Solar Midnight

      Ещё до того, как у маленького городка на востоке Калифорнии появилось название, земля, на которой он стоял, уже имела своё предназначение. И уж точно это место никогда не предназначалось для людей.       Задолго до того, как здесь проложили шумные дороги, а могучие леса начали стремительно редеть, у этой земли было другое название, которое шептали на языках, ныне утраченных во времени. Соседние племена избегали её, называя проклятой – местом, где завеса между двумя мирами становилась опасно тонкой. Но первые поселенцы всё равно пришли, захватив с собой острые топоры и слепые амбиции. Они начали строить свои дома на мягкой рыхлой земле и высаживали в ней урожай, который никогда не рос должным образом; добывали воду, совсем непригодную для питья. Они возводили свои деревни вдали от рощ, которые казались умершими – там не пели птицы и тропинки не менялись изо дня в день. Они вырезали причудливые символы на деревьях, разбрасывали ветки ясеня вдоль бордюров, рассказывали истории о месте, где мир перетекал во что-то другое и убеждали себя, что странные видения и кошмары, которые снятся им каждую ночь, – это всего лишь сны.       Они проигнорировали предупреждения, вырезанные на древесной коре, и всё равно продолжали строить. Вокруг кровоточащей раны в самом центре мироздания вырос город Бикон Хиллз – так они его назвали. Красивый, обнадеживающий – как маяк, освещавший темноту. Но тьма здесь оказалась намного глубже, чем они могли себе представить.       Всё началось с мелочей: и без того немногочисленный скот был обескровлен. Девушка, которая случайно забрела в лес и заблудилась там, вернулась изменившейся — молчаливой, со впалыми глазами и следами зубов на горле. Горожане беспокойно перешептывались, а священники во всём обвиняли дьявола. Воспринимать суеверия оказалось легче, чем суровую правду.       Затем начались уничтожающие всё на своём пути пожары и бесследные исчезновения целых семей прямо посреди ночи – их дома остались нетронутыми. Истошные, завывающие крики, эхом разносившиеся по лесу, источник которых никто так и не нашел. И к тому времени, когда город попытался забыть об этом кошмаре, было уже слишком поздно.       Потому что земля помнила всё.       В каждом поколении, проживающем в городе, всегда есть кто-то, кто видит слишком много, чувствует слишком глубоко, слишком упорно борется с вещами, которые по природе своей не должны существовать. И каждый раз Бикон Хиллз скрывает это, погребает, как и всё остальное, под слоями обыденности. Но корни у этого проклятия глубокие: гниль, получившая рождение здесь, была намного старше, чем сам город.       Некоторые говорят, что Бикон Хиллз притягивает монстров. Другие знают лучше: он сам их создает.       В основе всего этого лежит Неметон — некогда священное дерево друидов, а ныне разрушенный памятник забытой древней магии и истиной силы — он никогда не был по-настоящему мёртвым. Каждый акт насилия подпитывал его, каждая капля крови будоражила его ещё больше. И когда столетия назад было принято решение его вырубить, корни могущественного дерева только углубились, словно вены, пронизывающие землю и связывающие воедино жизнь и смерть.       Когда же он снова был возрожден — случайно, от горя и отчаяния — руками разбитых сердец и благородных намерений, равновесие вновь пошатнулось. Завеса между живыми и мёртвыми, реальным и сверхъестественным стала тонкой как шёлк. Духи начали шептаться громче, а монстрам стало легче проходить сквозь неё. И кое-чему ещё... чему-то более древнему, чем оборотни и банши.       Не всякая тьма ревет – некоторая ждет своего времени в тишине, окутанная туманом, скрываясь от посторонних глаз до тех пор, пока мир не забудет о своих страхах.       Темнота окутала Бикон Хиллз, будто его вторая кожа. Город спал, словно пытался забыться после долгого, беспокойного дня, а его жители продолжали жить своей тихой размеренной жизнью, притворяясь, что мир вокруг них по-прежнему такой, каким они хотели бы его видеть. На узких улочках царил покой: уличные огни слабо мерцали, отбрасывая золотые ореолы, которые растворялись в пустоте. В неподвижном воздухе поскрипывали уличные указатели. Ветер доносил запах влажной земли, коры, железа и золы; туман стелился по тротуарам и клубился в извилистых переулках, уходящих всё глубже в тень; такой плотный и густой, что с легкостью мог бы поглотить фонари целиком, а деревья гнулись под его тяжестью, словно готовясь к чему-то. Чему-то древнему. Чему-то неизбежному.       Ветер доносил зловещий шепот с верхушек деревьев, проникая в забытые лощины, как предупреждение. Ветви старых сосен затряслись, но не от холода или дуновения – от воспоминаний. Сама земля казалась здесь каменной, словно мышцы, которые слишком долго были напряжены. Под слоями корней и мокрого мха, под костями давно погребенных животных и пеплом старых походных кострищ что-то зашевелилось.       Глубоко под землёй, в природном заповеднике Бикон Хиллз, где деревья росли неестественно высокими, а лунный свет едва касался земли, скрытый от дорог, карт и любопытных человеческих глаз слабо пульсировал Неметон: так никогда и не обнаруженный большинством, он внушал страх и тревогу тем немногим, кто помнил о нём, отдаваясь в воздухе глухим стуком, похожим на биение чего-то, похороненного заживо. Это было не звуком – скорее ощущением. Ритмом более древним, чем сам язык. Словно предупреждение. Или зов.       Прежде над ним ни раз надругались – вырубали, воскрешали, забывали и вспоминали о нём снова. Но Неметон никогда не забывал. Каждый раз, когда его возрождали, он становился ещё сильнее. Он слушал.       Когда-то Неметон был маяком священного равновесия – средоточием самой природы и истинной силы. Местом, где энергия мира двигалась подобно дыханию: ровному, необходимому, цельному. Но задолго до своего истинного предназначения его заставили страдать, и он был вынужден питаться жертвами. Кровь, боль и смерть были не его выбором, а его бременем. Мир требовал равновесия, а баланс между светом и тенью требовал привязи. Неметон стал связующим звеном – корнем, достаточно глубоким, чтобы сдержать хаос.       Запечатанный вот уже несколько беспечных лет, он пребывал в спячке, но покой в Бикон Хиллз никогда не бывал вечным. Не здесь. Не сейчас, когда Неметон снова проснулся.       Всё началось как всегда, с едва заметных сдвигов: нестабильность в энергетических силовых линиях, нервная рябь в воздухе даже при безоблачном небе. Земля смещалась. Стаи птиц сбились с курса, животные избегали леса, выскакивая прямиком на трассы, ведущие к городу; собаки безудержно лаяли в пустой тишине, боясь не шума, а его внезапного отсутствия. Старые защитные обереги распадались, как нити, обрываемые с ветхого изношенного гобелена, сны в маленьких домах по всему городу превратились в темные кошмары – видения обескровленных тел и голосов, эхом доносящихся из-под земли. Но о них никто не говорил: безмолвие в этих краях было вызвано не невежеством, а инстинктом самосохранения: этот город пережил слишком многое, чтобы теперь притворяться, что с ним никогда ничего не случалось.       И за всеми этими аномалиями стояло участившееся под землей и камнями, истерзанными когтями, сердцебиение Неметона. Не быстрое, но устойчивое. Безжалостное. Потому что Неметон на самом деле никогда не спал по-настоящему: он слушал и ждал.       Когда-то он звал древних охотников, могучих целителей… и монстров. Оборотней, банши, адских псов. И теперь он взывал снова – громче, пронзительнее.       Он умолял о помощи.       Незадолго до рассвета в управление шерифа округа Бикон поступил звонок. За старым почтовым отделением был найден труп, распростертый на гравии под разбитым сигнальным фонарем. Тело жертвы было холодным как мрамор, конечности окоченели, глаза широко открыты – взгляд, застывший за мгновение до смерти. Будто мужчина увидел что-то невыразимое, что-то ужасное. Однако никаких ран, синяков или отметин на нём не обнаружили. Не было и крови: ни на его коже, ни на земле вокруг, ни даже внутри него самого – только бледная, полупрозрачная кожа, будто что-то высосало саму жизнь изнутри. Вены мужчины были пусты, больше похожие на полые туннели. Кем бы ни был этот несчастный, вместо него теперь осталась просто оболочка — тихая, неподвижная, неправильная. Неправильная настолько, что даже полицейский, первым прибывший на место происшествия, инстинктивно отступил назад от тела, сам не зная почему.       Это был не первый случай.       За последние три недели были обнаружены ещё три тела. Разного возраста, разного происхождения, никаких связей между собой за исключением того, как они умерли. Причина так и не была установлена: никаких следов борьбы, никакой крови, никакой закономерности — по крайней мере, той, что была бы видна человеческому глазу, хотя в официальных отчетах позже укажут, что у каждого из погибших произошла остановка сердца. Но ни одно сердце не могло остановиться так внезапно, не без причины.       Результаты вскрытия оказались безрезультатными, токсикологическая экспертиза также не выявила никаких следов запрещенных веществ или ядов: в трупах просто-напросто не осталось ни капли жидкости. И было ясно одно: все они умерли в страхе. Они умирали, зная, что что-то надвигается.       Те, кто вырос здесь, знали, что лучше не задавать лишних вопросов, потому что Бикон Хиллз всегда был таким – не проклятым, нет. Но поговаривали, что здесь водятся призраки, бродящие по холмам, – молчаливые свидетели мистических событий, происходивших в темноте. Конечно, город и раньше знавал террор. Кровопролитие. Предательство. Монстров в темноте – настоящих, реальных чудовищ. Но это было другое. Это был голод без зубов, смерть без насилия, шёпот вместо крика.       Департамент шерифа скрывал любые подробности: публике были доступны лишь редкие абзацы отчетов, формулировки исправлены, слова подобраны так, чтобы избежать паники среди местного населения. «Ещё одна жертва была найдена в центре города. Признаков насильственной смерти нет. Причина смерти не установлена. Расследование продолжается. Больше никаких комментариев». Но правда была написана где-то между строк.       В местных газетах тут же появились статьи о горных львах – любимых «козлах отпущения» в Бикон Хиллз. Некоторые обвиняли в этом деятельность культа, кое-кто бормотал о ритуалах, связанных с наркотиками или торговлей органами. Потому что так было проще, легче, чем признать, что этот город всегда был странным. Что Бикон Хиллз всегда следовал своим собственным правилам, и в последнее время эти правила начали нарушать, а вместе с ним и спокойствие далеко за своими пределами.       Лунный свет лился сквозь высокие окна просторной квартиры в центре Сан-Франциско, как вода через прорвавшуюся плотину, — яркий и удушающий, – и Лидия Мартин тонула в нём. Свет серебрился на деревянном полу, запутывался в прядях её белокурых волос, переливался на её коже и касался ресниц, окрашивал простыни и сиял слишком навязчиво, чтобы его можно было игнорировать. Её грудь вздымалась и опускалась медленными, неровными волнами, а свет давил на неё, как рука – не тяжелая, просто слишком настойчивая. Дыхание девушки замедлилось, её конечности стали невесомыми: мир вокруг медленно расплылся по краям и, как это обычно бывало, свет увлек её за собой.       Теперь Лидия стояла в центре лесной поляны в глубине леса, названия которому не было видно ни на одной карте. Земля под её босыми ногами была неровной, устланной влажными опавшими листьями, тихо шуршащими под её шагами, а ветер дул с неестественной силой: он шипел, как горячее дыхание сквозь стиснутые зубы. Вокруг, словно часовые, возвышались старейшие деревья, старше тех, что она когда-либо видела в Калифорнии — их стволы были изогнуты и обвиты лианами, похожими на вены, кора блестела от скользкого мха, голые ветви словно пальцы тянулись к мрачному небу, окрашенному в оттенки серого, поскрипывая как кости, вспоминающие о собственных переломах. Полная огромная луна нависала над головой, низкая и тяжелая настолько, что могла раздавить собой кроны деревьев. Каждая тень на поляне, казалось, склонялась к девушке.       Лидия не знала, как она попала сюда, но несомненно, знала, что это был не обычный сон – это было видение. Очередное.       В центре поляны стояла плоская каменная плита: старая, изношенная, потемневшая от времени. И кто-то сидел на ней неподвижно, словно его из этого самого камня и вырезали.       Женщина. Или что-то похожее на неё.       Её темные длинные волосы свисали спутанными прядями, бледные руки покрывали чёрные рваные рукава, кожаные сапоги были заляпанные грязью, а ткань её плаща до локтей пропитана чем-то: чем-то слишком густым и слишком красным. Кровь запеклась на сгибах её пальцев, которые впились в подогнутые колени.       Фигура по-прежнему была неподвижна, но не безжизненна: от неё не исходило ни страха, ни ярости – только глубокая, тревожащая статичность. Половина лица незнакомки была залита лунным светом, другая скрывалась в тени, как будто даже луна отказывалась касаться её полностью. И всё же, само присутствие женщины звенело в ушах Лидии как задетый аккорд, слишком громкий, чтобы не обращать на него внимание.       Лидия нерешительно шагнула вперёд, ступив на перепачканную кровью землю. Холод поднялся, приветствуя её, окутывая как дым. Она хотела заговорить, потребовать ответов, но слова предательски застряли у неё в горле.       – Вы ранены? – наконец тихо выдавила из себя вопрос Лидия, почти пугаясь звука собственного хриплого голоса.       Женщина не произнесла в ответ ни слова, лишь медленно наклонила голову — слишком неестественно и слишком плавно, как будто годами училась имитировать человеческие движения. Затем её глаза встретились с глазами Лидии, и что-то древнее промелькнуло в них. Воспоминание прошлого, которое Мартин не знала, и отблеск будущего, которое она ещё не готова была увидеть.       Их зрительный контакт был похож на пробирающую до костей дрожь, и это мгновение тянулось вечность. Сердце Лидии рухнуло куда-то вниз.       А затем лес вздохнул: каждое дерево, каждая ветвь, каждый скрытый под землей корень выдохнули одновременно, и звук, который из них вырвался, был не ветром — он был словом. Незаконченным шепотом, размытым по краям, возможно, именем или названием. Правдой, поднимающейся из самих глубин мироздания.       Лидия попыталась прислушаться — и проснулась.       Простыни смялись у неё в ногах, подушка была влажной от холодного пота. Она прерывисто выдохнула, и дыхание её разорвало тишину комнаты. Вернулись знакомые очертания квартиры: окрашенные в пастельные оттенки стены, фотографии в рамках с людьми, некогда являвшимися для Лидии всем; дымка света в окне от никогда не гаснущей уличной иллюминации, отдаленный вой полицейской сирены.       Но бледный лунный свет был всё ещё здесь, растекался по одеялу, наблюдая за каждым её движением. Как будто сон не прервался, как будто что-то осталось после него.       Она спешно приложила ладонь к груди, кончики её тонких пальцев задрожали – не от страха, а в ожидании своего собственного крика, которого так и не последовало. Вместе с ней больше не дремала и сущность банши, спрятанная глубоко под её ребрами, и теперь беспокойно металась как зверь по запертой клетке. Она шептала одно и то же снова и снова.       «Они приближаются».       К утру Лидия запомнила форму каждой трещинки на потолке. Ей никогда не снились океаны или залитые солнечным светом дороги. Никогда не снились вечеринки или милые зверушки. Это всегда были кошмары. Предупреждения об опасности, нацарапанные на языке смерти и неизбежности.       Она села на край кровати, её босые ноги нерешительно коснулись полированного пола, будто тот мог прямо сейчас исчезнуть под ними. Воздух был слишком спокойным, а её дыхание – слишком громким. За окном раскинулся город, далекий и необъятный, как мечта, за которую она никак не могла ухватиться. Сан-Франциско, огни которого мерцали, как далекие звезды на никогда не темнеющем небе; запах соли в воздухе с залива проникал в комнату через приоткрытое окно. Её новая жизнь. Это было то, чего, как она говорила себе, она хотела. И всё же она чувствовала себя опустошенной, и причину этой пустоты не могла объяснить даже самой себе.       Лидия, не задумываясь, побрела на кухню и налила себе в чашку чёрного кофе, который не хотела. Её пальцы всё ещё дрожали, но теперь это стало частью её маленького ритуала, способом напомнить себе, что она всё ещё здесь. Всё ещё дышит, всё ещё остается собой. Но она больше не была уверена, что это правда. Гул уличного движения машин и суета повседневной жизни людей стали привычными, но никогда не успокаивали. Это был белый шум, который не давал ей слишком глубоко погрузиться в тишину, царившую внутри.       Её жизнь в Сан-Франциско была... упорядоченной. Не такой как в Бикон Хиллз, но структурированной, контролируемой. Работа в научной лаборатории никогда не давала ей расслабиться: исследования в области звуковых частот и резонанса стали идеальным для неё развлечением и способом отвлечься. Она погрузилась в хаос, пытаясь понять, как всё работает на молекулярном и логическом уровнях, чтобы в будущем Лидия могла хоть как-то контролировать свою силу. Изучение вибрации, энергии, науки, исследовавшей то, что однажды она назвала «своим проклятьем», дало Мартин логику, за которую она могла цепляться. Теперь у неё было то, что не заставляло её чувствовать себя тонущей в собственных дурных предчувствиях.       Но это не остановило сны.       Всё чаще и чаще она просыпалась с шумом крови в ушах и криками, застрявшими в горле, словно кость. Её рабочие заметки, когда-то заполненные аккуратными графиками, диаграммами частот, анализом децибел и волновых функций, теперь с заметной регулярностью покрывались символами, которые она даже не помнила, как писала.       Круги. Спирали. Деревья.       Там всегда были деревья.       Но были и другие сны: те, что разделили жизнь Лидии Мартин на «до» и «после». Те, за исчезновение которых она заплатила своим собственным исчезновением из жизни человека, воспоминание об одном имени которого заставляло её сердце ныть от оставшейся в нем боли.       Она бросила взгляд на прикроватную тумбочку, на телефон, лежавший лицевой стороной вниз – его экран треснул после того, как она в отчаянии швырнула его через всю комнату неделю назад: сообщения, которые Лидия так и не отправила, всё ещё витали где-то в воздухе. В нём же витали и непрочитанные сообщения от Стайлза.       Пять лет.       Пять лет прошло с тех пор, как она покинула Бикон Хиллз. И почти три года с тех пор, как она видела Стайлза в последний раз, хотя казалось, что прошла уже целая вечность. Иногда появлялось ощущение, что времени и вовсе не было: боль в груди, которая, как Лидия думала, должна была утихнуть в тот момент, когда она ушла от него, всё ещё была там, острая как стекло. Она почти ощущала тяжесть его руки в своей, тепло его присутствия рядом, но всё это было теперь таким призрачным, лишь отпечатком в её сердце, никогда полностью не исчезая..       Три года с тех пор, как она убедила себя, что уехать из Вашингтона, оставив его одного, было необходимостью. Она должна была это сделать ради Стайлза, ради его безопасности. Это был единственный способ гарантировать, что проклятие, которое она видела для них — это мрачное будущее, пропитанное кровью и повергшее её в ужас — никогда не сбудется. И всё же, никакое расстояние, которое девушка установила между ними, не могло притупить боль от её ухода.       Лидия уже видела смерть раньше. Она слышала, как та кричит у неё в голове, чувствовала, как проникает под кожу, ощущала, как она витает в неподвижном воздухе, прежде чем появиться. Но ничто не преследовало её так, как тишина в том самом сне.       Это всегда начиналось одинаково: она стояла одна посреди пустынного шоссе, густой туман застилал обочины вдали от городских огней и безопасности. Тротуар под её ногами был сухим, но скользким. В воздухе пахло горелым металлом и чем-то едким. Луна скрылась за облаками, погрузив шоссе в темноту, которая тянулась бесконечно в обоих направлениях, как будто само время остановилось. Она увидела перед собой отражение фрагментов собственного лица в треснутом лобовом стекле автомобиля.       Машина представляла собой искореженную тень самой себя, её каркас был вдавлен в невидимую стену. Внутри машины — как всегда внутри — сидел Стайлз. Его кожа была бледной, слишком бледной. Кровь стекала по виску призрачными ручейками, высыхая, как застывшие во времени слёзы. Руки крепко сжимали руль, будто всё еще сражаясь в битве, которую парень давно проиграл. Его грудь едва поднималась и опускалась в неглубоких, мучительных вздохах, глаза были закрыты.       Лидия всё время кричала, снова и снова, но не издавала ни звука. Конечности отказывались повиноваться, разум бился в агонии, но тело девушки предало его. Мир вокруг неё в давящей тишине расплывался перед глазами.       А потом раздавался голос. Не его и даже не её. Холодный, беспощадный, правдивый.       «Ты не смогла спасти его. Ты не сможешь спасти его».       Лидия всегда просыпалась как раз перед тем, как её пальцы касались искореженного металла, во рту ощущался тошнотворный привкус крови, а её крик застрял глубоко в горле – незаконченный, невыносимый.       Иногда в этом сне она стояла посреди двухполосного шоссе, которое, словно шрам, прорезало поросшую соснами пустыню. Над головой не было звезд – только низкий слой тумана окутывал верхушки деревьев, впитывая лунный свет, пока всё вокруг не утопало в серебре. Она была босиком. Асфальт под её ногами был холодным и липким, усыпанным осколками стекла.       Впереди неё стояла всё та же машина или то, что от неё осталось. Клубы дыма поднимались вверх, словно руки, отчаянно тянущиеся за помощью. И примерно в двадцати футах от обломков, на обочине дороги, лежал Стайлз.       Тело Лидии дернулось раньше, чем разум успел осознать происходящее. Она побежала вперёд, или ей казалось, что она бежит, но было такое чувство, что Лидия продирается сквозь густую патоку, и каждый дюйм, приближающий к нему, стоил ей чего-то жизненно важного.       Его конечности были вывернуты под немыслимыми углами. Одна рука неестественно изогнулась, кровь скопилась у него под ребрами и прочертила мокрый след на затылке. Его белоснежная рубашка была разорвана, а вокруг стояла удушающая тишина, поглощавшая весь мир целиком.       Лидия упала на колени, дрожащими пальцами пытаясь коснуться его лица.       Его глаза распахнулись – всего на секунду. А затем его губы приоткрылись, и вместо слов из них вырвался черный туман. Холодный. Знакомый. Неправильный.       Туман клубился в воздухе между ними, как дым от давно потухшего костра, и голос в её голове раздался снова.       «Ты не спасла его. Теперь это всё, что от него осталось».       Лидия яростно замотала головой, слёзы смешались с кровью.       «Нет, это не по-настоящему. Я не…»       Но сцена вокруг неё треснула, как то самое ветровое стекло: звук был резким и неистовым.       Удар сердца. Затем еще один.       И внезапно она снова оказалась в постели – в их со Стайлзом кровати – задыхаясь и дрожа. Лунный свет прорезал темноту как острый скальпель. Она прижала ладони к глазам, отчаянно пытаясь унять своё бешено колотящееся сердце. Но это было бесполезно: она всё ещё могла видеть его, всё ещё чувствовала холодный асфальт под собой и тяжкий груз собственной беспомощности.       Это всегда было по-разному, но всегда хуже, чем прежде. Сны приходили ночь за ночью, резкие и яркие, слишком реальные – слишком глубоко укоренившиеся в правде, от которой ей не убежать. Они со Стайлзом попадают в автомобильную аварию, его тело выбрасывает из-под обломков, кровь растекается по асфальту как в замедленной съемке. А потом она, застыв, стоит вдали, не в силах дотянуться до него, не способная его спасти.       Иногда он был в машине. Иногда его там не было. Но авария никогда не менялась.       Она не просто видела крушение — она ощущала его ужасные последствия каждый раз, когда её чувства банши без предупреждения обострялись. И Лидия начинала верить, что есть только один способ остановить весь этот ужас: держаться подальше. Чтобы убедиться, что они со Стайлзом никогда не окажутся в одной машине вместе, никогда не разделят этот путь к концу, который она продолжала видеть.       И каждый раз, просыпаясь и хватая ртом воздух, Лидия начинала подозревать горькую правду — правду, которая сжималась у неё в груди всякий раз, когда она притворялась перед Стайлзом, что с ней все в порядке. Осознание поразило, как удар под дых: её выбор никогда не был направлен на то, чтобы защитить его. Это был выбор, чтобы защитить себя. Какая-то часть Лидии Мартин начинала верить, что это она была той, кто этого не переживет.       Она не спала после этого сна — не совсем. Она просто лежала, сердце бешено колотилось, а в голове неустанно крутилась одна и та же мысль, которую она никогда не позволяла себе произнести вслух: что, если её силы были предназначены не для того, чтобы остановить смерть, а для того, чтобы подготовить к ней? Что, если банши не предупреждали о ней, а лишь заранее оплакивали других?       Лидия приняла своё решение ещё задолго до того болезненного расставания. Она видела будущее — по крайней мере, то, которое считала неизбежным, – будущее, в котором их любовь привела к трагедии. Где её присутствие в его жизни стало причиной его смерти. Это была история, сотканная из инстинктов и страха, история, в которой она представляла собой опасность.       Вот почему она ушла от него.       Решение было мучительным и болезненным, и даже сейчас она сомневалась, было ли оно правильным. Бывали ночи — чаще, чем она хотела бы признать, — когда Лидия лежала в постели без сна, а пальцы тянулись к телефону, чтобы набрать его имя, но она всегда останавливалась, парализованная страхом, что если она протянет к нему руку, то разрушит всё, что пыталась построить за последние месяцы. Она уже теряла его однажды. Она не знала, сможет ли пережить его потерю снова. Но в глубине души девушка говорила себе, что без неё ему было безопаснее.       Лидия провела свою жизнь, убегая от того, что не могла контролировать — от своих способностей, своих видений, от того, как менялся мир вокруг неё. Она пыталась избежать неизбежного, защитить себя и людей, которых любила. Но единственное, от чего она когда-либо по-настоящему убегала, единственное, чего она боялась больше всего на свете, – это потерять его. Потерять Стайлза.       Она видела, как он сражался, помнила, как он стоял рядом с ней, словно ничто и никогда больше не было способно их сломить. Но, в конце концов, всё всегда сводилось к выживанию – его, её. И иногда выживание означало отпустить ситуацию.       Лидия никогда никому не рассказывала о своём сне, даже Стайлзу — особенно Стайлзу. Ни когда он умолял её остаться, ни когда она поцеловала его на прощание. Она оставила его в Вашингтоне, придумав какую-то невнятную отговорку о своей новой работе в Сан-Франциско, о личном пространстве, о том, что ей нужно время. Но правда никогда не была такой чистой: она была пропитана паникой и кровью, образом его изуродованного тела, выброшенного из той проклятой машины и преследовавшего её каждый божий день. И хуже всего была даже не кровь – это было жестокое осознание, что для них будет лучше, если она будет держаться от Стайлза подальше.       Чувство вины только усилилось с отдалением, но дело было не только в том, что она бросила его. Дело было в том, что она поверила в этот сон. Доверилась предупреждениям и неизбежности больше, чем им.       И поэтому Лидия отпустила его ради его же блага и безопасности. Потому что она верила ощущению безысходности, которое охватывало её всякий раз, когда она закрывала глаза. Он был частью будущего, которым она не могла рисковать.       Она отчетливо помнила момент, когда видела его в последний раз. На его лице отражалось столько эмоций, но больше всего выделялось то, что он никогда никому не позволял увидеть, – страх, страх за неё. Страх перед тем, что в конце концов может означать их любовь. То, как Стайлз поцеловал её, задержав губы на мгновение дольше, чем нужно, словно пытаясь запечатлеть это в своей памяти. А потом он отпустил её, не сказав ни слова протеста.       Но и забыть она его тоже не могла. Иногда, поздно ночью, Лидия слышала, как его смех эхом отдается в её в голове, словно песня из другой жизни. Она вспоминала тепло его ладони, сжатой в своей; то, как он всегда вселял в неё уверенность, как напоминал ей, что она – нечто большее, чем проклятый человек, на плечах которого лежит тяжесть самой смерти. Когда Стайлз был рядом, она не была банши. Она была Лидией. Просто Лидией.       Но это представление о них — о ней, о нём — должно было остаться в прошлом.       И всё же были моменты, когда молчание между ними становилось невыносимым. Пустота, когда на её телефоне высвечивался незнакомый номер, но это был всего лишь неверный звонок, либо очередное предложение услуг, в которых никто в современном мире больше не нуждался. Тишина, которая воцарялась в промежутках между её разговорами с коллегами и друзьями, с людьми, которые не могли осознать тяжесть того, через что ей пришлось пройти.       Если бы перед ней снова стоял выбор – спасти ему жизнь или остаться с ним, Лидия всегда бы выбрала его, даже если бы это означало жизнь, в которой Стайлза больше никогда не будет рядом. Жизнь, в которой единственное, что их связывало, – это воспоминания о том, что у них когда-то было, и глубокая, причиняющая боль истина о том, что иногда любовь означает расставание. Это был её выбор. И, может быть, на этот раз она смогла с ним смириться. Ради него.       Лидия ушла, но это не означало, что она перестала скучать по нему.       Стайлз всё еще работал в ФБР в Вашингтоне – это она знала наверняка. Теперь она могла следить за ним единственным доступным ей способом — через репортажи и статьи, случайно попавшие к ней на рабочий стол: его имя всегда фигурировало в контексте какого-нибудь громкого дела. Стайлз на самом деле был хорош в этом, его острый ум и проницательность всегда опережали остальных минимум на шаг. Точно так же он вёл дела в Бикон Хиллз, даже когда всё вокруг разваливалось на куски, особенно в эти моменты.       Вот почему он был там. Почему он делал то, что делал: Стайлз менял мир к лучшему. Он спасал людей. Но она не была уверена, мог ли он всё ещё спасти себя.       Неважно, сколько раз она убеждала себя в обратном, правда оставалась правдой: она не могла изменить то, что было сделано. Прошлое осталось в прошлом. Будущее оставалось неопределённым. Но Лидия никогда не пожалеет о содеянном, по правде говоря, нет. Не тогда, когда знала, что своим уходом сохранила ему жизнь.       Она долго стояла в тишине, наблюдая, как луна опускается за горизонт, затем медленно подошла к окну, поставив кружку с недопитым кофе на столешницу. Её пальцы скользнули по оконному стеклу, очерчивая лунный свет, словно карту, которую она не могла прочитать. Сан-Франциско простирался под ней – холодный и далёкий, совсем не похожий на дом.       Некоторые вещи невозможно остановить. Некоторые решения нельзя отменить. Но если сны по-прежнему не отпускали её, возможно, это потому, что история ещё не была закончена. Они были не случайными – они были предупреждениями. И, похоже, у неё заканчивалось терпение продолжать игнорировать их.       Лидия когда-то наивно полагала, что сможет подавить их, заставить видения замолчать. Что переезд в Сан-Франциско – подальше от Стайлза, подальше от Бикон Хиллз – успокоит бурю внутри неё. Но где бы она ни жила, как бы далеко ни убегала, как бы крепко ни цеплялась за логику, видения следовали за ней. Возможно, пришло время перестать прятаться от них, пришло время выслушать, что же они на самом деле пытались ей сказать.       Задаться вопросом, сможет ли она когда-нибудь избежать судьбы – или девушка всё это время просто-напросто направляется прямиком ей навстречу.       Потому что Неметон не заботило расстояние – он зависел от крови и судеб. И где-то в глубине души Лидия почувствовала, как он зовет её домой – не из-за долга или ностальгии, а из-за страха.