Путь из шипов

      В предзакатных сумерках изба старосты, по совместительству здание комендатуры становилась ещё темнее, чем обычно, дощатые стены создавали визуальную иллюзию ограниченности помещения, а темные углы, куда не доставал скудный свет керосиновой лампы внушали угнетающие ощущения подозрительности. То же самое чувствовал сейчас генерал Рихтер, сидя в одиночестве в пустующей избе наедине со своими мыслями, в то время как снаружи его ожидал автомобиль вместе с неизменно преданным водителем, который как знал мужчина, не при каких условиях не покинет указанного места. Опустошающая тьма впереди, если только им не удастся поймать группу русских диверсантов, чёрт, а ведь они были так близки к цели. Ограниченность невыносимо раздражала генерала, причём какова её природа ему было до сих пор не ясно: ограниченность ресурсов, которые казались нескончаемыми, либо ограниченность его людей не способных грамотно выполнять приказы, либо же его собственная, раз он так бездарно упустил идущий ему в руки шанс триумфа. Нет. Об этом думать не хотелось, ведь тогда получается, что фюрер оказал доверие не тому человеку, поручая это задание, а Гельмут слишком искренне в себя верил, чтобы признать поражение. Несмотря ни на что, к своим сорока пяти годам, он достиг такого влияния и авторитета благодаря труду, преданности великому Рейху, ну и конечно же куда без завистников, до сих пор шепчущихся о том, что для генерала он слишком ещё молод. Не сосчитать сколько против него интриговали враги, желая уничтожить, чтобы занять почетное место, однако был бы Гельмут только преданным солдатом, не дожил бы и до принятия звания капитана. Каждого, кто наносил ему удары, он бил в ответ — бил упреждающе, играл нечестно, балансировал, был терпеливым. Иначе на вершине не удержаться, и это он усвоил очень хорошо. Да, сам себя Гельмут действительно считал исключительным в своей жестокости, беспощадности ко всем, в ком хоть сколько нибудь не уверен, в своём упорстве добиваться цели абсолютно любыми путями. Нет, проблема не в нём, а в том что в своей жажде адреналина от предвкушения долгожданной победы, он не смотрел в корень неудачи. Потерял бдительность, а значит теперь нужно остановиться и подумать над тем, что именно они упустили. За просмотром материалов, генерал почувствовал невнятную усталость, отдающую лёгкой ломотой в висках — сказывалось напряжение последних дней вместе с плохо скрываемым негодованием, ведь даже спустя столько лет так и не перестал пропускать неудачи через себя. Ох уж этот хронический синдром перфекциониста. Ни в силах унять недомогание, Гельмут провёл ладонями по тёмным волосам, усыпанным редкой проседью, затем повёл немного плечами. Противная, тянущая боль отдалась теперь в затылок и мужчина едва не выругавшись приложил к вискам пальцы, в попытке справится с головной болью самостоятельно. Ждать всегда утомительно, а уж тем более когда знаешь, что ждёшь напрасно. Гельмут не был уверен, что по возвращении полковника Мюллера услышит нечто такое, чего бы и так не знал: место штаба диверсантов уничтожено, найти какие либо следы в ряд ли представится возможность потому как ясно ведь, что их предупредили, они заранее знали о том, что офицеры СС буквально дышат им в спину, поэтому подстраховались. С тяжёлым выдохом, мужчина отнял от головы руки, понимая что теперь самому ему не справится, и недомогание придётся перетерпеть, что очень сильно не радовало. Ему никогда не везло в достаточной степени. Прошло с пол минуты, но по ощущениям Гельмута и того дольше, прежде чем за дверью послышались шаги. Смеркалось, солнце спряталось за подступившую тучу, от того на улице быстро стемнело и изба стала по своему убранству ещё более неуютной. Гельмут безошибочно различил, что подступь лёгкая, шаги размеренные, никак не принадлежащие ни одному из его людей, так что он заинтересованно поднял голову к двери, ожидая посетителя. Миг и снаружи послышался краткий, неуверенный стук, словно бы тот, кто там стоял колебался в своём желании входить. — Войди.* — осторожно, вполголоса произнёс Гельмут. На самом деле, ему не очень хотелось встречаться с кем бы то ни было, в конце концов не за этим он здесь, однако его чуткий после давнего ранения слух, уловил за дверью частое, дрожащее дыхание, как будто человек никак не мог привести его в норму и в мужчине возобладал интерес. Этот кто то настолько сильно боится войти, несмотря на то, что и так уже пришёл в вечернее время, прекрасно зная к кому пришел, что вызывал у генерала неподдельное любопытство и ради этого, пожалуй стоило пожертвовать затворничеством. Дверь тем временем отворилась, впуская внутрь красивую, полную фигуру незнакомой девушки. — Господь милостивый*… — Гельмут не успел понять, как произнёс это вслух, ни в силах отвести от неё глаз. Прелестное, юное создание, не иначе как сотворённое по воле божьей, она тут же опустила очи в пол, замирая у двери изваянием. Фигура, соблазнительная грудь под летним строгим платьем ниже колен, прямые ноги, скромно прикрытые подолом, все то же панически шумное дыхание лишили генерала дара речи. Он смотрел и клялся в мыслях, что никогда прежде не видел такой красоты в этой жизни, не сомневался, что не увидит и в другой. Ведь круглое личико этого ангела, её невинные черты, не тронутые пороком греха, но манящие этот самый грех совершить, били прицельно, прямо в сердце точно ударили и от этого было страшно. Гельмут никогда не обременял самого себя слабостями, совершенно точно был уверен в бесполезности абсолютно любых проявлений чувств и именно поэтому всегда удовлетворялся только женщинами лёгкого поведения и теми, кто разделял его позицию касаемо свободных отношений, обычно длящихся достаточно, чтобы успело надоесть. А ему надоедало довольно быстро, как говорят, от одних и тех же блюд слишком явно начинает тошнить. Бесконечное однообразие наскучивает, уже практически нет ни желания, ни интереса. Вульгарные, бесцеремонные, те девицы быстро утомляли своей предсказуемостью и вот только сейчас, Гельмут неожиданно понял, что все это время смотрел не в ту сторону. «Куда тебе желать столь совершенное Создание? Старый, самовлюблённый идиот…» И почему? Зачем она пришла? Одним своим дыханием, которое теперь хочется испить до дна, собрать губами каждый всхлип и вдох, она смутила все мысли, обезоружила. Господи. В воздухе с её присутствием витает сладкий, дурманящий шлейф её душистой воды, вечернего грозового неба и парного молока вместе с девственно чистой, нежной аурой, исходящей приятными волнами. Кружится голова, но дышать ею так необходимо, что только в ней одной Гельмуту видится исцеление. Она напугана, боится его и ему почти физически тяжело представлять, даже допускать понимание что ей отвратительно находиться с ним в одном помещении. Его не должно волновать ничего из этого, однако против воли волнует, он не властен над собою и это тоже очень раздражает. Он слишком не привык выглядеть слабым. Ему не нужны чувства, но жизненно необходимо поддаться искушению, которое манит в свои сети, а Дьявол с этой минуты нашёптывает отринуть всякие границы, взять то, что пришло к нему в руки. — Не бойся, Meine Liebe*. — тихо прошептал Гельмут миролюбиво. Он совсем не хотел заставлять её бояться ещё больше. Нетипично для него, ошеломляюще. — Посмотри на меня. — он полуулыбнулся, когда девушка послушно, но с неким усилием подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Простите, господин генерал. — её голос звучал ровно, но дрожь в теле была заметна очень отчётливо. Щёчки залил румянец, а перламутрово-серые глаза с пушистыми ресницами зачаровывали так, что Гельмут с замиранием сердца всерьёз задавался вопросом, способен ли вообще мужчина потерять самообладание даже не прикасаясь к объекту своего желания. Её голос такой приятный, тихий, по девичьи ещё ломаный, слегка не связный, но ему хотелось слушать его вечность. — Меня отец послал узнать, не нужно ли чего нибудь? — Ты, стало быть, дочь старосты? — Гельмут неожиданно для себя перешёл на русский язык, рационально рассудив, что девочка в ряд ли говорит по немецки. На её лице он уловил тень удивления, и не сказать, что оно было восторженным, скорее шокированным, словно она не ожидала подобного, хотя Гельмут и убедил себя, что вполне возможно ему показалось. — Точно так, господин генерал. Младшая. Рихтер молча кивнул в ответ, наблюдая за тем, как беспокойно она металась глазами по помещению, как будто ожидала прийти и застать совсем другое положение вещей. Ну вот, опять в голову полезли параноидальные мысли, заставляющие её болеть настойчивее. Разве можно уличить этого Ангела в чем то подозрительном? — Подойди. — выдал Гельмут ровным, практически приказным тоном. И в ту же секунду себя за это отругал, замечая большие испуганные глаза напротив. — Пожалуйста. — добавил мужчина уже мягче, ободряюще ей улыбаясь. Девушка с секунду простояла в ступоре, затем слегка нервно, отрывисто кивнула, делая шаги к его столу. Было ли ей страшно? — Ещё как было, учитывая что это в её планы не входило абсолютно точно. Этот немецкий проходимец не должен был быть один, и что ещё хуже, вполне мог сейчас свернуть ей шею или пустить пулю прямо в сердце, в любом случае, тому к чему все сейчас идёт она рада не была. Оказавшись прямо напротив его стола, она с бешено бьющимся сердцем затаила дыхание, ожидая чего угодно, но только не того, что последовало дальше. — Нет. Ко мне, ближе подойди. — прошептал Гельмут, а у неё похолодели кончики пальцев от ужаса. Тем не менее, нужно закончить то, ради чего она пришла: дождаться пока прибудет полковник Мюллер, чтобы узнать подробности его пребывания на месте уничтожения штаба и дальнейшие планы немцев. Нужно было тянуть время. Поэтому она так же послушно, на не гнущихся ногах обошла стол, затем вплотную подошла к сидящему на стуле мужчине. Превозмогая стыдливую дрожь, стоило только ощутить терпкий запах одеколона вместе с явно не дешёвым табаком, исходящим от мужчины…врага, ужасного заклятого врага, девушка крупно вздрогнула, когда поняла, что он аккуратно, но твёрдо взял её за руку. «Господи, Великий Боже, умоляю сохрани меня от этого чудовища.» Она мысленно, судорожно молится, но руки отнять не в силах, потому что это сейчас очень опасно. Вопреки всем худшим ожиданиям, генерал был нежен, ласково поглаживал её запястье большим пальцем, бережно прятал в своих руках её кисть, а когда вдруг прижался губами к ладони, то взглянул на неё взглядом своих колдовских темных глаз, она едва ни вскрикнула, но вовремя удержала себя от порыва одернуть руку, а затем хорошенько её отмыть. Находиться рядом с ним, дышать одним воздухом, молчать рядом с ним, а уж тем более терпеть его прикосновения было хуже смерти. Она лишь сомкнула губы в тонкую линию, стояла не смея шевельнуться, пока в груди крепло растущее отвращение. — Как тебя зовут, Mein Schatz*? — спросил её Гельмут, ни в коем случае не отпуская её руку, побуждая девушку стать ещё ближе к нему так, что её грудь и живот были непозволительно близко к его губам. — Лена, господин генерал. — послышалось в ответ, заставляя мужчину гулко выдохнуть. Теперь когда она так немыслимо близка, Рихтер совершенно точно убедился, что в её присутствии у него вскипает кровь, разрывается в клочья сердце и изнемогает плоть. Он упорно увещевает себя, что это лишь наваждение, которое схлынет как только она исчезнет из его поля зрения, что он способен бороться, что сейчас он просто под томительным сердце и душу дурманом, от которого очнётся, стоит только этого захотеть. Да вот только, она и была его дурманом – сладким, отравляющим, от которого вовсе не хотелось приходить в себя, иначе тогда впереди только невыносимо опостылевшая реальность с серым, удушающим однообразием. Слишком хороша, красочна была эта сказка, в которую ему довелось угодить. Да, мучительно, неожиданно, внезапно, словно выстрел прямо рядом с головой, когда попросту не успеваешь среагировать и себя обезопасить, невыносимо так, что буквально бьёшь себя по сердцу, лишь бы остаться в здравом рассудке, но... Всемогущий Господь, иначе совершенно очевидно тяжело теперь будет жить. Он не узнавал себя рядом с ней, боялся себя рядом с ней, потому что по обыкновению это он имеет власть над своими обожательницами, всегда и неизменно. Но никак не наоборот. «Господи…убереги…отведи от края пропасти.» — Твои руки, нежные, чудесные руки… — приговаривает Гельмут, в то время как его ладонь уже аккуратно накрыла девичью поясницу, заставляя Лену сжаться тугой струной. Вело, кружило голову только от осознания того, как прекрасно было бы обладать таким сокровищем. Воодушевляет, будоражит кровь, распаляет внутри желание. Убивает, медленно, постепенно и неотвратимо. Только прикоснувшись к её руке, мужчина сразу понял, что безошибочно нашёл лекарство от своего недуга. — Помоги мне унять недомогание… — не отрывая своих глаз попросил он, осторожно подводя Лену за руку себе за спину так, чтобы она встала позади него. Девушка была рада пусть и такой краткосрочной передышке, когда он убрал руку от её поясницы, и она больше не чувствовала себя такой уязвимой. Она стояла у него за спиной и недоумевала, неужели он до такой степени ей доверяет? С другой стороны, ей всё ещё нужно было завершить начатое, но мысль о том что ей придётся к нему прикоснуться, буквально заставляла Лену испытывать неприятные ощущения. Он судя по всему нуждался в массаже, поэтому Лене даже спрашивать было не нужно, а заключение пришло к ней само собой. — У вас болит голова, господин генерал? — она нехотя, робко, словно боясь обжечься положила ладони ему на плечи, чувствуя его благодарную улыбку, от которой ей самой стало не по себе. Ей даже смотреть было не нужно, это просто аксиома – что хорошо для него, адские мучения для неё. — Надо же, как тонко ты меня почувствовала. — Гельмут глубоко вздохнул, затем выдохнул, когда ощутил те самые, так необходимые ему пальцы сначала в волосах, затем на висках, полностью растворяясь в ощущении покоя, тишины, концентрируясь только на размеренных, но всё ещё боязливых движениях. Это вновь вносило сумятицу в душу Рихтера потому что они только познакомившись так и не могли прийти к доверию. Да и могло ли оно быть в принципе? — Все верно. Устал, заработался, перенервничал, и теперь почувствовал себя неважно, но только тебе оказалось под силу меня исцелить, Mein Schatz. — не хотелось нарушать тишину, пошатнуть зыбкое мгновение, однако это было правдой, а не сказать тоже не получилось. Хотелось, что бы она наконец перестала дрожать осиновым листочком на ветру, почувствовала, что для него важно не вредить ей, а совсем наоборот. Лену передёрнуло, но она продолжила аккуратными движениями пальцев водить по вискам мужчины, ощущая каждый сосудик под особенно чувствительной в этой области кожей, каждое тоненькое переплетение капилляров, замечая как ощутимо он расслабился, отклоняясь головой назад, предоставляя ей полный доступ. «И правда, он на самом деле доверяет мне… неужели? Нет! Даже думать не хочу…» Её пальцы кружили возле висков, задерживались на лбу, затем зарывались в коротких волосах мужчины и Лена против воли отметила про себя, что они у него жёсткие, но наощупь очень приятные, вкусно пахнущие мятными листьями и медом. Гладковыбритое лицо ухоженное, кожа не жирная и не сухая, нет ни единой морщинки и в целом мужчина он видный, привлекательный, не будь только заклятым врагом, которого она так сильно ненавидела. *** — Что там такое происходит то, мать в душу?! Почему она так долго и где носит этого фрица? — В самом деле, Мюллер должен был быть уже на месте. Ну не баллистиков же притащил он с собой на место взрыва? Двое молодых людей переговаривались шёпотом с уже почти незаметным акцентом по русски, выбрав при этом самую менее просматриваемую позицию наблюдения за комендатурой. — Да пусть хоть рейхсканцелярию тащит. Сработали мы чисто, не прикопаешься, так что даже не думай об этом, Стив. — Угу. Зато ты слишком много думаешь, Бак и поэтому торчим мы здесь, как два тополя на Плющихе только потому что у тебя душа горит за то, что Лена наедине осталась с Рихтером. Брюнет закатил глаза, подавляя жгучее желание ударить товарища и по совместительству близкого друга в районе печёнки. — Иди ты к бесу, Стив. Блондин ухмыльнулся, полностью довольный собой и тем, что не ошибся, пихая незадачливого Ромео локтем в бок. — Мы все к нему пойдём, если не перестанем дурью маеться. Давай Бак, пошли, а то командир уже ждёт. — шепнул теперь на полном серьёзе Стив, сжимая в руках автомат. — Лена своё дело знает, о договоренности помнит, да и нет резона немцам её убивать. — Знаю я, эти договоренности. — стиснул зубы Баки, взъерошивая волосы на затылке. — Вон, лучше бы Катьку отправили, уж она то, мастачка задом вертеть, да этих похотливых животных соблазнять. Баки с самого начала не поддержал инициативу отправлять к немцам именно Лену, и скрывать этого не стал. — Вот поэтому и не отправили. — кивнул Стив, наблюдая как друг с неохотой засобирался в обратный путь. — Что доверия ей нет. Вон она, стоило только Рихтеру в деревне объявится, слюнями то изошлась. — Ладно, пошли. — шепнул следом Баки, уже давая себе зарок пристально следить за Катериной в плане будущих стратегий.