Средство от боли

За пять лет, проведённых на военной базе Цихо-Сянчи, Бомгю был в подземных камерах только один раз - когда ещё совсем юным новобранцем лазал на спор с Тэхёном в разные труднодоступные места, начиная с аварийного склада продовольствия и заканчивая комнатой, где проходили советы капитанов. На невидимость тогда можно было положиться лишь отчасти - непроизвольная невидимость из-за переживаний работала и в обратную сторону, он мог разволноваться и стать видимым в самый неподходящий момент. И всё же как правило её хватало чтобы его не поймали. Единственным, кто стабильно замечал его отсутствие и ругался был Субин, но безоговорочное послушание никогда не было сильной стороной Бомгю. Впрочем, командованию об этом знать не стоило. Оказавшись в камере, теперь уже против своей воли, Бомгю проявил впечатлившую самого себя скромность и послушание. Не ругался, не спорил, не задавал вопросов, не бросал угрожающие взгляды на солдатиков, которые явно боялись его трогать - пусть его собственная сила была защитной, а не атакующей, но стойкий запах азота от метки у него на шее отпугивал похлеще огнестрельного оружия. Даже несмотря на то, что сам капитан Субин был заперт в такой же камере на другом конце коридора. Их рассадили подальше друг от друга. Это был стандартный протокол для задержания команд: развести подальше, чтобы предотвратить возможность разговора, составления общей стратегии. Бомгю хорошо это понимал, готовился к этому морально, и всё равно долго не мог прийти в себя, впервые за долгое время оказавшись в отрыве от стаи. Даже до того, как стать стаей в полном смысле этого слова, они почти не расставались, да и в этом не было нужды - у них были общие занятия, общие миссии, общая лавка в столовой. В казарме их комнаты отделяла друг от друга единственная стена. Единственным исключением были отдельные миссии, где бывало необходимым разделиться, да ежемесячные собрания капитанов, на которые Субин ходил один. Теперь же, спустя почти полгода жизни в настоящей стае, с меткой на шее, Бомгю мог показать любого из своих мальчиков с закрытыми глазами, и даже Кая, который ощущался скорее тёплым эхом. В тишине одинокой камеры, Бомгю время от времени прижимал руку к груди и находил чужой отзвук - жив, здоров, в порядке. Устал, но не унывает. Беспокойно спит. Кроме мыслей о стае и пересчёта кирпичей на стене, в камере было решительно нечем заняться, поэтому Бомгю воспользовался возможностью поспать и помедитировать. Будь у командования время или терпение, они помариновали бы его подольше, Бомгю знал протокол: дать пленнику время хорошенько себя накрутить, представить все самые худшие исходы. Но командование торопилось, и Бомгю вызвали в допросную вечером второго дня. - Садись, лейтенант. Ты знаешь, почему ты здесь? - Нет, господин полковник. Вернее… Я догадываюсь, господин полковник, но мне не назвали причину, если вы об этом. - Член твоей команды, лейтенант Чхве Ёнджун, три дня назад самовольно покинул базу. Комиссия призвана выяснить с чем мы имеем дело, изменой или дезертирством, а также максимально облегчить работу поисковой команде. Ты расскажешь мне всё, что знаешь, если не хочешь пойти под трибунал, слышишь? - Так точно, господин полковник. - Когда ты видел его в последний раз? Бомгю сделал вид, что задумался, несмотря на то, что все ответы он зазубрил заранее. Правильно ответить - только половина дела, нужно было ещё убедить командование, что он кристально честен. - Четыре дня назад, вечером. Мы все вместе вернулись с ужина, они с капитаном ушли к себе, а мы втроём - к себе. Больше я его не видел. - Вы не ночуете вместе? - с оттенком иронии спросил один из майоров. - Иногда ночуем, - Бомгю пожал плечами, - Не слишком часто. После вечерних тренировок сил на ночёвки уже не остаётся. Майор хмыкнул и поставил какую-то пометку в своей тетради. Дальнейшие вопросы были абсолютно ожидаемыми: о чём вы говорили накануне, вёл ли Ёнджун себя подозрительно, когда вы поняли, что он пропал, когда сообщили. Бомгю отвечал старательно, полными ответами, всем своим видом давая понять, что совершенно разделяет командирское негодование и готов помогать всеми силами. Когда вопросы о личных качествах и убеждениях Ёнджуна подошли к концу, Бомгю опустил глаза на свои скованные руки и приготовился блистать. - Я хотел бы кое-что добавить, господин полковник, если вы разрешите мне говорить прямо и откровенно о старшем товарище. Краем глаза он заметил, как любопытный майор оживился и подался вперёд, словно ищейка, напавшая на след. - Именно этого мы от тебя и ждём, - сказал полковник, также явно заинтересованный, - Говори. - Ёнджун-хён, он… - бесстыдный по жизни Бомгю с большим старанием отыгрывал стеснение, - Он завидовал капитану. Раньше это было не так заметно, но когда мы с Тэхёном выросли и получили метки, он как-будто изменился. Стал каким-то злым, замкнутым. Как-то он сказал мне, что Субин-хён альфа стаи только потому что он капитан, и что он сам подошёл бы на эту роль гораздо лучше. А однажды, он… - Однажды он что? - нетерпеливо спросил майор. - Однажды он спросил меня, не хотел бы я уйти из армии вместе с ним, - в эту фразу Бомгю вложил сразу и стыд, и гнев, - Просто быть вместе, как пара. - Он предлагал тебе дезертирство? - Я так и не узнал, что именно он мне предлагал… Сразу наорал на него и пригрозил, что если он будет нести такую чушь, то всё расскажу капитану. Больше он со мной об этом не говорил. - Когда это было? - Недели две назад… Может быть чуть больше. Раздался активный скрип нескольких карандашей по бумаге. На последующие уточняющие вопросы он отвечал чуть запинаясь, как и полагается человеку, который признаётся в чём-то неприятном, но одновременно и рад снять груз с души. Годы вранья начальству по поводу и без сделали своё дело, ни на одном командирском лице не появилось и тени подозрения. - Тебе есть что добавить? - Нет, господин полковник, - со вздохом признался Бомгю. Он не мог прямым текстом сказать “это не измена, это именно дезертирство, ищите его на наших территориях” и не вызвать подозрений, но его ответы, а также ответы остальных членов команды должны были подвести комиссию именно к этой мысли. Их тщательно продуманные истории, разные, местами даже чуть-чуть противоречащие друг-другу, должны были создать общую, неприглядную картинку: талантливый, но трусоватый и завистливый солдат устал подчиняться чужим приказам, захотел свободы и воли, может быть даже собственную стаю, где не придётся никому подставлять ни шею, ни жопу, а омеги будут носить его метку, поэтому он и сбежал под покровом ночи, захватив только немного вещей и личное оружие. И ушёл он не в сторону границы, где его узнают и прикончат в два счёта, а вглубь парламентских территорий, может быть даже в родной город, о котором сохранил тёплые воспоминания. Старательный Ёнджун спрятал в казарме старую карту, с несколькими обведёнными точками. От идеи личного дневника со всеми планами и признаниями пришлось отказаться, это всё-таки было бы слишком жирно и могло вызвать подозрения, зато с подачи Тэхёна в личных книжках Ёнджуна появились фривольные карандашные пометки, а несколько фраз свободолюбивого содержания оказались жирно обведены карандашом. Будь у них хоть один постоянный начальник или инструктор, план бы не удался - преданность Ёнджуна стае была видна невооружённым глазом, - но маленький отряд отмеченных силой всегда был сам по себе. Единственным из них, кого на базе знали действительно хорошо был Субин, который делал доклады и сидел в совете капитанов, и зависть к его положению не была чем-то из ряда вон выходящим: самый молодой капитан в истории базы, альфа собственной маленькой стаи, обладатель страшной, разрушительной силы, сдерживающий её с пугающей лёгкостью. Завидовать ему было естественно. (- Не давайте им слишком много подробностей, - говорил Ёнджун, - Пусть вспомнят, что я был рядовым с самыми высокими показателями ещё без всякой силы, а капитаном всё равно стал Субин. Пусть вспомнят, какой я был побитый и покусанный после того, как он меня пометил. Сами всё додумают, сами сделают выводы и себе поверят куда больше чем вам.) После допроса Бомгю отвели обратно в камеру и начался новый этап мучительного, тревожного ожидания. Его отпустили спустя ещё два допроса и три дня, окончательно одичавшего от одиночества. Первым, как оказалось, отпустили Нини - он бросился к Бомгю едва тот успел переступить порог казармы и сгрёб его в охапку. Бомгю уткнулся лбом в его плечо с неожиданной для себя сентиментальностью подумал о том, как сильно их младшенький вырос за последний год. Вытянулся, раздался в плечах, всё ещё по юношески тонкий, но уже не такой большеглазый мальчишка, каким был ещё когда созрел Тэхён. Взяв себя в руки, Нини отстранился, держа Бомгю за плечи, и с тревогой заглянул ему в лицо. - Ты как? - Замечательно, - с нарочитой бодростью отозвался Бомгю, - Давно так не высыпался! Да и еда была ничего. Ты-то сам как? Давно отпустили? - Ещё вчера, - Нини повёл плечом, - Меня так, для приличия подержали, кажется. Все понимают, что хён бы мне ничего не стал рассказывать. - Конечно, - Бомгю ласково погладил его по руке, - Да и никому бы не стал, ты же знаешь какой он. Капитану, конечно, влетит, на то он и капитан, но что мы могли сделать? Если Джун-хён на что-то настроился, его даже ангелы небесные не остановят. - Да, - отозвался Нини, - Я… Давай не будем о нём говорить, хён. Мне… Неприятно. - Хорошо, - Бомгю послал ему одобрительный взгляд, - Давай поговорим о чём-нибудь другом. Ты вот второй день в казарме, почему ботинки нечищеные? Здоровый лоб вырос, а устав тебе хён должен напоминать?! Нини почти с радостью приступил к делу, а Бомгю дошёл до своей кровати и без сил опустился на покрывало. Полдела сделано. Теперь нужно только тщательно играть свои роли, пока командование не потеряет к ним интерес. Он, конечно, не знал наверняка поставили ли им в комнату прослушку, но до возвращения Субина, который любую технику чувствовал за километр, исключать такую возможность было нельзя, поэтому даже в разговорах нужно было проявлять крайнюю осторожность. По связи от Субина и Тэхёна шли привычные напряжение и усталость, сосредоточенность. Кай встревожен, но без драматизма, ровно настолько, чтобы не расслабляться. Ёнджун… Ёнджун был далеко. Как бы Бомгю не тянулся, до него не доносились даже отзвуки эмоций, только знакомое, ровное тепло, которое свидетельствовало о том, что связь всё ещё соединяет два бьющихся сердца. По крайней мере у него было это. В остальном, ему ничего не оставалось, кроме как верить. Ночь они провели вдвоём на кровати Бомгю, прижавшись друг к другу так, чтобы между ними не осталось ни сантиметра свободного пространства. В темноте, которую разбавлял только бледный свет из окна, Нини взял ладонь Бомгю и медленно написал пальцем несколько слов. “Он в порядке?” - Да, - едва слышно отозвался Бомгю. Нини не обязательно знать, что Ёнджун и раньше не раз закрывался от стаи, когда возникала такая необходимость, а теперь, когда его жизни каждую минуту угрожала опасность, он отсёк их совсем, чтобы беспокойство не мешало остальным играть свои роли. По крайней мере он жив. По крайней мере его ещё не поймали. На следующий день в казарму вернулся Тэхён. Как бета он считался самым восприимчивым членом стаи, поэтому его допрашивали дольше и с особым пристрастием. Как долго лейтенант Чхве-старший носил в себе крамольные мысли? В какой момент начал отдаляться от команды? В какую сторону направился? Какие эмоции испытывает? Тэхёну пришлось быть очень осторожным, вкладывать в свои слова самую крохотную щепотку гипноза, чтобы не заработать обвинение в измене, но ему удалось убедить комиссию в том, что Ёнджун вынашивал свои планы в гордом одиночестве, ни с кем не советуясь, а направился он домой, на север, Тэхён бы хотел сказать точнее, но после его побега связь истончилось настолько, что почти совсем пропала. - Я хорошо над ними поработал, - сказал Тэхён, чей голос был надёжно скрыт за шумом воды, прямо в ухо мёрзнущего под чуть-тёплыми струями душа Бомгю, - Можешь не сомневаться, они поверили. Надеюсь, что капитана тоже завтра отпустят, какой смысл его держать? - Его там пиздят, - сказал Бомгю, с трудом проталкивая слова через судорожно сжавшееся горло, - Я же чувствую. - Ты тоже? - Тэхён огорчённо заломил брови, - Чёрт, а я молчал, надеялся до тебя не долетает. - Всё до меня долетает… Только Нини не в курсе. - Не говори ему. - Я тупой по-твоему? Не буду конечно. - Всё будет хорошо, - сказал Тэхён и, судя по тому, как убедительно прозвучали его слова, скорее всего вложил в них немного силы, ровно столько, чтобы запустившая когти в Бомгю тревога немного отступила, - Капитан знал, что так может случится. Попиздят его немного, сбросят пар, потом отпустят. Может быть даже завтра. Никто не будет ему реально вред причинять, сам знаешь какие мы ценные. - Ценные, - эхом отозвался Бомгю, - Ну-ну… Завтра Субина не отпустили, послезавтра тоже. На утро третьего дня он появился на построении, судя по всему прямо из камеры, потому что в казарме он не ночевал. Бледный, с тёмными кругами под глазами и сухими губами в трещинках, он прошёл мимо строя не опуская глаз и с отрешённо-спокойным выражением лица занял своё место рядом с Бомгю. Оценить масштабы происшествия удалось только после отбоя. Били Субина так, как могли бить только свои - поднявший руку на повелителя электричества враг в лучшем случае немедленно скончался бы от остановки сердца, а в худшем поджарился бы до золотистой корочки. Но командование не считало Субина предателем, да и наказывали его чисто в профилактических целях, поэтому лупили без опаски. - Я очень хорошо себя вёл, - говорил Субин, пока Бомгю обрабатывал гематому у него на спине, - Даже свет ни разу не вырубил… Кажется. Но один раз мне как-то очень неудачно в живот прилетело, и я что-то взорвал, не помню что, рацию, кажется… В общем, потом меня уже лупили в перчатках. - В резиновых? - сухо спросил Тэхён. - Естественно. Ну и палками деревянными. Короче, с умом подошли, с душой-... Ай, блять! - Тш-ш-ш, - Бомгю неловко погладил его по плечу свободной рукой, - Тут нужно обработать, сиди смирно. Нини, который сидел на полу у ног Субина, тихо, горестно вздохнул и уткнулся лбом в его колено. Они вчетвером сгрудились на койке Субина в его теперь уже собственной маленькой комнатке. Прослушки в ней не было, поэтому можно было не стесняться в выражениях, но высказать то, что у всех на уме никто не решался. Даже произносить его имя было тяжело, почти крамольно - они так тщательно продумали подлого, неприятного лейтенанта Чхве-старшего, что в сравнении с ним их Ёнджун, родной и любимый, казался выдуманным, прекрасным как сказочный принц. Ночью, лёжа на его верхней койке - возвращаться в собственную кровать Бомгю не хотелось, и никто не стал с ним спорить, - он вызывал в голове его образ, вроде бы знакомый до мелочей, но зыбкий, словно отражение в воде. Боги - да знал бы, что придётся расстаться, смотрел бы внимательнее, обнимал бы крепче, драл бы красивую спину ногтями без зазрения совести, искусал бы как последняя мразь, как капитану и не снилось, выучил бы каждую ресницу, каждую родинку. Ёнджун был морская вода и морское безумие - сколько ни пей, жажда будет только сильнее, сколько не удерживайся на плаву, всё равно затянет в пучину. Ёнджун умел находить ключи к людским сердцам - настоящие ключи, а не отмычки, как Тэхён, - если кто-то и смог бы выполнить их идиотский, предательский, ни на что не похожий план, то только он. - Всё будет хорошо, - послышался сонный голос Субина с нижней койки, - Не волнуйся, тигрёнок. - Я не волнуюсь! - поспешно отозвался Бомгю, вытирая мокрые щёки краем одеяла, - Ещё не хватало о нём волноваться…