замена.

       шум толпы, свет бесконечных лучей и ламп, разливающее внутри тепло и в то же время пустота от ярких эмоций, рядом близкие друзья из группы и некоторые приглашенные. все это наполняло гордостью и радостью, а особенно тысячи слов благодарности и любви от фанатов. в дымке окружающей его обстановки, молодой парень и не заметил, как весь этот экстаз быстро закончился и вот, он снова стоит на одинокой улице где-то вдалеке и закуривает очередную сигарету из пачки, кажется, уже последнюю. но это и не волновало, особенно когда никотин так приятно распространяется внутри и заполняет образовавшуюся ненависть ко всему миру. и так продолжалось абсолютно каждый раз, каждый город, каждый концерт. ну, это его и не сильно волновало. больно только, что мужчина остается в полном одиночестве, слоняясь между парками, не замечая ничего вокруг. а в отражениях себя и не видит, только что-то разбитое на части.        был бы в руках алкоголь, выпил его до самого донышка и потерялся посреди центра Москвы. нет, внутри лишь горький табак, от которого все сворачивалось в неприятный комок. сам не заметил, как бродил где-то в незнакомом месте и тут же потянулся за телефоном. только попытка оказалась совсем неудачной — гаджет оказался совсем разряженным и прошептав сквозь зубы злобное «сука», он поплелся дальше. мимо дорог, домов, перекрестков, парковок, многоэтажек, магазинов. мимо всего, что ему не нужно было совсем. ног уже не чувствовал, потому на какой-то части своего побега просто остановился и устало плюхнулся на ближайшую лавочку, опустив голову и нервно перебирая пальцами спутавшиеся кудри. погода между тем казалась просто райской: ветра практически не было, даже без ушедшего за горизонт солнца было тепло, однако только Глеб умудрялся мёрзнуть даже в самый жаркий день. как это получалось, он и сам не знал, но уже давно смирился, что приходилось одевать три слоя одежды. подняв грустные карие глаза, мальчик успел заметить как удобно расположился: свет ближайшей лампы его почти не касался, а потому в такой кромешной темноте и при огромном желании можно спокойно уснуть вплоть до утра. только его любимое одиночество продолжалось недолго, как рядом послышались чьи-то чужие шаги. ну и, кто бы мог ходить в позднюю ночь, кроме самого Глеба? от этого он зажмурился и специально свернулся в клубок, как боязливый кот, затаив дыхание. в голове только одна тянущаяся мысль — лишь бы не заметили и прошли мимо.        в миг всё стихло, что сразу заставило поднять глаза в попытке понять ситуацию. и только стоило ему это сделать, как тут же Викторов хотел провалиться сквозь землю: перед ним стоял сам Серафим, мать его Сидорин в одной проклятой черной майке и серых спортивных штанах. только вот в отличии от Глеба, тот выглядел гораздо аккуратнее и даже уложил непослушные кудри, нельзя было не заметить всё-таки. а вот с высоты Сидорина, младший выглядел уж совсем плохо. потрепанная куртка, оверсайз джинсы в дырках и затяжках, на голове совсем непонятно что. вид и правда жалостливый. словно его выбросили на улицу в том, что попалось. сначала мужчина лишь оценивающе рассматривал беззащитного и брошенного Викторова, а потом аккуратно присел рядом. оба стыдливо молчали и скрывали настоящие эмоции, что так и не проговорили. хуже то, что за такой большой промежуток времени они отчаянно терялись в чужих объятиях, наивно ища замену друг другу. но не признавались никому, даже сами себе. и это гнетущее молчание сейчас убивало еще больше, заставило даже Глеба вынырнуть наружу и еле заметно проследить за эмоциями рядом сидящего некогда друга, товарища, близкого человека, с которым они еще и делили на двоих одну постель, квартиру. они любили, а потом в один миг стали совершенно чужими и совершенно незнакомыми.        кареглазый прекрасно помнил тот роковой день, когда его жизнь чуть ли не закончилась. признаться, чувство вины разъедало до сих пор, но он только молчал абсолютно всем и даже себе не мог признаться, что ему ужасно плохо и сколько пачек сигарет он выкурил в попытке умереть, но к его сожалению, ничего не получилось, но урона эта минутная слабость нанесла достаточное количество, отчего его потом нашли на холодном полу без сознания. была бы сила и возможность, вскрылся бы сразу там и прервал бы всю эту больную нить страданий, что тянется за ним день ото дня и мешает спокойно жить. но даже сейчас парень изредка выдыхал прохладный воздух, а тело инстинктивно начало дрожать от пробегающего по коже холода. ничего не меняется, от чего он еле слышно матернулся и обратно спрятал кудрявую голову. томное молчание бесило и насиловало больше, чем даже самый громкий скандал и пощёчина. подобного, Глеб конечно натерпелся и так, поболит да пройдёт, а потом заглушит ссору и драку алкоголем. но сейчас... блядская тишина совсем выбивала из коллеи.        о чём сейчас думал Серафим, что почти неподвижно сидел рядом и всматривался в ночную пустоту, иногда прерываясь на брюнете. переживал тот, к слову не меньше, но вместо вины за ссору чувствовал наоборот обиду и боль. после того случая всё оказалось как в страшном сне. громкий стук тяжёлой двери, реки соленой воды и ослабевший полностью Сидорин бежит без оглядки в пустоту, где усиленно старался забыть обо всём, что их когда-то связывало. любил... бесконечно любил, всегда и вне зависимости. даже, когда они ссорились. даже, когда Викторов напивался и материл ни а чём не виноватого парня. и не переставал любить. но на следующей день совсем распустился, искал любовь на стороне, использовал всех. Глеб, которого он знает, никогда бы про него так не подумал. Серафим же такой хороший, спокойный, светлый и чистый, как его чувства, крепкие и не изменчивые. никогда не думал о предательстве, измене, чём-то плохом и ужасном по отношению к его любимому человеку. но в тот злополучный вечер оказался хуже смертных грехов. однако сам простил. признаться, он бы и всегда прощал. лишь бы этот самый кареглазый его бывший парень был с ним всегда и любил только его.        — Сима, скажи... что-нибудь, — спустя час издевательства первым сдался младший и повернул голову в сторону явно разбитого и опечаленного мужчины. сейчас он бы вытерпел всё: оскорбления, колкие шутки, насилие, ядовитые фразы, которыми бы его безжалостно обливали как змея. но вместо ответа лишь тишина, от чего внутри всё неприятно сжалось.        — ненавижу тебя, — сквозь зубы процедил Сидорин и поднял светло-голубые глаза на собеседника. кто же знал, что их некогда хорошие и крепкие отношения приведут к подобному разговору. невольно напрашивался вопрос, зачем вообще приехал. и тут же по щелчку пальцев в пьяном уме появлялся ответ: поговорить.        Викторов в недоумении и страхе вынырнул наружу, округлёнными глазами осматривая с ног до головы старшего и мысленно раз за разом он вымаливает прощение сам не зная почему и за что. что вообще в мыслях у Серафима, он даже и представить не мог, только презренно молчал и боялся, что его жалобный взгляд перехватят.        — прости, — летит короткое уже понятно от кого и с этим словом некогда неподвижный старший встаёт со скамейки и нарочито медленно направляется куда-то вдаль, в надвигающуюся темноту.        — Сима! — тут же подрывается на месте и спешит вслед за уходящим мужчиной. сам ничего не понимал, но ноги несли сквозь усталость, боль и навалившиеся проблемы. а Сидорин и не думал останавливаться, наоборот, дорога до неизвестной и мнимой точки шла уверенно и словно по придуманному кем-то плану.        с каждой очередной частью пути парень не переставая звал по имени, но под конец всё же решил сдаться и плелся вслед за тем, кто даже не обращал на него внимание, уверенно двигаясь всё дальше. в конце концов они оказались у съёмной квартиры Сидорина.        на то, чтобы войти в неё, много времени и усилий не заняло. старший включил везде где нужно свет, Глеба отправил в зал, а сам быстро переоделся и поставил чайник. пока занимался на кухне разнообразными делами вплоть до расставления по местам всяких баночек, бутылок, стаканов и любой мелочи. всё, лишь бы не думать о том, кто в данный момент в гнетущем одиночестве сползает с дивана на пол и уже тихо всхлипывает, снова обрушившаяся на него вина вязкой и противной жидкостью разливалась и сковывала всё тело.        для полноты картины не хватало только спокойного и непоколебимого Серафима, что стоял бы в дверях комнаты и наблюдал за всем этим действием, ничего не предпринимая. кстати говоря, это в данный момент и происходило, ведь последний успел сделать дела, заварил травянистый чай и почти бесшумно поставил тот на прозрачный столик около дивана.        — прости... — слышалось рядом вперемешку со слезами. глушило больше всего то, что одного несчастного «прости» явно было недостаточно, учитывая всё то, что высказывал ещё в тот вечер под спиртным.        — за что? — на этот раз молчание долго не продержалось и всё же нехотя, но старший начал этот диалог. понимает, что надо. понимает, что для этого выцепил это пропитанное табаком и вином чудо. понимает, что столько лет они потратили на наивные мечты и тупых людей, которыми пользовались в попытках заглушить собственную боль. не получилось, не фортануло. удовольствия никакого ни один из них не получал. на друг друга тянуло. безжалостными и острыми нитями судьбы связывало между собой и не отпускало. а парни, как отчаянные разрывали эту цепь, но тут же страдали. возникает логичный вопрос: зачем всё это? в один момент Серафим настолько заебался слушать нытьё о вечно нестабильном Глебе, о его проблемах; о том, что всё его максимально достало и он хочет сдохнуть. а его, на тот момент, парень только и делал, что пытался помочь, привести в чувства, доказать тому собственную нужность, а всё оказалось сожжённым до тла, а любые контакты оборванны до основания.        — за всё... — в голове конечно это «всё» представлялось как комок сплошных недосказанностей и спрятанных чувств. хотя, с одной стороны и правда он может попросить прощения абсолютно за все выходки, слова, причинённую боль, поступки. но только есть один нюанс: с Серафимом такое не пройдёт, а потому нужно будет трудиться вдвое больше, пока не заслужишь настоящего прощения.        — ты в своей тупой голове хоть понимаешь, в чём ты виноват? ты поступил как максимальный уёбок и теперь, хныча говоришь мне просто «извини»?! дорогой мой, а не ахуел ли ты часом? — пожалуй, этого было достаточно услышать от такого светлого и спокойного Симы. а сейчас он срывался на крик, высказывая все эмоции и не прожитую боль.        — тогда зачем ты приехал? — глубокие карие глаза в спешке поднялись на сидящего рядом.        — потому что люблю тебя долбоёба! — высказывание стало финальной точкой того, что длилось непонятно сколько лет, изводя каждого из них.        — что? — удивлённые и округлённые глаза уставились ровно на уголки губ, с которых сорвалась та самая нужная им фраза.        — я тебя люблю, — повторил уже тот, только более чётко и размеренно.        Глеб кое-как поднялся с места, придвинулся ближе к мужчине, стоя практически на коленях и поднимая словно воодушевлённый и чего-то ожидающий взгляд, а пальцы рук ненароком оказались на чужих коленях. снова убивающая тишина, только сейчас картина их общего мира, что до этого была вырезана по кусочкам, потихоньку собирается вновь. и менялось всё со стремительной скоростью, с такой, что Викторов к ней естественно не привык.        слегка смущённый от всего действия «Сима» встаёт с дивана и лёгким движением рук подхватывает дрогнувшего от всего этого парня и возвращаясь обратно к мягкой поверхности, садит к себе на колени, протягивая между тем уже остывший чай.        вместо презрительного молчания, что так давило на виски и создавало совершенно неприятное ощущение, сейчас ситуация обстояла совершенно по другому. успокоившись после всех ссор, молодые люди лишь отпивали зелёный чай. и не нужны были тысячи слов, сотни попыток извиниться, десятки нелепых оправданий и пары фраз: «люблю тебя». не нужно было по несколько раз объяснять одно и тоже, чтобы выразить то, что уже давно находилось на уме. все их ссоры и конфликты растворились вместе с паром чая и чувствами, что они не высказывали друг другу так давно, что казалось можно было уже сдаться и не гнаться друг за другом, но нет. есть они и их маленький запутанный мир, только у Глеба тот тянет за собой на дно, погружаясь в глубоководье, но Сидорин отчаянно и без лишних раздумий отправится вслед, спасёт, вытащит, сможет преодолеть все препятствия ради их отношений.        — я скучал... — послышалось такое лёгкое и в то же время тёплое, сразу впечатавшись в сознании и закрепляя их достаточно травмированные отношения. а вместе со словами, обкусанные губы еле касаются до горячей шеи, обдавая сбившимся дыханием. словно котёнок, Глеб, свернулся на родных коленях и не хватало ему только помурчать. впрочем и это он умел.        вместо тех же слов, Серафим ставит на стол массивную кружку с горячительным напитком, правой рукой приподнимая подбородок. чувствительные светло-голубые глаза соприкоснулись вместе с тёмными карими и только от этого внутри так сильно разливалось необычное и прекрасное чувство, тянущееся до самого низа живота. горячие алые губы едва касаются до других, вызывая этим еле слышимый вздох и старший, расценивая его как согласие, уже более уверенно зацеловывал, чем вызывал тысячи мурашек по коже и расплывающегося в его сильных руках Глеба.        — Сима... — дрожь в теле и вместе с ней совершенно непонятные чувства запутали его некогда ничем не затуманенный мозг, но сейчас в голове только он: только Серафим Сидорин, который только что искренне целовал его. и даже за такой большой промежуток времени ничего не изменилось: Викторов всё также не умел толком целовать, а реакция словно в самый первый день их отношений, когда достаточно выпившие парни без оглядки влюбились и наслаждались обществом друг друга ещё целую ночь.. и сейчас картина обстояла практически такая же, только вот один из них абсолютно трезв. или... почти?        — я тоже скучал. я всегда любил тебя и продолжу. столько лет мы потеряли из-за ебанной гордости, самолюбия. как слепые кроты не видели настоящих проблем, а сорвались друг на друга, словно никогда и не были родными, — всё признание; всё, что давно накопилось, старший решился высказать о том, что было важно для них. и сейчас, когда рядом тот, кого он бережно хранит под своим сердцем, мужчина никогда не позволит себе снова его потерять.        скучал...        Глеба словно прошибает током и он только успевает допить свой полу-холодный чай, а потом вовсе на эмоциях, то ли от чая, то ли от самого присутствия Симы, касаясь невыносимо горячих и пленительных губ. нагло, с напором, ничего совсем не стесняясь и видимо вместе с чаем теряя остатки самообладания. хотел бы он спросить все-так, что это за чай такой, но смиренно молчал и сминал губы, едва прикусывая. хоть и чувствовал всем нутром сумасшедшее желание, но смог воздержаться. как-то мстить и причинять подобную боль надо было не ему, а наоборот Сидорину, который в данный момент совсем расклеился и уже тихо вздыхал из-за объекта своей ненормальной любви, как младшеклассница. но какими больными они не были, заменить никого нельзя. и в мыслях никто не допускал, чтобы кто-то умел любить, обнимать, целовать лучше, чем эти двое сумасшедших.        — пиздец как скучал, — шумно выдыхает кучерявый чуть ли не в влажные от своих же ласок губы и поднимает свои прекрасные цвета темного шоколада глаза и совсем смущенно улыбается.        вот и как его после такого не простить? а Сима простил, уже давно простил в общем-то. в ту ночь, когда остался в полном одиночестве и пересматривал раз за разом их парные фотографии, видео и что их связывало, поклялся себе, что даже такого истеричного, злого, пьяного в хлам и непонятного своего Глеба он все равно простит и любить будет. и все эти годы, клубы, тупые дискотеки, угрюмые лица, города и пустые улицы, в голове только он. везде: во снах, в памяти, в телефоне. только это чертов Глеб Викторов. без ссор отношений не бывает, а когда твой человек — зависимый, с психическими расстройствами, подобное тем более неизбежно. а потому Сидорин принял это как неоспоримый факт и вскоре совсем привык к тому, что именно их отношения будут выходить за любые рамки и нормы общества.        и еще одной изюминкой их отношений были привычки трогать, обнимать и касаться до тел друг друга, что признаться, заменяло любое уже ублюдское и надоевшее «прости», так и признания в любви. достаточно было просто сплести пальцы и сидеть любоваться красотой в полной темноте, пока не надоест или кто-то полезет снова за поцелуем. а сейчас и не обращая толком на свет, Серафим оставлял мокрые и через чур чувственные дорожки на щеках, проходясь по каждой татуировке, спускаясь ниже и ловя тающего, как ванильное мороженое, на нем Викторова. казалось бы чуть-чуть и стонать начнет, но нет. младший держался совсем из последних сил и уже давно готов превратить наглые Симовы поцелуи в гораздо большее, но только изгибал спину, чтобы было удобнее и стыдливо молчал о своем желании. для начала, надо было еще убедиться в том, что его точно простили, почему приоткрыл глаза и сквозь пелену серой дымки прошептал:        — Сима-а-а, ты же простил меня, да? мы же помирились? — глупый достаточно вопрос, особенно когда парня окутывают с головы до кончиков пальцев жадными прикосновениями, но задать ради приличия хотя бы должен был.        — давно уже я тебя простил, — лишнего не сказал, хотя по-хорошему надо было. ждал и знал об этом, как и то, что младший невероятный тревожник с демонами в голове, а потому тут же продолжил: — в ту ночь еще замял все, люблю ведь тебя дурака такого. и ты тоже, я знаю. потому приехал, потому хочу вернуть отношения. все, как раньше: ты, я, наш маленький запутанный мир, в котором ни дня без приключений.        — ты... правда...? — глазки словно блюдца тут же поднялись видимо в попытке узнать, точно ли это то, что он услышал и не показалось ли. то и бегая туда-сюда взглядом, Викторов иной раз убедился: нет, это все не сон. но все равно тяжело выдыхает.        — только истинная правда и ничего более, люблю я тебя придурка и жить без тебя не могу, — хотел бы поправить, что еще как может, но не хочет. вот и весь вывод. не хочет без этого долбоеба мелкого, хоть ты убей. хоть пистолет к голове приставь: прошепчет его имя и ни на секунду не задумается. и при смерти даже будет рядом с ним. да хоть в одном гробу ляжет.        а вместо расспросов и еще каких-то там уточнений, выяснений, что так особенно любил делать Викторов во время тех самых далеких разговоров, тот вмиг целует и цепляется всеми руками в эту и так бесящую его майку. жадно, ненасытно, оказывается каким-то образом сверху, водит прохладными пальцами рук под майкой, как специально задевает за душу и покрывает мокрыми следами, прикусывает на шее, оставляет собственнические следы и... уже похуй на все остальное, если честно. а засосы? да тоже поебать, придумает что-нибудь, вот только завтра. а сейчас его Серафим, который не поспевает за темпом и млеет в руках, но изо всех сил двигается навстречу, как только вообще можно.        люблю тебя.        остраняется кареглазый брюнет лишь на минуту, снимает ненавистную верхнюю часть одежды, но его руки вмиг перехватывают и вот он уже снизу: весь красный, тяжело дышит и довольно хитро улыбается. а для себя младший понимает, что вымаливать прощение ему все равно придется, только другим способом.        пока оба в попытке растворить друг друга в горячих и уж совсем пошлых поцелуях, слетают серые спортивки Сидорина в дальний угол комнаты, вслед за ними и практически вся одежда томно вздыхающего под ним Глеба. уже и терпения никакого нет. ждать тоже не хочется, но как любитель долгих прелюдий, Серафим растягивал удовольствие как только мог. по груди и животу хозяйничали чужие руки, а язык безжалостно ласкал левый сосок, вызывая этим еще больший поток стонов. и с каждой минутой, движением, прикосновением, Глеб только и может, что извиваться, да умоляюще стенать как последняя сука. только обоим нравилась такая игра на эмоции и не раз признавались, что мазохисты. но, а кого этол сейчас ебет?        — Сима... ты.. блять, — закончить предложение не дают, правая мужская рука опускается к боксерам, оттягивая их. только перед продолжением дальнейших издевательств, последний поднялся с кровати, заботливо выключил везде свет и где-то там в полке отыскал бутылочку с липкой жидкостью. а учитывая предпочтения кудрявого, она пленительно распахлась клубникой, стоило только кое-кому открутить крышечку чуть ли не вплотную.        — попроси, — кидает острое и колкое, устремляя свои голубые глазки на итак возбужденного младшего, который наверное уже на все пойти готов, наплевав про гордость.        — Симочка, ну, пожалуйста, — жалостно мурлыкал мальчик, особенно когда чужое колено как специально коснулось до итак напрочь мокрых боксеров. а дальше что-то совершенно несвязанное, но среди потерянных слов звучало как на заевшей пластинке одно и то же имя: Сима. признаться честно, готов хоть вечность повторять такое теплое и родное.        только того долго уговаривать и не пришлось. легким движением он стянул и так лишнюю ткань на теле, восхищаясь своим трудом. только вот это еще начало. на пальцы рук вылилось достаточное количество смазки и на неуверенное: «готов?», Серафим сначала запускает один палец и тут же схватывает протяжное: «блять» с любимых покусанных губ и аккуратно двигается внутри. раз простил, значит надо вести себя нежно и мягко. как бы этот свиду совершенно безобидный мальчик того не обидел, а в вопросах секса причинять боль обоим конкретно в минус. потому медленно растягивая и двигаясь, мужчина позволяет себе вставить и второй, от чего только расслабившийся Викторов сразу реагирует и сильнее выгибается в спине. руки торопливо тянутся ко всему, что окажется рядом. щеки, шея, спина, запястья — все царапал и не контролируя хватал, лишь бы облегчить свое нынешнее положение. только получалось совсем плохо. желания — туева хуча, но допустить жгучего и ломающего изнутри чувства... нет уж, пусть потерпит хоть до утра, когда сможет быть готовым, пока ни-ни.        ушло конечно достаточно попыток расслабить, всхлипываний и невесомых ласок Сидорина, что только и успевал, что ловить губами стоны и шептать на ушко о том, как сильно любит. работала схема безотказно, вплоть до момента, когда он натянул презерватив и со всеми силами стараясь не причинить лишних неудобств, остановился практически на начале. ждал одобрения от лежащего под ним Глеба, что вновь и вновь повторял имя старшего. без слов, возбуждало и побуждало к действиям пиздец как. и оба об этом естественно прекрасно помнили и знали. но давать полностью волю всем эмоциям сейчас — никак нельзя.        отвык все-таки.        с положительного кивка младшего, все рамки приличия и самообладания куда-то вмиг улетучились. но Серафим все также нежно целует, медленно двигаясь внутри, вздыхает на пару со своим любимым человеком, шепчет комплименты. ничего не меняется, но может оно и к лучшему.        не прошло и минуты, как смущенный и весь запыхавшийся кучерявый откровенно стонал как похотливая сука, извивался и даже двигался как только мог навстречу. а пальцы рук беспорядочно гуляли по чужому, но уже родному телу, норовясь задеть везде, где только можно. обкусанные напрочь губы тянутся к влажным алым за очередной лаской и уголки довольно приподнимаются, когда получают желаемое. привкус табака и крови перемешивался, но создавал прочную связь. оба, кстати курили винстон, один и тот же. судьба? может и она.        Сима...        с каждым более уверенным толчком, собственное имя старшего тянулось как ниточка их больной любви, но вперемешку со вздохами, попытками словить больше воздуха, сквозь пот от жара обоих, пелену растекающегося как от кальяна дыма, словно сильную дозу наркотиков или самый дорогой алкоголь. разум уже устал сравнивать секс с Серафимом, который когда-то постоянно удивлял его. но сейчас все совсем по-другому. по-новому.        Симочка-а-а...        толчки усилились и словно выбивали из Глеба всю дурь, все его выходки; весь пиздец, который он успел натворить, вся обида и злость. с каждой минутой он верно приближался к финалу, а губы как в припадке повторяли одно и тоже. Сидорин и сам на пределе, почему одной рукой держится за голое плечо младшего, а правой касается до чужого члена, аккуратно ведя вверх-вниз, как повторения только усилились вместе с таким же лихорадочном: «пиздец как люблю тебя». но фразы и слова смешивались в одну копну, но со стороны выглядело настолько необычно и даже мило. либо у его Симы достаточно странные наклонности.        — Глеб... — кое-как выдохнул совсем шумно старший, подходя к окончанию и внимательно осмотрел глубокие карие глаза. самые прекрасные глаза на свете, пожалуй...        — д-да, любимый? — средь остального шума от их занятия любовью, свое имя он конечно же прекрасно услышал и тут же отреагировал, прикрывая глаза.        — я на грани... — не успевает договорить, как внутри разливается вязкая и липкая жидкость, а в душе укрывало от эмоции сильнее любого алкоголя и абсолютно любой дозы.        тяжелый длинный день закончился грандиозным финалом обоих парней, а сил конечно на все остальное не осталось. а еще нужны были.        Серафим аккуратно поднялся, ненадолго оставив Викторова, но как и обещал, отошел на жалкие пару минут привести немного себя в порядок и по пути захватить теплое большое одеяло. не дай бог еще им заболеть. а на все остальные меры он забил, так как, честно, хотелось только одного — сладко уснуть в обнимку.       когда оба проваливались в сон, Глеб чуть ли не промурчал: «пиздецки люблю тебя, Сима» и получив в одобрение мягкий поцелуй в макушку, уснул как маленький.

***

самый грустный день в году

незачем искать, я сам тебя найду

вспоминаю, как нам было хорошо

кажется, тону, но я хочу ещё

ты видишь свет, где его нет

всё, что мне осталось — пачка сигарет

и если я скучаю, то только по тебе

и если я сгораю, то жду тебя во тьме.