Настойчивость против упрямства

      Леви не спал почти всю ночь, и дело было не в боли, которая хоть и присутствовала, но не беспокоила так сильно, чтобы отвлечь от роя мыслей в голове. Он все никак не мог понять, как упустил такую деталь? Дело было в том, что Эрен в буквальном смысле рос на его глазах? Он постоянно был на виду, и Леви просто не заметил, как любопытство трансформировалось в нечто иное? Но неужели Леви не увидел бы изменившегося поведения? Неужели у Эрена был природный талант скрывать подобное? Или Леви не хотел видеть?       Он мог ворчать каждый раз, когда Эрен появлялся на его пороге, но это не было отражением его истинных чувств: Леви нравилось присутствие Эрена. С ним боль становилась менее заметной, мысли меняли тональность, одиночество и безысходность отступали, и день переставал казаться пыткой. Леви понимал, что пользовался Эреном, его наивной доверчивостью, понимал, что крал драгоценное время юности, и испытывал вину каждый раз, когда Эрен уходил, но не мог противостоять жалкому внутреннему голосу, убеждавшему, что он же не навязывался — Эрен приходил сам. И Леви не держал его, не привязывал к себе — наоборот, каждый раз он напоминал, что Эрену необязательно приходить, что ему стоит тратить время на что-то более интересное: общение с ровесниками, учебу, влюбленность — что угодно, вместо безвозмездной работы сиделкой. Говорил он все это только для проформы, только чтобы заткнуть совесть — никогда не настаивал, никогда не выставлял Эрена за дверь, и тот наверняка понимал, что Леви совсем не был против его присутствия. Откуда ему было знать, что тот разговор, который состоялся между ним и отцом Эрена с десяток лет назад, когда тот спрашивал, не против ли Леви присутствия Эрена, обернется эмоциональной зависимостью с одной стороны и юношеской влюбленностью с другой?       Леви прекрасно помнил и его, и другой разговор, который случился уже между ним и Эреном, когда тот, будучи совсем еще щуплым подростком, признался, что ему «кажется, нравятся мальчики». Он уже тогда влюбился в Леви? Или это случилось позже? Этот разговор произошел между ними черт знает когда — не мог же Эрен столько лет так тщательно скрывать свои чувства? Не мог же Леви просто их проглядеть?       Мог. Легко. Просто потому что считал, что в него невозможно влюбиться. Он потерял глаз, но не зрение целиком — он видел себя в зеркало и был убежден, что для него взаимные чувства остались в прошлом. К тому же, травма изменила его характер — прежде он был добрее, веселее, спокойнее, но сейчас основными чертами его личности был сарказм, раздражение и нетерпение. В таких, как он, не влюбляются — таких, как он, терпят из вежливости, но, видимо, юношеские гормоны были слепы к подобным недостаткам. Это пройдет — Леви не сомневался — шторм внутри Эрена уляжется, он поймет, что, как и любая подростковая влюбленность, эта была глупой и наивной, и продолжит жизнь, оставив Леви позади. И с этим ему следовало помочь: Леви и без того украл у него слишком много лет жизни.       Леви проснулся раздраженным и не выспавшимся задолго до того, как Эрен должен был объявиться на крыльце. И раздражен он был не только потому, что плохо спал, но и потому, что неизбежное одиночество, боль, от которой больше будет не отвлечься, и ненависть к себе уже обступали его, нависали тяжелыми тучами, придавливали к проклятому креслу. Но Леви затыкал этот жалкий внутренний голос, нашептывающий, что всего этого можно избежать — нужно просто вести себя, как обычно. Вот только как обычно уже не будет.       – Каждая сигарета укорачивает жизнь на одиннадцать минут.       – Нужно найти что-то более действенное, – в привычной манере ответил Леви, оглядывая перепрыгнувшего через ступени Эрена.       Мальчишка. Совсем мальчишка. Убежденный в своей правоте и в своих чувствах на все сто двадцать процентов, как и любой в его возрасте.       – Ты побрился, – нахмурился Эрен.       – Проснулся два часа назад, – Леви провел большим пальцем по гладкой коже подбородка и сделал последнюю затяжку, прежде чем потушить сигарету о пепельницу — он и половину не выкурил, но рядом с Эреном старался не курить. – Не знал, чем себя занять. – Прежде ранний подъем или бессонная ночь не мешали ему дожидаться Эрена, но стоило с чего-то начинать, где-то подцепить этот пластырь, который позже нужно будет оторвать одним рывком.       – Очень болит? – Эрен глянул на колено. – Раз ты побрился, то... – он сунул руку в карман штанов, но будто передумал и глянул на свое запястье, на котором красовались подаренные Леви часы.       Вот же черт. Если бы Леви знал, чем обернется вчерашний день — он бы никогда не подарил их. Не оставил бы такого напоминания о себе.       – ...То я успею сделать массаж. Наверное, – он вновь нахмурился, и Леви усмехнулся против воли. Бестолковый. Так он ни черта и не запомнил вчера. – К тому же, я теперь на машине — времени на дорогу до школы надо значительно меньше. Идем? – улыбнулся он, встретив взгляд, и у Леви сжалось сердце. Вряд ли он будет часто видеть эту улыбку. Или слышать смех Эрена. Вряд ли вообще будет видеть его вот так, на расстоянии вытянутой руки в самом ближайшем будущем. И осознание, что он очень скоро всего этого лишится, подталкивало согласиться на предложение. Еще немного. В последний раз. Чтобы он просто побыл рядом, болтая о глупостях.       Леви кивнул и толкнул кресло к входной двери. Эрен привычно ухватился за рукоятки на нем и помог заехать в дом. Будто ничего не изменилось. Будто вчерашнего признания не было.       Они больше не говорили об этом — не было ни обсуждения самого признания, ни фантазий Эрена об их совместной жизни после того поцелуя в щеку и реакции Леви на него. Эрен ластился — осторожно, будто надеялся остаться незамеченным, но едва Леви осознал его чувства, он насторожился и впервые, кажется, замечал абсолютно все: и взгляды, и напряжение, и отсутствие расстояния между их телами. Ему казалось, что даже тишина между ними была говорящей. И он чувствовал себя ужасно: даже ничего не делая, он чувствовал себя извращенцем.       Конечно, Леви видел привлекательность Эрена, но никакого сексуального подтекста в его мыслях не было — точно такие же мысли возникали, когда он видел детей своих бывших сослуживцев: простая констатация факта, что пухлощекие малыши или несуразные долговязые подростки, покрытые прыщами, вырастали в привлекательных молодых людей. Но их он видел на фото или совсем изредка — лично, на каких-нибудь встречах, на которые вытаскивали Леви, Эрен же присутствовал в его доме каждый день, с Эреном он постоянно общался, Эрен испытывал к нему чувства, и все то время, что Леви был слеп, он неосознанно подпитывал эти чувства, едва ли не самостоятельно разрушив границы допустимого между ними.       – Ты молчалив, – заметил Леви, наблюдая за ловкими движениями рук Эрена на своем бедре. Массаж и правда помогал — Леви становилось гораздо легче после него, и почти весь день, что он проводил в одиночестве на время занятий Эрена, боль себя не проявляла.       – Думаю, как повезу тебя на прием.       – Ты же уже давно за рулем? – удивился Леви.       – Да, но папа всегда был рядом. А сегодня поеду сам. Без страховки. И на такое расстояние — я никогда так далеко не ездил.       – Можно не ехать, – Леви не рассчитывал, что Эрен откажется, но не мог не произнести это вслух. Хотя ехать никуда и не придется, но Эрену знать об этом пока рано.       – Не дождешься, – чуть прищурился Эрен, посмотрев на Леви.       И этого тоже скоро не будет. Поддразнивания, споры, шутки, понятные только им — все это скоро останется только в памяти. Но пока можно было продолжать.       – Тогда, если растеряешься и потеряешь управление, разворачивай машину пассажирской стороной, чтобы весь удар пришелся на меня. Раз смерть от сигарет такая неторопливая.       – Не люблю, когда ты так шутишь, – поморщился Эрен.       – А я и не шучу.       Эрен поджал губы, но промолчал, и остаток массажа они провели в тишине. Эрен хмурился, и Леви хотел бы обмануться, что он был сосредоточен на работе, но прежде это не было проблемой, и Леви догадывался, что в голове Эрена творился хаос из-за недосказанности и интуитивного предчувствия.       – Я вернусь после уроков, поем, и мы поедем? – он говорил с такой надеждой и, одновременно, неуверенностью, что Леви стало совестно.       – Конечно, – кивнул Леви. Он проводил Эрена до входной двери, хотя обычно позволял тому самому закрыть за собой — да и некогда им было обычно прощаться: Эрен пулей вылетал из дома, до последнего оттягивая уход. Но сейчас он стоял у двери и мялся, не желая уходить, но и явно не находя причин остаться. – Ты опоздаешь.       Эрен кивнул, закусив губу, отвернулся к двери, но снова остановился и вдруг кинулся на Леви, крепко обнимая.       – Уроки заканчиваются в пятнадцать минут четвертого. Поедем в четыре, хорошо? – прошептал он, все еще отказываясь отстраняться.       – Буду готов к четырем, – пообещал Леви, поглаживая его по спине. – Ты опоздаешь, – повторил он и аккуратно отстранил от себя Эрена. – Не гони только. И не отвлекайся на телефон за рулем.       – Все хорошо? – Эрен посмотрел на него, и Леви увидел наметившиеся в его глазах слезы.       – Да.       – Точно? – даже его голос дрогнул.       – Ты опоздаешь, – в третий раз произнес Леви и откатился на кресле назад. – До вечера.       Эрен поджал губы и, помедлив еще мгновение, выскочил из дома, а Леви запрокинул голову назад и тяжело вздохнул.       Колено заныло, как только закрылась дверь, будто уже предвидело всю предстоящую боль без волшебных рук начинающего массажиста.       День прошел дерьмово, но Леви даже удалось вздремнуть, и он едва не проспал возвращение Гриши с работы. Тот заканчивал рано — раньше, чем Эрен возвращался из школы, но все же у Леви было не так много времени, тем более учитывая, что ему предстояло преодолеть расстояние от одного дома до другого, и такие физические нагрузки для него были редкостью. Не только потому, что никто не звал его в гости, но и потому, что обычно его сопровождал Эрен, и именно он в такие моменты толкал коляску.       Леви спустился по «дороге позора» — пандусу, который одним своим наличием сообщал каждому, кто даже не знал о существовании Леви, что в доме жил инвалид. Леви ненавидел его, как и свое кресло, как и всю свою поганую жизнь. И теперь он начнет ненавидеть все это чуточку больше.       Он катил свое кресло к дому Йегеров и уже думал, каким же образом поднимется на крыльцо, высотой в четыре ступени, но, видимо, чета Йегеров заметила его в окна, и стоило только Леви свернуть на их подъездную дорожку, как на крыльцо вышел Гриша.       – Привет. Помочь?       – Привет, – выдохнул запыхавшийся Леви. – Я поговорить хотел. С тобой и Карлой.       – Да, конечно, – Гриша спустился с крыльца и помог Леви подкатить кресло ближе к дому.       Леви поднялся на одну ногу, и Гриша крепко обхватил его одной рукой, позволяя обнять себя за плечи. Он не первый раз был в их доме, но обычно Эрен помогал с другой стороны, и они вдвоем буквально поднимали Леви на крыльцо, сейчас же Леви приходилось опираться на перила и прыгать со ступеньки на ступеньку. Отвратительно, унизительно, но все еще лучше, чем если бы он сидел в кресле, а Гриша поднимал его, как чертов бесполезный мешок с дерьмом.       – Леви? – удивилась появившаяся в дверях Карла.       – Привет, – прислонившись к столбу, слабо улыбнулся Леви и глянул на Гришу, затащившего его кресло.       – Мы собирались пить чай — присоединишься?       – Да, спасибо, – Леви плюхнулся в кресло и позволил Грише вкатить его в дом. – Я хотел с вами поговорить. И извиниться за то, что весь вчерашний день Эрен провел у меня — я пытался его выставить.       Гриша над ним фыркнул.       – Он должен был принести тебе торт сегодня утром, но умчался, совсем о нем забыв, – Карла прошла в кухню и достала еще одну чашку для чая.       – Спасибо, – выдавил из себя Леви и тяжело вздохнул — совсем не из-за усталости, а из-за предстоящего разговора. – Я хотел поговорить о нем. Об Эрене — не о торте, разумеется.       Гриша снова усмехнулся и, убрав стоящий у стола стул, чтобы кресло Леви заняло его место, сел напротив.       – Я безумно благодарен ему за его помощь и поддержку — не знаю, сколько раз он спасал меня от одиночества и... жутких мыслей. И вам, я очень вам благодарен за то, что все это время позволяли ему помогать мне. Я... – слова давались трудно — не благодарность, вовсе нет — Леви действительно был признателен за все, что для него сделала семья Йегеров, ему было сложно подвести разговор к той теме, после которой родители Эрена возненавидят его. На их месте Леви себя возненавидел бы. – Даже не знаю, как сказать... Эрен... Я клянусь, что никогда не прикасался к вашему сыну неподобающим образом, – Леви посмотрел на Карлу, удивленно вскинувшую брови после его слов — она явно не ожидала такого поворота. – Я всегда видел в нем только младшего брата, племянника, просто мальчишку, и никогда — никогда — не рассматривал его как-то иначе — я понимаю, что уже это звучит, как оправдание, но это правда. Я...       – Он признался тебе, – прервал Гриша, и Леви удивленно посмотрел на него. – Так? Признался, что влюблен? – он перевел взгляд с Леви на Карлу, и та, вздохнув, отвернулась к закипевшему чайнику.       – Вы знали?       – Он же мой сын, – устало ответила Карла и поставила перед Леви чашку с чаем и тарелку с куском торта.       – Я заверяю, что...       – Что он все еще девственник, и что ты даже ни разу не целовал его? Я знаю — он говорил, – пожала плечами Карла и убрала остатки торта в холодильник.       – Мы же не могли не заметить, что он проводит у тебя все время, и что болтает только о тебе, – добавил Гриша. – Мы говорим с ним. Обсуждаем абсолютно все. Мы с пеленок учили его доверять нам, и это стало очень важно, когда он начал проводить время у тебя.       Леви вспомнил, что Эрен вчера упоминал что-то о бесконечных разговорах с родителями, но в тот момент ему представлялись именно нотации, а не открытые доверительные беседы.       – Почему ты не рассказал мне? – удивился Леви.       – Он попросил, – пожал плечами Гриша. – Знаю, это кажется странным, но я мог бы забыть о его доверии, если бы сразу же после его признания побежал к тебе для допроса с пристрастием. Уверен, многие отцы на моем месте именно так бы и поступили, но я верю ему, когда Эрен говорит, что ты не проявляешь к нему сексуального интереса.       – Никогда даже не думал смотреть на него, как на сексуальный объект, – заверил Леви.       – И твое присутствие здесь и сейчас только добавляет мне уверенности, что я все сделал правильно.       – А сейчас? – Карла села рядом с Гришей и посмотрела на Леви. – Что-то изменилось после того, как он признался?       – Он ведь ребенок, – нахмурился Леви.       – Ему восемнадцать, – возразила Карла.       Леви перевел недоумевающий взгляд с нее на Гришу, и он хмыкнул.       – Думаю, у тебя есть ответ, – Гриша коснулся ее предплечья.       Леви был растерян. Он ожидал, что они оба накинутся на него, скажут никогда больше не разговаривать с Эреном и запретят тому даже смотреть в сторону дома Леви, а сами вызовут полицию и натравят ее на Леви, как на возможного растлителя.       – Он года три назад сказал, что влюблен в тебя. Что ты ему нравишься, – Карла вежливо улыбнулась. – Сказал, что не знает, что с этим делать, и пока не хочет признаваться. Я надеялась, что он это перерастет, если честно.       – Так и будет, – Леви не сомневался в этом.       – Три года прошло, – не согласилась она и вздохнула, помешав ложкой в чашке. – Он планирует свое будущее вокруг ваших возможных отношений.       – Я поговорю с ним сегодня. Еще не поздно все перепланировать. – Карла в ответ на слова Леви только усмехнулась, будто не верила, что разговор поможет, но Леви был настроен серьезно. – Я думал, что вы вышвырнете меня отсюда, как только я заговорю об этом, а ему запретите приближаться к моему дому.       – И что бы это решило? – спросила Карла. – Эрен бы ополчился на нас, закрылся и включил бы прежде не используемый им режим несносного подростка. И в итоге все равно стал бы проводить все время у тебя. Мы бы только потеряли его доверие.       – Я бы не стал его пускать. Если бы знал — я бы давно все пресек.       – Ты правда не знал? – удивилась она.       – Нет. – Хотя теперь понимал, что должен был — обязан был все понять, увидеть и что-то с этим сделать.       – Хм... – она опустила взгляд на тарелку с тортом и отломила кусочек вилкой.       – Ты можешь поступать так, как считаешь нужным, – произнес Гриша. – Мы предупреждали его, что вариант, что ты не ответишь на его чувства, тоже возможен, что у него есть все шансы пройти через болезненный отказ, но он очень хотел попробовать. Официально — он совершеннолетний, и теперь может решать сам, мы со своей стороны можем только поддерживать его и давать советы. Мы не самоустраняемся, мы просто считаем, что это его жизнь и что мы не вправе диктовать ему, как ее жить. Мы можем только подсказывать ему варианты развития событий, о которых он, в силу неопытности, не способен подумать.       – Он теряет со мной драгоценное время. И вряд ли вы представляли меня, когда думали о возможном зяте, – невесело усмехнулся Леви.       – Я хочу, чтобы он был счастлив, – твердо произнесла Карла, посмотрев на Леви. – Это единственное, что мне важно: чтобы мой сын был счастлив. Кто сделает его счастливым — дело третье.       Леви чуть улыбнулся и кивнул. Он — точно не тот человек, который сможет осчастливить Эрена. Даже если закрыть глаза на то, что он никогда не рассматривал Эрена, как взрослого мужчину, Леви не сможет осчастливить его. Он просто не способен на это. Он мог только брать, воровать, присваивать, как и делал все это время, но не отдавать или делиться — если только речь не шла о раздражении, злобе и боли. Этим Леви мог делиться с огромным энтузиазмом.       У входной двери послышался шум, и все трое повернулись в сторону коридора, когда дверь распахнулась, и послышался запыхавшийся голос Эрена:       – Леви не открывает и не отвечает на звонки, надо!.. – его восклицание оборвалось на середине предложения, и Эрен замер в проходе, уставившись на Леви. – Привет. Ты не отвечал, – Эрен глянул на экран своего телефона.       – Забыл телефон дома.       На лице Эрена сменилось с десяток эмоций, пока он не остановился на явном облегчении.       – Я поем, и мы поедем? – спросил он.       Леви вздохнул. Не хотелось обсуждать перед родителями Эрена, что ехать было некуда. Эрену следовало остаться дома, без вопросов, а Леви — вернуться к себе, закрыться и вспоминать, как жить в оглушающей тишине и заново осваивать собственное одиночество.       – Ты обещал, – с нажимом произнес Эрен, и Леви хмыкнул, но кивнул:       – Поешь и поедем. – Было так привычно сдаваться его натиску, что Леви чувствовал почти удовольствие от процесса. – Спасибо, – поблагодарил он Карлу за чай и торт, хотя не притронулся ни к тому, ни к другому, и отъехал от стола. – Нужно собраться.       – Я помогу, – Гриша поднялся из-за стола и последовал за Леви.       Эрен вышел с ними и вместе с Гришей помог Леви спуститься.       – Я... – Эрен взялся за рукоятки кресла.       – Не нужно, – прервал его Леви, подняв взгляд. – Поешь. Я доберусь сам.       – Но...       – Я в состоянии добраться самостоятельно, Эрен, – твердо произнес Леви, и Эрен, посомневавшись, отступил.       – Буду через полчаса, – пообещал он.       Леви кивнул и направился к своему дому, только теперь увидев припаркованную там же на обочине машину Эрена. Он прибежал домой пешком, поняв, что Леви не открывал и не отвечал на звонки. Не совсем то, что хотелось понимать незадолго до разговора о необходимости прекращения такого близкого общения. Эрен настолько о нем переживал — это плохо. Ему будет очень больно, и это единственное, что мог предложить Леви после стольких лет помощи и компании в моменты глубокого одиночества. Но так будет правильнее. И именно на это намекали родители Эрена — он понимал их и не осуждал: любой хотел бы для своего ребенка самого лучшего, и в это определение никак не вписывался изуродованный калека за тридцать без карьерных перспектив. И Леви действительно надеялся, что они помогут ему, запретив Эрену приближаться к его дому, но и решение оставаться в роли советчиков, чтобы стать опорой в момент, когда Эрену будет больно, он тоже понимал и принимал.       Все время ожидания Леви просто сидел и смотрел в окно, вспоминая разные глупые моменты из их с Эреном общего прошлого. От времен, когда он был совсем мелким и с гордостью заявлял об еще одном выпавшем зубе, до недавних моментов, когда Эрен с видом профессионала готовил паэлью, которую потом пришлось выбросить, потому что часть риса превратилась в кашу, а другая часть — совершенно не сварилась. В тот вечер они ели заказанную на дом пиццу.       Эрен тихо вошел в дом, и Леви развернулся к нему.       – Едем?       – Присядь, – Леви кивнул в сторону дивана.       – Мы опоздаем.       – Не опоздаем — я отменил прием.       Эрен нахмурился и недовольно поджал губы, шагнув в гостиную:       – Ты!..       – Сядь на диван, Эрен, – прервал его Леви, и Эрен осекся, нервно сглотнул и прошел в гостиную. Он выглядел побитым щенком, но все же сел на диван и сцепил руки вместе до побелевших костяшек и посиневших ногтей. – Вчера ты сказал, что выслушаешь меня, если я захочу высказаться. И я хочу, – Леви подъехал ближе и вздохнул, собираясь с духом. – Я не хочу, чтобы ты приходил завтра — я впущу тебя, – тут же добавил он, – не стану заставлять стоять под дверью, но я не хочу, чтобы ты приходил. И дело даже не в моем состоянии или в разнице в возрасте — все гораздо проще: я видел, как у тебя сменяются зубы, Эрен, – Леви грустно улыбнулся. – Наблюдал, как у тебя растет кадык. Ты для меня — все еще тот воинственный мальчишка, который не побоялся постучать в дверь монстра на Хэллоуин. Ты для меня — младший брат, которого у меня никогда не было. Понимаешь? – тихо спросил Леви, хотя не ожидал ответа. – Мне становится не по себе от одной только мысли... И это не изменится.       – Ты не знаешь этого.       – Я не хочу знать, – мягко возразил Леви. – Я понимаю, что ты все это видишь иначе, что для тебя в этом проблемы нет — я это понимаю, правда, я тоже влюблялся в людей старше меня. Попробуй понять и ты.       – Я все равно приду завтра, – не глядя на Леви, произнес Эрен и утер выступившие слезы.       – Я очень надеюсь, что ты передумаешь, – в свою очередь ответил Леви. – Я хочу, чтобы ты быстрее пережил это, чтобы смог двигаться дальше.       – Не хочу я никуда двигаться, – прошептал Эрен и, облокотившись на колени, закрыл лицо ладонями.       Он должен был увидеть растущее чувство, должен был заметить, слепой идиот — сейчас бы Эрен не мучился, не думал бы, что потратил десять лет своей жизни зря.       Леви пересел на диван и приобнял Эрена — он тут же потянулся в объятие и разрыдался. Леви хотелось извиниться, но какой в этом был смысл? Легче от этого Эрену не станет — ему стало бы легче, только если бы Леви взял слова назад и сказал, что все это — неудачная шутка, но Леви не мог сделать этого. Он чувствовал вину, сожаление, а главное — бессилие из-за невозможности облегчить страдания Эрена.       Плечо и шея намокли от слез, сердце сжималось от каждого судорожного всхлипа, Леви держал трясущегося Эрена в руках и клял себя последними словами.       Почему он вообще открыл дверь тогда? Да и раз уж открыл — надо было просто накричать на мелкого засранца и прогнать его с крыльца, чтобы тот обходил дом Леви стороной. Тогда у Леви не было бы этих десяти лет в компании Эрена, но и сам Эрен не потратил бы эти года впустую.       Рыдания в конце концов стихли — Эрен только всхлипывал на вздохе, но Леви не торопился отпускать его — он гладил его затылок и спину, и Эрен понемногу расслаблялся. Они сидели так, пока его дыхание не выровнялось, а слезы не высохли. У Леви давно затекла спина, но на неудобства сейчас было совершенно плевать. Эрен будто услышал его мысли и завозился, без слов заставляя Леви растянуться на диване, и устроился под боком, положив голову ему на плечо и обняв одной рукой. Он изредка проделывал подобное, когда они вместе смотрели фильмы — пожалуй, Леви стоило увидеть в этом тревожный звоночек: ни друзья, ни тем более просто знакомые так не лежат.       – Я перестану приходить, если пообещаешь заботиться о себе, – тихо произнес Эрен, не поднимая головы. – Если станешь посещать физиотерапевта, психолога, массажиста, будешь выполнять все предписания — я обещаю, что оставлю тебя в покое.       Леви вздохнул. Ему совершенно не хотелось тратить на это время, хотя никаких особых занятий, тем более теперь, у него не будет. Но ему все равно казалось, что это бессмысленно: он — списанный товар, утиль, брак, так зачем отнимать время у людей, которые могут помочь тем, кому эта помощь нужна, кто может быть полезен обществу? Но пообещать это ему, конечно, не мешало: Эрен все равно ведь не узнает.       – Я буду звонить твоим врачам и интересоваться, – вновь будто услышав мысли Леви, произнес Эрен.       – Они не имеют права разглашать информацию о пациентах.       – Я не буду расспрашивать о твоем состоянии — только о том, посещаешь ты их или нет.       – Почти уверен, что это тоже конфиденциальная информация.       – Совсем скоро я стану студентом, буду проходить практику в медицинских учреждениях — никакой конфиденциальности не существует, когда ты внутри системы, – с явной улыбкой в голосе произнес Эрен, и Леви тоже улыбнулся: настроение парнишки улучшалось — это определенно хороший знак. – Если ты хочешь, чтобы я двигался дальше — я хочу, чтобы и ты это делал, – Эрен приподнялся и встретил взгляд Леви. – У тебя нет неизлечимой болезни, которая влияла бы на физическое здоровье, а значит, у тебя есть все шансы прожить долгую жизнь, но если ты продолжишь жить так, как живешь, твоей неизлечимой болезнью станет депрессия, и она может сжечь тебя очень быстро, – Эрен опустил взгляд и прошептал: – Меня пугают твои шутки про смерть. Меня весь день трясло — ты был таким странным утром. И я писал тебе сообщения на каждой перемене, но ты не отвечал, а когда ты не открыл... – Эрен поджал губы и уткнулся лбом Леви в грудь, вцепившись одной рукой в рубашку. – Я так испугался... Я желаю тебе спокойной ночи и доброго утра и не могу отвести взгляд от экрана, пока не вижу, что ты в сети и что-то печатаешь. Я боюсь за тебя. Как я могу не приходить, когда не могу перестать думать, что тебя просто будет некому найти?       – Я не собираюсь сводить счеты с жизнью, – нахмурился Леви. То есть, он шутил, конечно, на эту тему, хотя определенно не стоило, тем более в присутствии гиперчувствительного подростка, но он никогда бы не смог сделать это. Он никогда всерьез и не рассматривал такой вариант, хотя и избежать мыслей о бессмысленности жизни он тоже не мог. – Эрен, – Леви положил ладони на его щеки и заставил поднять голову, – у меня нет таких мыслей. Я ничего с собой не сделаю.       Какой же он тупица!.. Эрен мучился все это время не только от безответной любви, но еще и из-за переживаний, что объект его юношеской влюбленности что-то с собой сделает. Чертова шекспировская драма, в которой Леви была отведена главная роль, а он даже не подозревал об этом!..       Леви аккуратно вытер слезы Эрена большими пальцами и позволил вновь устроиться на своей груди головой.       – Я запишусь на прием, – пообещал он. – На ближайшее свободное время.       – А к-к... психологу? – заикаясь от новой волны слез, спросил Эрен, и Леви медленно выдохнул: с этим было еще сложнее, чем с физиотерапевтом — Леви не особо верил в действие психоанализа.       – Я очень серьезно подумаю о том, чтобы воспользоваться его помощью. Нельзя пытаться успеть все сразу — сил не хватит, но я подумаю, – тут же добавил он, когда Эрен заглянул в его глаза. – Правда, я подумаю об этом.       Эрен шмыгнул носом и вновь устроил голову на груди Леви.       – Можно я все равно буду приходить?       – Ты же сам предложил такое условие? – усмехнулся Леви, но улыбка сошла на нет, когда Эрен расплакался с новой силой.       – Я не хочу... – Эрен вжался в его тело, его вновь затрясло, и Леви крепко обнял его.       Как он мог запретить? Как мог отказывать, когда и без того на протяжении стольких лет причинял Эрену боль? Но и продолжать эту пытку Леви не хотел. И он не представлял, как стоило поступить. Быть может, ему следовало записаться на прием к психологу только для того, чтобы тот помог найти выход из сложившейся ситуации. А пока — отложить решение вопроса и оставить все, как есть. И потом, у Эрена скоро экзамены, вся эта муть с окончанием школы и поступлением в университет — дополнительные переживания ему явно ни к чему. Быть может, Леви стоило повременить со всем этим. Подождать, пока Эрен не начнет учебу в университете, а там, может, он зароется в учебники и справочники, и влюбленность выветрится, или — еще лучше — он встретит на потоке кого-то, кто ему больше подходит. Леви необязательно мучить его таким резким разрывом — он может подождать, когда чувства сами выгорят, как это обычно и бывает с первой влюбленностью.       – Приходи, – тихо произнес Леви, и Эрен тут же вытянул голову, как сурикат. – Приходи, – кивнул Леви и вытер бегущие по щекам Эрена слезы. – Завтра, послезавтра — как обычно, как всегда, но давай ты все-таки не будешь проводить у меня все свободное время? – предложил он. – Ты же скоро оканчиваешь школу — удели время одноклассникам и друзьям, которые скоро разъедутся кто куда. Я так точно никуда не денусь.       – Обещаешь? – всхлипнул Эрен.       – Клянусь, – чуть улыбнулся Леви, и Эрен крепко обнял его, продолжив плакать. Леви мог только надеяться, что это слезы облегчения.       Он постарается понемногу отдалиться и освободить Эрена от себя — резать по живому он не мог: у него, бесхребетной тряпки, просто не хватало решимости. Он был твердо настроен ровно до того момента, как увидел рыдания и боль Эрена. Было ли это лучшим решением — Леви не знал, но надеялся выяснить на практике и все-таки посоветоваться с психологом.       – Прости, что заставил пройти через все это, – прошептал Леви и поцеловал Эрена в макушку. – Мне все еще кажется, что так будет лучше, но я не стану заставлять, – Леви медленно гладил его спину, помогая успокоиться, и всхлипы Эрена действительно стали стихать. – Я тут вспомнил, как ты горделиво демонстрировал мне дырку вместо зуба, – усмехнулся Леви. – Постучался посреди дня — открываю, а там ты с широченной улыбкой. Весь рот в кровище, на ладони окровавленный зуб, а ты в подробностях рассказываешь, как расшатывал его с самого пробуждения, и что он никак не хотел вылезать из-за того, что был зажат между соседними зубами.       Эрен фыркнул и тут же шмыгнул носом:       – Я этого не помню.       – Зато я хорошо запомнил. Кадр из фильма ужасов. Вместо девочки в белом платье — мальчишка с жуткой кровавой улыбкой на пороге. Кошмар.       Эрен откровенно рассмеялся и устроился удобнее, вытирая остатки слез. Напряжение рассеялось, Эрен расслабился под невинной лаской, и Леви почувствовал себя лучше. Уютнее. Спокойнее.       – Давай ты умоешься, я сменю рубашку, и мы приготовим попкорн и посмотрим какой-нибудь фильм? – предложил Леви, когда дыхание Эрена совсем выровнялось.       – Про девочку в белом платье?       – Нет, только не ужасы, – возразил Леви. – Давай что-нибудь простое, но не настолько, чтобы деградировать?       – Надо подумать, – вздохнул Эрен, но не пошевелился, и Леви тоже не торопил его.       – Подумай.       – Надо написать маме, что мы никуда не поедем, – пробормотал Эрен и все-таки встал с дивана.       – У тебя с родителями очень доверительные отношения, – заметил Леви и сел, медленно сгибая травмированную ногу в колене.       – Иногда я завидую одноклассникам, чьи родители ими вообще не интересуются. Столько свободы.       – И никакой поддержки и помощи, когда нужно, – добавил Леви, и Эрен чуть улыбнулся. Распухшие от слез веки и нос выглядели ужасно, но Леви не отводил взгляда — запоминал на будущее: вот так он выглядит, когда Леви расстраивает его. И он был уверен, что нередко Эрен так выглядел перед сном в своей постели — Леви просто не знал об этом, как и Эрен до вчерашнего дня не знал, насколько сильными бывают его боли.       – Помочь?       – Я сам, – покачал головой Леви и пересел в кресло.       – Пойду умоюсь.       – Давай, – Леви покатил кресло в спальню, чтобы переодеться.       Он прикрыл за собой дверь и вздохнул, посмотрев в окно. На улице поднялся ветер и явно вновь собиралась гроза — хорошо, что Леви отменил прием: ехать куда-то в такую погоду с неопытным водителем было небезопасно. Оставалось только надеяться, что это было не единственное правильное решение, принятое Леви сегодня. Он снял рубашку и смял в ладони все еще мокрую ткань — это его вина. Переживания Эрена в течение дня, две истерики и болезненные чувства — все это вина Леви. И самое ужасное — он не мог дать то, что Эрену было так нужно. Неважно, что чувства Эрена сгорели бы, как спичка, как и любая другая первая любовь, даже если бы он встретил кого-то интереснее, успешнее, перспективнее уже в первую неделю учебы в университете — все это было бы неважно. Ощутить любовь и подарить ответное чувство, пережить что-то настолько светлое вновь, после стольких лет одиночества и ненависти к самому себе — вот чего хотел бы Леви. И как же жаль, что это не случится, потому что Леви был уверен: никто, кроме Эрена, больше не увидит за шрамами и травмами самого Леви, никто этого не захочет, а Леви не сможет развидеть в Эрене обожающего сладкое мальчишку в костюме Джека Скеллингтона.       Эрен поскребся в приоткрытую дверь, и Леви глянул на него через обнаженное плечо — он так и не надел сменную рубашку.       – Идем? – тихо предложил Эрен и привалился виском к косяку двери, и Леви кивнул:       – Идем.       Он бросил мокрую рубашку на кровать и достал из шкафа новую, не пытаясь оставаться спиной к Эрену, но и не демонстрируя свой торс лишний раз — Эрен никогда не пялился на его шрамы, но те, что обычно были скрыты под одеждой, он видел редко, и Леви не хотел это менять.       – Мне не нравится соленый попкорн, – неожиданно произнес Эрен, когда Леви поравнялся с ним.       – Ты вечно берешь его, когда мы закупаемся в магазине, – удивился Леви и позволил Эрену толкать кресло.       – Потому что он нравится тебе, – просто ответил Эрен и чуть улыбнулся, стоило Леви задрать голову и вопросительно посмотреть на него. – Мне нравится с карамелью.       – В следующий раз возьмем с карамелью.       – Но тебе нравится соленый.       – Мне вообще попкорн не нравится.       Эрен звонко рассмеялся, и его смех прокатился по коридору, заставляя Леви усмехнуться и довольно прикрыть глаза. Гнетущая тишина, давящие стены пустого дома, нависшее грозовой тучей одиночество отступили, позволяя легким расправиться и наполниться кислородом. Монстры спрятались в темноте — они нападут и сожрут Леви, как только представится возможность, но пока они трусливо жались по углам, и Леви это вполне устраивало.