Путь из шипов

      Начинал накрапывать мелкий моросящий дождь, который вполне способен был изрядно испортить и без того скверное настроение. Мокрые капли с неба были почти незаметны, но зато ощутимо падали на шею холодными кляксами, заливались за шиворот от чего у Джеймса неприятно прилипала к телу рубашка и неотвратимо промокли волосы.       Вдобавок к этому, ещё неизбежно опускался вниз моральный дух из-за навязчивых размышлений.        На противоположном конце деревни в аккурат за рекой, иссиня-тёмную тучу молния разрезала напополам так, что её вспышка заставила Баки на мгновение зажмуриться от неожиданности, ведь все-таки позволил мыслям затянуть подсознание глубоко в дебри туманной неизвестности.       С того момента как их отряду поручили миссию в Ивантеевке, юноша начал ощущать на себе всю тяжесть разрывающих душу противоречий, которые не давали покоя лишь ему одному.       С одной стороны, его легенда, тщательно проработанная до мельчайших деталей так, что капитан армии США, Стивен Роджерс, который как и сам Джеймс находился в СССР под прикрытием в подчинении у майора 4-го Управления НКВД — Сергея Петровича Троянова, не заподозрил никаких странностей.       Вероятно, как думал Джеймс, капитан счёл, что ситуация не столь критична до тех пор, пока они ни вернуться обратно в Америку, чтобы начать заниматься этим вопросом досконально. Однако это вовсе не означало, что Стив так просто согласится не обращать на это внимание нет-нет, да озвучивая вслух как бы между прочим, свои планы по вычислению того самого разведчика уже у себя в отряде.       Это Баки тоже держал на подкорке, даже не думая упускать из виду, будучи готовым в любой момент.       Отряд, к слову, находился сейчас в Италии по распоряжению командования, так что здесь, они со Стивом были в составе уже другой разведгруппы, состоящих из недавних выпускников и офицеров младшего звена, некоторых из которых Джеймс знал, но по понятным причинам этого не афишировал.       Капитан Роджерс конечно же, чувствовал себя слегка не в своей тарелке, проводя по долгу службы много времени в по-сути чужой стране, все чаще ловя себя на том, что предпочёл бы быть с ними, вместо того, чтобы идти по следу очередного немецкого генерала в поисках местонахождения секретной разведшколы «Абвер», которая по имеющейся информации находилась как раз в той же местности, где располагалась деревня. И только её староста, Пётр Андреевич Карамышев, который являлся партизаном в тылу, без колебаний предоставил отряду укрытие.       На самом деле, Джеймс мог понять друга ведь ему тоже не понаслышке известно о том, какого это — пытаться чувствовать себя своим в совершенно чужом для него мире. Соответствовать ему, быть достойным очень тяжело, особенно когда понимаешь, что этого никогда не случится, а истинное место там, куда влечёт сердце, где можно дышать полной грудью и знать, что действительно именно здесь — ты свой.       Они были схожи, но все же в некотором смысле разными в большинстве вопросов и видении миссии в частности.       Стивен всегда привык исполнять приказы, даже если порой считал их недостаточно целесообразными. И если он относился к этой их миссии достаточно беспристрастно, то для Джеймса дело было в принципе, можно сказать, что вопросом чести и всей его жизни.       По этой причине он нередко проявлял больше инициативности или эмоций, что было до конца понятно только лишь майору Троянову, который одаривал парня им двоим узнаваемым одобрительным взглядом, полным гордости и поддержки.       Баки всё чаще думал о том, что при любом исходе событий очень сложно будет предсказать дальнейшие действия капитана Роджерса ведь рассуждений из уст Стива по этому уже наболевшему поводу становились всё больше.       С каждым разом они приобретали довольно настойчивый оттенок целенаправленного намерения и этот факт более не удавалось игнорировать.       Оставалось только рассчитывать на их завязавшиеся за не столь короткое время дружеские отношения которые возможно смогли бы смягчить удар от последующих действий Стива. Сам Джеймс не сомневался, что после раскрытия его тайной личности, если таковое случится его дружба останется прежней. В конце концов он достаточно пережил, чтобы понимать и ценить такое ценное сокровище, как дружба и товарищество.             В Стиве судя по степени его привязанности сомневаться тоже не приходилось конечно, но кто знает что взыграет в нём в критической ситуации: долг, патриотизм или дружба?       С другой стороны для Джеймса была его фактическая родина — Америка.       Там он рос не сказать, что в хороших условиях и благоприятной среде, зато во время кочевания из одного детского дома, в другой Баки чётко усвоил то, как именно устроена жизнь, давая самому себе зарок несмотря ни на что стать тем человеком, которым он сам оглядываясь на прожитые года мог бы гордиться.       Что тут скажешь, до сей поры у него не было повода усомниться в себе и выбранном пути.       С третьей стороны, Советский Союз — путь его сердца, родина самая что ни на есть настоящая, к которой накрепко привязан душой и ради которой воюет, но об этом никто никогда не должен был узнать.       Даже если придётся отдать жизнь, эта тайна должна быть сохранена во что бы то ни стало.       Отчасти поэтому, когда Стив упоминает, вернее негодует о том самом мифическом разведчике, которого никто даже в лицо не знает, у Баки всё внутри покрывается ледяной корочкой потаённого стыда и совсем немного страха. Ведь в таком случае давящий, тяжёлый судьбоносный выбор будет нужно сделать уже ему самому.       Джеймс втихую радовался что ему так легко удавалось скрываться, выполнять безукоризненно свой долг, однако когда попал в Ивантеевку и познакомился с Леной, младшей дочерью Петра Андреевича, то в душе что то неведомым образом перевернулось.       Это и было заключительным звеном в его многоугольнике тревожных мыслей и душевных терзаний. Совсем непрошенные чувства нежные, щемящие своей отчаянной тоской в груди, сводящие с ума и неуместные.       Они делали его уязвимым, а этого Баки не мог стерпеть ни при каких обстоятельствах, панически опасаясь стать их заложником.       Ему эти чувства были чужды, ведь юноша сам себя воспитал, определил рамки за которые не позволял переступать никому, но сейчас как никогда ясно чувствовал, что вся его хвалёная стратегия летит к чёрту.       В своих обессиленных попытках запереть эту влюбленность в глубинах своего сердца, Баки буквально загонял себя в угол, мысленно срываясь на крик от безысходности, стоило кому то упомянуть об этих чувствах, которые так и не научился скрывать в достаточной степени.       Да и в самом деле неужели же все так очевидно?       Или же капитан Роджерс просто по долгу службы слишком наблюдательный?       Для своих лет он действительно был достаточно прозорливым хоть и стал капитаном не так давно, а возможно что вся разгадка крылась в тех же самых чувствах к агенту Пэгги Картер.       Они со Стивом познакомились полгода назад в Англии, когда их командование поручило миссию в СССР и о которой самому Баки было известно наперёд немного побольше.       Стив тогда конечно пытался отнекиваться, однако та самая робкая юношеская скромность при виде дамы сердца, как ни крути была заметна даже в мелочах.       Баки готов был на стену лезть — ох уж эта клятая сотню раз дрожь и сердце, что в присутствии Лены до крайности не знает покоя.       И если в основном унимать чувства было немного проще за счёт того что видеться удавалось не так часто, да и за делами операции можно было отвлечься чтобы позабыть мучивший сердце образ, то суть оставалась прежней.       Лена рядом, а душа всё болит, стоит только на мгновение воротиться назад чтобы увидеть — не желает, не тянется в ответ. Даже не смотрит так, как сам он вот уже несколько месяцев с момента прибытия сюда глядит на неё. Трепетно, потаённо с измученной надеждой и мазохистским ожиданием что когда нибудь положение дел изменится.       Верить он верил, а ждать становилось всё тяжелее потому что Лена видит в нём только друга, старшего брата, так как со старшей сестрой очень горько не повезло в жизни и это пусть больно, но примирило Джеймса с тем, что всё-таки нужен. Не так, как хотелось бы, но уже не мало.       Воистину, система летит к чёрту.       А всё потому, что он уже позволил себе стать уязвимым только лишь от одного присутствия Лены в своей жизни.       Баки не единожды спрашивал себя, возможно ли было избежать томительного влечения и что если бы он не попался в ловушку из чувства, приносящего только страдания и беспокойство?       Удивительно, но ответ находился незамедлительно.       Не смог бы.       Не смог бы избежать плена по истине прекрасных, кристально — чистых глаз, которые никак не получается позабыть. В них можно утонуть, затеряться без возможности найти выход и в этом его неустанно убеждали Ленины полные чувственности вместе с невинной нецелованной скромностью губы, которые она так по детски разнузданно любит прикусывать в моменты когда волнуется или расстраивается.       Очевидно она понятия не имеет, что творит с бедной истомившейся от не взаимной любви душой.       А ведь Джеймс был практически уверен, что Лена не знает или по крайней мере не догадывается, ибо так искусно, гибельно притворяться она не умела никогда.       Лена всегда была самой собой вместе со всем, что только от неё исходило. Именно за это Баки так мучительно, бесповоротно влюбился в неё, а перспектива заменить её кем-то другим, пусть даже сто тысяч раз похожим причиняла дискомфорт, граничащий с физическим.       Во всяком случае Джеймс решил просто отпустить ситуацию, считая такой подход единственно верным так как в ряд ли мог рассчитывать на что либо, но боже милостивый, становилось труднее когда дело касалось заведомо безумных идей, вроде этой.       О чём они только думали, отправляя ягнёнка в лапы тигра?       Чего проще, всего то надо было Лене прислушаться к ним, хорошо, к нему — так нет же. Её упертая твердолобость, которой она пошла в своего отца, взяла верх.       Конечно же, Петра Андреевича Баки уважал, но порой втихую ненавидел за то, что поддается на уговоры своей не по годам патриотичной дочери.       Эти её качества безусловно считались для Джеймса святыми, но в то же время добивали словно пуля в голову. Резко, пусто и неотвратимо.       Ах, если бы только Пётр Андреевич принял его сторону против, то у Баки имелся бы козырь, а так они вместе с Марией Васильевной остались в меньшинстве.       Эта добрейшая с внутренним стержнем женщина казалось понимала все его тревоги без лишних слов от чего юноша настолько сильно привязался к ней словно к собственной матери.       Она умело сочетала в себе твёрдую стать характера и хрупкую, кроткую выпестованную натуру так что было сразу понятно чьи благородные черты Лена переняла, тогда как Пётр Андреевич не обладал подобным балансом. Он был консервативным, прямолинейным и неуступчивым, всегда принимая за истину только чёрное и белое.              А вот Катька на взгляд Джеймса вообще не ассоциировалась с семьёй Карамышевых никак и ничем — не похожа ни на обоих родителей, ни на прародителей фамилии. Увёрткая, скользкая хоть и внешности привлекательной, даже чересчур.       Баки уже научился принимать простую жизненную истину — с лица воду не пить, а вот душа многое о человеке поведать может.       У Катьки не было благородства, чистоты духа, почитания невинности и совестливости. Душа её давно увяла, а тоненькая фигура, выгоревшие на солнце светлые волосы и большущие лисьи глаза никак не компенсировали её недостатки.       Она манипулировала всеми, кто так или иначе способен был принести выгоду, хотя казалось бы должна быть воспитана в такой благонадёжной семье по другому.       Катерина вертела мужчинами направо и налево, так что говоря о невинности, то здесь тоже умудрилась улучить выгоду, ославляя тем самым семью на всю деревню.       Такие на пути Джеймса тоже встречались, как своего рода опыт, а куда же без него?       Только вот слишком больно оказалось обжигаться, а потом внутри не оставалось ничего кроме глубокого отвращения. От таких как правило не ждёшь ничего хорошего, раз и навсегда зарекаясь обходить десятой дорогой.       Самую малость отрезвляло сознание только то, что Лена оказалась единственной, кому можно довериться не ожидая подвоха. Единственная светлая надежда на то, что этот мир ещё не испортится окончательно.       Не сосчитать, сколько раз в жизни Баки надеялся впустую, как никогда остро чувствуя всю степень своего заблуждения, но только Лена своей искренностью пробудила в нём глубоко закопанные в самых недрах души свет, доброту и веру в лучшее.       Подумать только, даже капли холодного дождя ничуть не остудили жар огня в груди от собственных навязчивых мыслей.       Баки отчаянно сожалел, что возвращались они со Стивом более извилистым, длинным путём через камышовое поле.       Хочешь не хочешь, а уговору слишком не рисоваться в деревне следовать надо.       Боже, а так невыносимо хотелось поскорее добраться до избы, чтобы увидеть Лену, иначе он просто изведет себя пытаясь не думать о том, она наедине с врагом в полу темной избе.       Не получалось не думать — всего сжимало от одной только мысли, изматывала вязкая тишина, казалось ставшая бесконечной, темной и бесформенной.       Неважно, что между ними ничего не могло быть, важно то что сейчас они друг с другом наедине и генералу Рихтеру абсолютно ничего не мешает увлечься неискушенной девочкой.       Баки вздрогнул всем телом, небрежно взъерошил мокрые волосы ото лба к макушке. Не хватало сил признаться самому себе, что его одолевает исступлённая ревность.       Глупо, смешно даже в какой-то степени, по ребячески.       Он определенно сходит с ума.       — Нам нужно подумать над тем, чтобы найти другое укрытие в деревне. — Стив неожиданно тихим голосом вырвал Баки из размышлений.       — После случившегося люди Рихтера начнут рейды, нам нельзя подвергать опасности дом Петра Андреевича.       Джеймс согласно кивнул в ответ.       Об этом он тоже думал, только вот самому Петру Андреевичу эта идея в ряд ли понравится. Уже ни раз Стив поднимал этот вопрос, но ответ всегда был неизменным: «даже не думайте». Думай не думай, а в нынешних обстоятельствах выхода уже не остаётся.       Баки подумывал поговорить об этом с Трояновым как только они вернуться, а ещё о том что неплохо бы отправить в Москву шифровку о нынешнем положении дел. В Управлении должны быть в курсе, что их группа всё ещё в строю, несмотря на ликвидацию штаба.       Стива он опять же посчитал уместным в курс не вводить исходя из своих собственных интересов.       Остаток пути прошёл в напряжённом, неловком молчании, каждый думал о своём, но вслух говорить не решался.       Дождь в это время разошелся сильнее, а воздух стал ещё противнее и холоднее. Небо стало совсем тёмным, без единой звёздочки, а в нос ударил запах сырости и прелой травы с камышами, мимо которых они шли.       Баки никогда не любил этот удушливый шлейф, после которого остаётся маревное спёртое ощущение липкости, внутреннего дискомфорта и лёгкого раздражения.       — А ты знал, что это сейчас пахнет вовсе не дождём? — выдал Баки, смотря то прямо перед собой в вечернюю темноту, то в такое же тёмное небо, жмурясь от капель дождя, противно ударяющих по лицу.       Стив взглянул на друга заинтересованно, с лёгкой ухмылкой.       — Это называют, кажется, петрикором. — озвучил Джеймс свою мысль. — То есть, сочетание сырости, её мнимого запаха после дождя — оно называется петрикор. — юноша взглянул на друга с самым что ни на есть учёным видом, на что Стив только улыбнулся.       — Надо же. — протянул он, поднимая голову к небу, жмурясь от холодных капель.       — Никогда раньше не задумывался.       Баки смешно фыркнул, поправляя к верху ворот рубашки, в попытке защититься от того, что ему так немилосердно заливало шею.       Затем повернулся, провел мокрой ладонью по такому же мокрому лицу, в ответ смотря на Стива:       — А зачем вам думать, капитан, когда есть я? — Джеймс дождался момента, когда Стив посмотрит на него, а затем озорно ухмыльнулся.       Блондин конечно оценил попытку друга немного разрядить обстановку, показывая это лёгким толчком под ребра.       Вроде бы и ни о чём, но на мгновение получилось отвлечься от висящей в воздухе неловкости.       — Да, ты прав. — спустя полминуты уже серьёзно сказал Джеймс.       — Как вернёмся, я поговорю с Петром Андреевичем. ***             Время остановилось и сейчас посреди пугающей полутьмы, да раскатов грома за дверью Лену всю колотило от ощущения чужого присутствия рядом.       Рихтер на подсознательном уровне действовал на неё угнетающе, и Лена понятия не имела, как это интерпретировать.       Одним только своим степенным молчанием, он давал понять о своём превосходстве, его статная, кряжистая фигура пусть даже сейчас находящаяся в относительном покое, все равно внушала страх.       Он будто бы размышлял, просчитывал стоит ли убивать свою нежданную гостью и Лена ничего не могла поделать с этой навязчивой мыслью, которая засела в голове.       Да, генерал был доброжелательным, однако девушка не спешила обманываться, за этой маской скрывается ужасный монстр — хищник, бдительность которго всего на миг оказалась усыпленной, но он все равно плавно оценивает, изучает свою жертву перед нападением.       Тем не менее она так же аккуратно, теперь уже почти не касаясь, перебирала самыми подушечками пальцев короткие волосы у него на затылке, машинально оглаживала его тонкие скулы, щёки, а у самой дрожали руки.       Едва заметная реакция организма на такого рода близость отнюдь не была приятной, как раз наоборот Лена чувствовала себя неуютно.       Совсем неуютно так, что даже дышать приходилось через раз, щёки горели огнём, а по загривку бежали мурашки.       Она не знала, какой реакции от него ждать, поэтому сосредоточилась на пламени свечи в керосиновой лампе, что стояла на краю стола по правую руку от Рихтера.       Лена кляла себя и свою неуёмную инициативность: вот зачем было? чего она сейчас добилась?       Так ничего не узнала, да ещё и терпит всё это…с ним. Что делать? О чём с ним говорить? Есть шанс, что чёртов полковник уже не приедет сегодня, а значит нужно было думать об отходе, и придумать что то другое, ибо находиться рядом с ним она уже не могла.       Невыносимо.       Это оказалось выше её сил.       Этот мужчина очень опасен и непредсказуем, он силён не только физически, но и внутри, вся его осанка говорила о непоколебимой, стойкой выдержке, годами натренированной, закалённой наверняка ни в одном бою.       Она чувствовала, что генерал ищет её слабое место, пытается просчитать, испытать волю и Лена клянётся сама себе, что ни в коем случае не должна позволить ему преуспеть.       Лена резко, больно и неожиданно прикусила себе нижнюю губу, как только Рихтер поймал её руку, чтобы вновь спрятать в своих ладонях.       Она как можно тише всхлипнула и зажмурилась, впрямь оказалось больно теперь на губе останется ранка.       Другая её рука самопроизвольно спустилась на облаченное в чёрного цвета китель крепкое плечо мужчины, а Гельмут тем временем произнёс:       — Ты меня боишься, и я это чувствую. — на удивление голос Рихтера звучал плавно и тихо, безо всякого намёка на раздражение.       Он с почти диковинным интересом рассматривал каждую тоненькую вену на хрупкой девичьей кисти, поглаживая каждую костяшку, каждую фалангу пальцев, сжимал в своих руках чуть сильнее.       Лена была парализована.       Он и впрямь читает все её чувства, как открытую книгу.       Она не смогла скрыть того, что это его допущение ей неприятно, разумеется невербально, однако мужчина взглянул на нее — прямо ей в глаза.       Уголки его чувственных губ растянулись в улыбке, больше напоминающей победный оскал, а зоркий, цепкий взгляд блуждал по её лицу словно острый луч рентгена.       Он глядел на неё, будучи вполне удовлетворённым такой реакцией.       Рихтер самого себя не мог понять, не получалось здраво осмыслить того, что происходит внутри, когда она рядом — вот такая уязвимая, открытая, с красными, словно маков цвет щеками и взмокшей русой чёлкой.       В нём горело неистово бушующее пламя желания, отнюдь не ласковое, а губительное, грозящее сжечь без остатка.       «Господь, лишь на Тебя я уповаю — либо отвороти, либо прости меня, ибо я уже изгнан из Твоей священной обители навсегда.»       Он в смятении, потому что не ведает чего желает сильнее: того, чтобы она не медля ушла, или же чтобы даже шевельнуться не посмела.       Господи, как же это неожиданно болезненно.       — Уверяю тебя, Meine Liebe, тебе станет намного легче, как только ты отринешь страх, чтобы всецело мне довериться. — произнёс Гельмут с хриплыми нотками в голосе.       У Лены возникло ощущение, словно её окатили ледяной водой, так непостижимо звучали для неё его слова.       Видит бог, она хотела отнять свою руку из плена его горячих пальцев, но почувствовала, что ей не достало сил, до того дурманила его близость, а взгляд темных глаз просто не давал возможности прервать зрительный контакт.       Раскаты грома все интенсивнее, за дверью шумят ударяясь о деревянный порог капли дождя и этот шум отбойным молотком отдавался в висках Лены в такт заполошно бьющемуся сердцу.       Она неотрывно глядела в глаза хищнику, словно завороженная, чтобы на миг разглядеть в них сверкнувшее со вспышкой молнии нечто дикое, устрашающее, ненасытное.       Очередной хлопок раздавшийся с улицы, который Лена в суматошном потоке мыслей приняла за гром, оказался звуком закрываемой дверцы автомобиля, а уже в следующий момент, спустя несколько секунд дверь открылась, впуская внутрь изрядно промокшую, широкоплечую фигуру полковника Мюллера.