встать, и Сондже прижимает его к земле, впиваясь руками в шею. Давит на горло, перекрывает кислород, не даёт вдохнуть. Мир выцветает, становится тёмным и душным. Только белые хризантемы и хладнокровное лицо Сондже над головой. Шиын меньше всего на свете хочет, чтобы это было последним, что он увидит, прежде чем потерять сознание. Лёгкие сводит судорогой, голова кружится, как будто они с Сондже влезли на карусель и раскрутились до высокой скорости. Шиын всё ещё способен анализировать, и знает, что удушение через минуту приведёт к сужению сосудов и трахеи, станет критическим, в мозг перестанет поступать кислород и он отключится. Тогда он не сможет ничем помочь. Сондже предупредит Чан Хи, и полицейские найдут только "бедного избитого мальчика", которого увезут на скорой в ближайшую больницу. В которой его очень хорошо знают. В которой он лежал полтора года. Немеющими пальцами Шиын нашаривает в холодной земле пластиковую ручку. Сжимает её – слишком слабо – но удар должен усилиться тяжестью предмета. Физика. Он не бьёт, а почти кидает молоток в плечо бледнеющего от напряжения Сондже, и тот на секунду слабеет. Секунды достаточно, Шиын нашаривает кастет в кармане, надевает его, бьёт Сондже в рёбра и сразу пинает коленом в живот, выдирает замёрзшими пальцами куски стеблей и осыпающихся хризантем, швыряет их в лицо Сондже и перекатывается в сторону. Игнорируя боль в горле и плывущий в сторону мир, он встаёт, кашляя и хватаясь за стену. Кожа на пальцах сдирается о шершавый кирпич. Сондже пытается удержать его за ногу, но снова хватает секунды, Шиын отступает и открывает дверь, грохотом жестяной обшивки о кирпичи вызывая эхо, которое доходит, наверное, до самого Хангана. Несколько чёрных грачей срываются с электрических кабелей. По лестнице он спускается, почти падая. Сначала он слышит. Что очень тихо, и шумит вода. Он не сразу понимает, что это за звук, и сначала ему кажется, что в зале вообще никого нет. Потом он видит. Сухо, прислонившись спиной к разноцветным перекладинам лестницы, полулежит на полу. Чёлка растрёпанными линиями падает на лицо, в полумясяцы мешков под глазами, его куртка валяется в стороне. Подозрительно чисто. На теле Сухо, на открытых руках – только синеватые пятна будущих гематом. И несколько царапин, самая большая – на лице, под глазом, царапины свежие, но, кажется, промыты водой, так что нет крови, только кожа воспалена. Серое на белом. Шиын не слышит, как тот дышит. Только выражение лица – судорожно-самоуверенное. Точнее, это призрак самоуверенности, потому что у Сухо закрыты глаза, и лицо, на самом деле, не выражает ничего. Шиын с ужасом осознаёт, что видеть Сухо избитым стало слишком частым, постоянным явлением, но привыкнуть к этому невозможно. Мир сужается, остаётся только Сухо на полу, а вокруг – отблески, цветные пятна и звёзды. Насмешки Вселенной. Это снова всё, что у них есть. Шиын подходит и падает на колени рядом, пытаясь заставить себя взять Сухо за запястье и проверить пульс. В колени впивается пыль и какие-то осколки. Сдерживая внутреннюю дрожь, Шиын берёт Сухо за руку, и, прежде чем он чувствует ритмичное движение стенок в лучевой артерии, Сухо вздрагивает и открывает глаза. Один глаз открывается с трудом – у него опухло и потемнело веко. – Шиын... на. Ты, что... выбил дверь? Голос хрипло рвётся и дрожит, как кровавая рана. Кажется, Сухо с трудом дышит, не то, что говорит. Секунду он смотрит на Шиына, а потом вдруг меняется в лице и пытается встать, но Шиын останавливает его, прижав плечо рукой. – Он здесь. – говорит Сухо, задыхаясь кашлем – вероятно, у него сломаны рёбра, – и всё ещё пытается подняться, но Шиын уже и сам понимает, почему он слышал, как шумела вода. За его спиной открывается дверь подсобки с раковиной, и Чан Хи, вытирая руки чистым белым платком, выходит. На нём ни следа крови, он даже волосы уложил в аккуратную причёску. Костяшки покрасневшие, но чистые, одежда – только немного помята. Шиын оборачивается и пытается дотянуться до молотка, оглушённый яростью и страхом. Сухо хватается руками за перекладины и пытается встать, подтягивая тело ослабевшими руками. Они оба не успевают. Чан Хи берёт бейсбольную биту, обернув ладонь белым платком, замахивается, и Шиын чувствует, как зубы ударяются друг об друга. Мерзкое ощущение. Как будто у него хрустит что-то в черепе. Но он не успевает его оценить. Он не сразу понимает, почему мир перевернулся, и потолок оказался на стене, а лампочка совсем исчезла. Плечом он чувствует пыль и осколки. Кажется, что его ударили прямо по сознанию, и в затихшей голове появляется мысль, что осколки – это разбитые очки Чан Хи, потому что их нет на его лице. Потом появляется мысль, что осколки сейчас оцарапают плечо через одежду, и в открытые повреждённые кожные покровы попадёт какая-нибудь зараза с грязного пола. Например, столбняк. Потом мысли исчезают и появляется опасение, что его сейчас стошнит. Над головой, сквозь наползающий на сознание туман, Шиын видит, как Сухо рывком кидается на Чан Хи, как голодный избитый сторожевой пёс, белый от ярости и сломанный от боли, и Чан Хи почти мягко толкает его в грудь. Слышно, как тело ударяется о перекладины, и Сухо матерится сквозь зубы, падая. Чан Хи исчезает. Шиын пытается повернуть голову, пытается принять вертикальное положение, хотя бы сесть и не касаться плечом грязного пола с бактериями столбняка, но тело больше не слушается, как будто мозг перестал посылать сигналы в тело через нервную систему. Шиын никак не может понять, проблема в теле, мозге или нервной системе, и почему у него промокли волосы на затылке. Шиын не знает, получилось у Сухо или нет. Если нет – то весь его хитроумный план, придуманные месяц назад, идёт к чёрту, потому что полицейские не докажут причастность Чан Хи. Без явных следов – он придумает, как избежать экспертизы и снятия побоев. Нет следов крови, и сам Чан Хи – совершенно чист. Он всего лишь кому-нибудь заплатит и на кого-нибудь надавит. Они найдут только двух избитых подростков, и не станут ничего проверять. Шиын слышит, как далеко наверху, за бетонным потолком и слоем промёрзшей земли, подъезжает машина, резиновыми шинами сминая хризантемы. Хотя он не уверен, что, действительно, слышит это, он и не может этого слышать, и, наверное, это – галлюцинация. Потом его голова оказывается больше не на бетоне, а на чём-то мягком. Мир разваливается. Сухо рядом. Как обещал. Лампочка нимбом светится за его головой, скрывая следы избиения с черт лица. Сухо держит Шиына за шею сзади, осторожно положив его голову на свои колени, и мягко сжимает пальцы. У него сдавленный голос, но он начинает говорить и не замолкает. – Шиын-на, ты меня видишь? У тебя, наверное, сотрясение мозга, но это ничего, это пройдёт, ты только не отключайся. Меня столько раз по голове били – я знаю, это неприятно, но всё будет хорошо. – он судорожно вдыхает, запинается, болезненно кашляет, но продолжает. – Смотри на меня, ладно? Фокусируйся на голосе, слышишь меня? Помнишь, что ты мне написал? Твои сообщения, пока я был в коме. Я тогда, конечно, не отвечал, ну, как бы я в коме ответил? Но ты всё равно писал, помнишь? "Ты учил меня убегать. Насилие привело только к тому, что я тебя потерял. Я должен был больше никогда не драться. Прости. Я опять это сделал." Свет лампочки становится ярче и пульсирует. Как будто лампочка – это сверхновая, которая взрывается прямо в тренажёрном зале. Или как будто у Сухо сгорает нимб. "Я купил кастет. Сухо, я, кажется, становлюсь ужасным человеком. Мне кажется, я творю жестокие вещи. Но каждый раз, когда я хочу остановиться, я вспоминаю, что те мудаки сделали с тобой." – Шиын-а, помнишь? Когда я очнулся, я много думал об этом, каждый день. "Я очень хочу только чтобы ты был рядом. Наверное, это всё, чего я хочу." Шиын прикрывает глаза. Он ощущает ресницы. Слишком больно смотреть на взрывающуюся сверхновую, так что голова начинает кружиться уже со скоростью центрифуги, и мир двоится, эпилептически дёргается и съезжает в сторону. – Я рядом. Я рядом, слышишь меня? Я тут. Смотри на меня! Шиын-а, пожалуйста, только не отключайся. Я рядом. Голос Сухо становится тише. Как будто под водой. Волны накатывают всё яростнее, бьются о скалы, и кровь шумит в ушах, заглушая голос. Шиын боится, что перестанет его слышать, и с усилием открывает глаза. – Я имел ввиду... рядом, то есть, со мной. – Я с тобой. Шиын снова закрывает глаза. Он чувствует, как Сухо ладонями гладит его по щекам. – Не понимаешь. Прости. Может быть, в следующей жизни... – Шиын озвучивает собственные мысли, которыми долго успокаивал себя. Что в следующей жизни они, действительно, смогут "быть рядом". Но вслух те мысли звучат ужасно глупо. – Да пошла она нахуй, эта следующая жизнь. Шиын хочет улыбнуться. Но тонет. Как альбатрос в водовороте после появления Кракена. .