Solar Midnight

      Стены полицейского участка Бикон Хиллз были знакомы шерифу Ноа Стилински так же хорошо, как линии на его собственных обветренных ладонях.       Город изменился за прошедшие годы — конечно, лица немного постарели, мир стал немного сложнее, — но станция, непоколебимый центр закона и правопорядка, оставалась прежней, как будто само время здесь решило не утруждать себя ведением счёта.       Минули десятки месяцев с тех пор, как в Бикон Хиллз в последний раз царил страшный хаос, который только возможно было себе представить — стая Альф, Ногицунэ, Врачеватели Смерти, Дикая Охота. Какая-то часть округа, по всей видимости, отказывалась возвращаться к нормальному состоянию, как будто сама почва здесь обладала памятью. Тем не менее, внутри стен участка всё казалось упрямо неизменным: кофе по-прежнему отдавал картоном, лампы дневного света слабо мерцали, а в воздухе витала всё та же смесь запахов потертой кожи и старой бумаги. Станция была практически единственным нетронутым тьмой реликтом в городе. Вернее, практически нетронутым.       Сегодня же всё было иначе.       Гудение ламп над головой звучало резче и тоньше, как натянутая струна, вот-вот готовая лопнуть, и за этим жужжанием чувствовалась другая частота — та, которую Стилински скорее чувствовал, чем слышал. В тишине пульсировало напряжение, проникающее сквозь гипсокартон и воздуховоды: такая обычно оказывается временным затишьем перед настоящей бурей.       Она подсказывала шерифу, что на это несчастное, богом забытое место грядет следующий торнадо.       Сгорбившись, он сидел за своим столом: тусклый свет настольной лампы отбрасывал длинные тени на многочисленные стопки бумаг и аннотированные отчёты, лежавшие перед ним — его организованный беспорядок, помеченный вкладками, заметками и полосками маркера. Его пальцы отбивали беспокойный ритм по полированной деревянной поверхности стола — нервная привычка, выработанная за всю жизнь, проведенную в погоне за монстрами в человеческом и нечеловеческом обличиях. Папки с уже раскрытыми делами, разложенные перед ним, были внушительно толстыми, но ответов, которые они в себе содержали — всё ещё немного.       Шериф в третий раз вдумчиво перечитывал уже порядком истрепавшийся отчёт, надеясь — иррационально — что что-то может измениться. Будто слова в нём на этот раз уж точно превратятся во что-то новое, и ему наконец-то станет хоть что-нибудь понятно. Как будто он упустил какую-то деталь или скрытую подсказку.       Этого не произошло.       Последнее убийство — четвёртое за прошедшие три недели — было... необычным, как и предыдущие. Не было ни свидетелей или очевидных связей между жертвами, никаких видимых ран, ни оружия. Никаких следов борьбы. Никакой крови. Причина смерти не установлена. Просто ещё одно безжизненное тело с пустыми сосудами и холодной, как раковина, кожей, в котором не осталось ни единой капли крови: вены лопнули, а внутренние органы остались нетронуты. Как будто что-то иссушило их до последней капли, но при этом оставило целыми. Стилински знал одно: это не было простым совпадением.       Он устало вздохнул, с глухим стуком бросил папку на стол и откинулся на спинку кресла, почти признавая поражение. Шериф никак не мог продвинуться в расследовании, в него потихоньку начало закрадываться ноющее, такое ненавистное ему чувство беспомощности, скребущее в груди. Ноа потёр виски, чувствуя, как каждый прожитый им год давит на череп.       Ему пришлось оторвать взгляд от своего стола, когда дверь со скрипом отворилась, и в кабинет вошел Джордан Пэрриш, его давний помощник. Выражение его лица было мрачнее тучи, свет за спиной обрамлял его фигуру, словно каменную статую, застрявшую в дверном проеме — напряженную и неподвижную.       — Что-нибудь новенькое? — спросил он тихим, серьёзным тоном, прислонившись к дверному косяку. Стилински лишь обречённо покачал головой, нахмурившись.       — Ничего. То же, что и в первый раз. То же, что и во второй, и в третий, — он окинул беспомощным взглядом разложенные перед ним папки. — Ни следов борьбы, ни отпечатков, ни ДНК. И крови — её тоже нет. Кто бы — или что бы — ни сделало это, — его голос понизился почти до шёпота, — он был осторожным, слишком осторожным. А теперь он становится ещё и смелее.       Пэрриш вошёл внутрь и с негромким щелчком закрыл за собой дверь: в последовавшей за этим тишине казалось, что они заперлись в бункере, пока мир снаружи балансировал на грани краха. Как будто весь участок — а может, и весь город — затаил дыхание.       Он пересёк комнату и прислонился к краю стола шерифа, скрестив руки на груди.       — Этим утром я ещё раз осмотрел место преступления. По-прежнему ничего: всё до жути похоже на три последние убийства. Ни отпечатков, ни записей с камер наблюдения, ни зацепок. Похоже, убийца не оставляет после себя ничего, кроме трупов, — Пэрриш покачал головой, сжав челюсти. — Кто-то слишком хорошо заметает следы, даже не за что зацепиться.       — Или, может быть, он просто слишком хорош, — пробормотал Стилински себе под нос, опуская взгляд на лежавший перед ним незаконченный отчёт. Он тяжело вздохнул и на мгновение прикрыл глаза, измученные очередной бессонной ночью. — Это четвёртое дело менее чем за месяц, Джордан. И это не случайные убийства. Всё в них слишком чисто. Слишком продуманно.       Пэрриш шагнул вперёд, резким движением руки выдвинул ближайший стул, чтобы сесть напротив своего босса, и внимательно посмотрел на четыре одинаковых дела, разложенных на столе и покорно ожидающих своего раскрытия. Некоторое время он изучал их, затем поднял глаза.       — Итак, кто это может быть? — спросил он тихим, но твёрдым голосом. — Серийный убийца? Секта? Подражатели? Или… — он заколебался, и следующий его вопрос звучал тише. — Что-то похуже?       Стилински ответил не сразу: его взгляд скользнул к окну, к тихому городку за ним — сонному Бикон Хиллз, который пережил слишком много смертей и обмана на своём веку. Восход солнца отбрасывал бледный свет на пока ещё пустынные тротуары.       — Этого я пока не знаю, — наконец честно признался шериф хриплым от усталости голосом, каждое слово несло на себе отпечаток слишком большого количества вопросов. — Но это не работа какого-то случайного психа, ни за что. Кто бы ни стоял за всем этим… он посылает сообщение.       Он умолк: его мысли путались, мозг лихорадочно работал, пытаясь сложить воедино кусочки головоломки, соединить точки, которые пока, казалось, не имели никакой связной формы. В папках, лежавших перед ним, не было ни логики, ни чёткой схемы. Но шериф не мог игнорировать внутреннее чутьё, отточенное годами жизни в сверхъестественном аду, который только мог предложить Бикон Хиллз. Оно подсказывало ему, что это не просто очередное расследование очередного убийства: что-то тёмное пробивалось наружу.       Пэрриш слегка наклонился к шерифу, выражение его лица всё ещё было сосредоточенным, а во взгляде не было и намека на оптимизм.       — Итак, каков наш следующий шаг?       — Мы продолжим копать, — ответил Стилински, пристально глядя прямо ему в глаза. — Пригласи следователя ещё раз, перепроверь каждый ракурс съёмки с камер наблюдения, каждое слепое пятно, каждое сообщение гражданских лиц. Поищи любую связь: друзей, врагов, места, где они чаще всего бывали. Возможно, жертвы знали друг друга, может быть, есть какая-то ниточка между ними. А может, и нет. Но я говорю тебе, это нечто большее, чем мы видим, Джордан.       Он помолчал, его голос стал холоднее.       — И, возможно, это намного большее, чем всё, что мы видели раньше.       В комнате повисло напряженное молчание, когда оба мужчины обменялись понимающими взглядами. Им и раньше приходилось сталкиваться со множеством странностей — оборотнями, банши, демонами в человеческом обличье, но это… Это казалось чем-то совершенно другим, более опасным. «Странное» больше не было каким-то второстепенным определением в их работе — теперь оно было основой их мироздания.       — Мы должны действовать быстро, — продолжил Стилински более жёстким тоном. — Если количество жертв увеличится хотя бы на одну… Мы не можем позволить себе ждать. Нам нужно найти нить — что-то, что связывает их вместе, иначе этот город захлебнется кровью.       Пэрриш кивнул, твёрдо и решительно, но прежде чем успел заговорить, дверь распахнулась.       — Шериф, офицер, — раздался запыхавшийся голос из коридора. — Вам стоит на это взглянуть.       В кабинет вошёл помощник шерифа Мэйсон Хьюитт, крепко сжимая в руках толстый конверт из плотной бумаги. Стилински мгновенно выпрямился, когда парень приблизился, взял конверт и тут же вскрыл его со смесью любопытства и страха, с привычной осторожностью человека, который научился готовиться к худшему.       Внутри были фотографии — ужасные, те, что впиваются в твою память навсегда, стоит однажды их увидеть. Обескровленные тела, искорёженные таким образом, что казались неестественными.       — Это снимки со всех четырёх мест преступления, — тихо сказал Мэйсон. — Последние были сделаны за старым почтовым отделением, недалеко от опушки восточного леса и… Это плохо, шериф. Действительно плохо.       Стилински нарочито медленно пролистывал фотографии, его челюсти сжимались всё сильнее с каждым просмотренным снимком. Он и раньше видел вещи, которые нарушали законы реальности и биологии, вещи, от которых кровь стыла у него в жилах. Но эти тела… Жертвы выглядели не просто мёртвыми — они выглядели опустошёнными, выражения их лиц застыли где-то между страхом и умиротворением, будто они увидели что-то за гранью понимания в свои последние мгновения.       Холодок пробежал у него по спине: одной рукой он вцепился в край стола, а другой так крепко сжимал фотографии, что костяшки его пальцев побелели.       — Дело ведь не только в телах, — Ноа пытался унять дрожь, охватившую его. — Дело в том, как они размещены. Расстояние, расположение. Это… будто намерено. Слишком просчитано, — он медленно выдохнул через нос. — Как будто кто-то рисует карту, а мы слишком слепы, чтобы разглядеть её очертания.       Шериф покачал головой и выругался себе под нос.       — Но без каких-либо доказательств, без единой чертовой зацепки мы не можем двигаться дальше. Нет ничего, что связало бы это всё воедино…       Пэрриш стоял у него за спиной, всё это время изучая фотографии через плечо шерифа: глаза жертвы на одной из них были широко раскрыты, остекленевшие и расфокусированные, как будто что-то украло её последнюю мысль перед смертью.       — Крови нет, травм нет, — пробормотал он, нахмурившись. — Судя по всему, даже боли не было.       Джордан с трудом сглотнул.       — Их как будто… выпили.       — До последней капли, — добавил Мэйсон шёпотом, как будто если произнести правду слишком громко, можно было только усугубить ситуацию.       — Нам нужно найти убийцу, — подытожил Стилински в основном самому себе. — Пока не стало слишком поздно.       Пэрриш больше ничего не мог сказать: он лишь коротко, обречённо кивнул, прежде чем протиснуться мимо Хьюитта и выскользнуть из кабинета. Мэйсон молча последовал за ним.       Шериф ещё долго стоял неподвижно, сжимая фотографии в руке, словно те могли исчезнуть, а затем рухнул на кресло, снова уставившись на папки с делами.       У полиции не было ни зацепок, ни подозреваемых, никаких ответов, что делало всю ситуацию абсолютно невыносимой. Это было самое худшее — выжидательная тишина между убийствами и полная уверенность в том, что что-то надвигается, и нет никакого способа это остановить.       Но Стилински был не из тех, кто сдается, почуяв в воздухе что-то ужасное. Ему просто нужно было выяснить, что именно, пока у города не закончилось отведённое ему время.       Шериф медленно развернулся в кресле и уставился на карту Бикон Хиллз, приколотую к стене за его столом, и усеянную разноцветными булавками, каждая из которых отмечала местонахождение найденных тел.       Он ненавидел это занятие, ненавидел возвращать прошлое в настоящее. Но когда мир начинал погружаться в темноту, которую его город знал слишком хорошо, на примете был только один человек, у которого могли быть ответы. И если даже он останется в стороне… тогда у полиции действительно не оставалось никаких шансов.       Он потянулся к телефону, его большой палец завис над экраном лишь на мгновение: снаружи поднялся ветер, и стекла окон тихонько задребезжали. Шериф наконец постучал по экрану своего телефона и поднес его к уху.       Один гудок. Два. Голосовая почта.       Стилински не оставил сообщения — вместо этого уставился на своё отражение в стекле. Надвигалась гроза, он чувствовал это всем своим существом. И на этот раз шериф не был уверен, переживут ли они её.

***

      Ветеринарная клиника Бикон Хиллз всегда была тихой гаванью во время шторма — тихим, целебным местом, где раненые животные, раненые люди и что-то между ними обретали временный покой и пристанище, дарующее чувство безопасности. В её стенах хранились свои секреты, но сегодня даже они, казалось, затаили дыхание.       Старое здание мягко поскрипывало в полуденной жаре. Здесь было стерильно и тихо, если, конечно, не считать отдалённого тиканья настенных часов, редкого шороха беспокойных хвостов и приглушённого воя животных в клетках, ждущих своей очереди на обследование. Косые лучи солнечного света пробивались сквозь узкие щелки жалюзи, отбрасывая на прохладный кафельный пол тонкие золотистые полосы. В воздухе по-прежнему стоял навязчивый запах антисептика, смешанный с мокрой шерстью, медным привкусом крови и чувством животного беспокойства.       Доктор Алан Дитон двигался по небольшому хирургическому кабинету со своим обычным спокойствием и небрежной деловитостью. Он методично разложил на подносе препараты, шприцы и марлю: за свою жизнь ветеринар делал это слишком много раз, чтобы возможно было сосчитать. Немецкая овчарка, лежавшая на столе, была под наркозом, дышала медленно и ровно: её передняя лапа всё ещё кровоточила, но была чистой и готовой к наложению швов.       Лицо Дитона было спокойным, однако во взгляде читалось нечто более глубокое — настороженность. Та тихая напряженность, которая появлялась только тогда, когда сверхъестественные течения в Бикон Хиллз начинали меняться.       Тихий звон колокольчика над входной дверью нарушил тишину: Алан даже не поднял глаз — он знал эти шаги слишком хорошо. Эту осторожную поступь кроссовок, которые годами оставляли следы крови, грязи и сверхъестественных травм на полу его клиники.       Скотт МакКолл.       Бывший Альфа вошёл внутрь с той же неугомонной энергией, присущей ему все те годы, что Дитон знал его: скрытое напряжение, ищущий взгляд, полный надежд и немного уставший от того, что слишком долгое время спасал слишком многих людей. Парень держал в руках картонный капхолдер с двумя чашками кофе, одну из которых молча протянул Алану: тот кивком головы указал ему поставить стакан на край его стола, не отрываясь от работы.       Скотт отставил чашку с кофе и некоторое время наблюдал, как опытные руки доктора зашивают поврежденную лапу собаки.       — Как давно ты в городе? — спросил Дитон без какого-либо удивления в голосе.       — Два дня.       Доктор наконец поднял голову, посмотрев на своего бывшего ученика.       — И уже ползёшь обратно в клинику?       Скотт хрипло рассмеялся, откидывая влажные волосы со лба и оглядывая клинику.       — Клянусь, — пробормотал он с притворным раздражением, — это место похоже на капсулу времени. Я вхожу, и мне кажется, что я никогда отсюда и не уходил. Здесь никогда ничего не меняется.       Это была его первая мысль, когда Скотт только вышел из своей старенькой машины и уставился на знакомую, выцветшую бело-синюю вывеску ветеринарной клиники, поскрипывающую на ветру. Как-никак, это место было его вторым домом, когда парень ещё жил в Бикон Хиллз. Всё было точно таким же, каким он и помнил: тот же запах сосновой хвои и нагретого на солнце старого бетона, тот же потрескавшийся тротуар у входной двери.       И всё же, что-то изменилось.       Внутри было слишком тихо для места, где Скотт МакКолл провёл столько хаотичных дней. Дискомфорт, едва уловимый, присутствовал здесь: каждая тень, отбрасываемая на кафельный пол, казалась слишком длинной и глубокой, каждый угол комнаты — темнее и тише, чем должен быть. Как будто входишь в давно знакомую комнату, в которой теперь всё переставлено настолько по-другому, что ты спотыкаешься на пустом месте из-за оставшейся мышечной памяти о прежнем расположении вещей.       — Некоторые вещи в Бикон Хиллз не поддаются изменениям, — мягко сказал Дитон. — Кожа может облупиться, но кости останутся прежними.       Скотт приподнял брови, уставившись на своего учителя.       — Это должно было утешить?       — Нет, — с улыбкой ответил пожилой мужчина. — Это кристально-чистая правда.       МакКолл снова рассмеялся: если кто-то здесь и изменился, то это, безусловно, был он сам. Его челюсть стала более рельефной и очерченой, плечи стали массивнее — не только из-за мышц, но и из-за тяжести пережитых им событий. Да, его поза была расслабленной, но в то же время сдержанной: он был далек от того импульсивного Альфы, который когда-то носился по Бикон Хиллз с огнём в груди и желанием спасти всех и каждого. Хотя нет — желание всех спасти оставалось неизменным.       Бикон Хиллз вырастил из него героя. Лос-Анджелес сформировал из него мужчину.       — На этот раз ты не выпил и половины, — Дитон слегка приподнял бровь, взглядом указывая на стакан в руках МакКолла, который был практически полон. — Я впечатлён.       — Я повзрослел, — невозмутимо ответил Скотт. Он прислонился к стойке, скрестив руки на груди, и наблюдал, как его старый наставник выполняет процедуру с годами отработанной точностью. Маленький полосатый котенок мяукнул в клетке рядом с ним, просунув крошечные лапки сквозь прутья — парень рассеянно погладил животное в ответ. — Кроме того, я не забыл о твоих предпочтениях после стольких лет. Считается за личностный рост, — он символически поднял стаканчик в воздух, словно произнося тост.       Дитон бросил на него скептический взгляд, но ничего не сказал в ответ.       — Ему повезло, что ты нашёл его вовремя, — тихо сказал Скотт, кивая на пса, его улыбка быстро исчезла. — Ловушка для койотов?       Алан кивнул, не отвлекаясь: его пальцы ловко управлялись с иглой, когда он накладывал следующий шов, что даже спустя годы по-прежнему вызывало у МакКолла немое восхищение. И всё же, этого человека было трудно сбить с толку наводящими вопросами.       — Ты на удивление молчаливый. Для тебя это редкость, — заметил доктор, не поднимая глаз. Его голос звучал непринужденно, но Скотт уловил в нём скрытый смысл.       МакКоллу удалось изобразить полуулыбку, которая, однако, не коснулась его глаз. Он устало вздохнул.       — Может быть, я просто старею. Знаешь ли, задумчивость в двадцать с небольшим выглядит лучше.       Доктор только усмехнулся себе под нос.       — Ты был задумчивым и в шестнадцать, Скотт. Давай не будем притворяться, что для тебя это в новинку.       — Просто устал, наверное, — МакКолл фыркнул, потирая затылок. — Дорожное движение в Лос-Анджелесе может сотворить с тобой и не такие вещи.       — Ты водил машину в Бикон Хиллз, когда всё вокруг буквально разваливалось на части, — Дитон недоверчиво приподнял бровь, его рука на мгновение задержалась над швами. — Не пытайся делать вид, что пробки Лос-Анджелеса — это то, что способно выбить тебя из колеи.       — И ты тоже ничуть не изменился, док, — наконец сказал Скотт, и легкая улыбка тронула его губы.       Дитон выпрямился, стянул перепачканные йодом и кровью перчатки с рук и направился к раковине.       — Ты сделал это за нас обоих, — выражение лица Алана смягчилось, но взгляд его оставался пристальным — испытующим, почти медицинским. Он изучал лицо Скотта, как будто искал что-то за его позой, улыбкой и спокойствием. — Ты теперь другой. Не только стал старше — стал серьёзнее в своих мыслях.       — Всё ещё не уверен, хорошо это или плохо…       Дитон поднял голову, но ничего не сказал. Некоторое время они стояли молча: доктор внимательно посмотрел на молодого мужчину, стоявшего перед ним, и в его глазах промелькнула тёплая искра узнавания и гордости.       — А Малия? — осторожно спросил он. Скотт неловко заёрзал.       — Мы расстались как раз перед моим отъездом в Лос-Анджелес, — ответил он после недолгой паузы. — Это не было драматично, скорее… Мы оба знали, что не сможем… продолжать в том же духе.       Доктор понимающе кивнул и, наконец, взял свой кофе, медленно отхлебнув всё ещё горячий напиток. Он придвинулся ближе к парню, облокотившись на край стойки.       — Она сейчас работает в автомастерской Дерека, — сообщил Дитон. — Должен признать, Малия разбирается в вещах намного лучше, чем кажется на первый взгляд.       — Да, я слышал, — Скотт слегка кивнул и продолжил с особой нежностью в голосе. — Малия молодец и, очевидно, отлично разбирается в ремонте двигателей. Это логично, учитывая, что она отлично разбирается и в поломках.       Дитон едва заметно усмехнулся, но последовавшее за этим молчание стало более тяжелым. Несмотря на то, что прошли годы с тех пор, как они с Малией расстались, разговоры о ней всё ещё заставляли Скотта слишком часто отворачиваться и неловко отводить взгляд. Их разрыв не был драматичным, но всегда присутствовало то тихое «возможно», о котором ни парень, ни девушка так и не решились сказать вслух.       Скотт прочистил горло и сменил тему.       — А Дерек что, всё-таки решился воспользоваться деньгами Питера?       Дитон издал тихий смешок, отставляя свой кофе в сторону.       — Хочешь верь, хочешь — нет, но Дерек управляет этим заведением и, похоже, он наконец-то обрел покой. Редкое зрелище.       Скотт приподнял бровь, его губы изогнулись в кривой улыбке. Дитон продолжил:       — Малия следит за тем, чтобы оно функционировало, а Питер, ну… В общем, он где-то там, что-то делает. И каким-то образом всё это довольно неплохо работает.       — Классический Питер.       Они снова погрузились в молчание, нарушаемое лишь тихим храпом прооперированной собаки и приглушенным шумом движения машин за стенами клиники. Дитон искоса взглянул на Скотта.       — Так ты вернулся на день рождения Мелиссы?       Парень кивнул, но выражение его лица слегка изменилось — улыбка погасла.       — Да. Я думал, это будет спокойный визит, — признался Скотт. — Ну, ты знаешь: семейный ужин, торт, объятия, несколько неловких селфи мамы и сына, может быть, немного чувства вины за то, что в последнее время так мало звонил… — он выдохнул, часто моргая, словно пытаясь стряхнуть с себя пелену, которая так и не рассеялась с тех пор, как Скотт вернулся в родной город.       Дитон дал ему возможность немного собраться с мыслями, и парень продолжил, не отрывая взгляда от старого кафельного пола у себя под ногами.       — Но я почти не видел её за эти несколько дней. Мама работает в две смены, она застряла в больнице с тех пор, как поступило второе тело… Теперь их три.       Это прозвучало так, словно в гробовой тишине рухнуло что-то тяжёлое. Дитон понимающе вздохнул и жестом пригласил Скотта следовать за ним в подсобку.       Они прошли по заднему коридору, где знакомый запах антисептика уступил место чему-то более органичному — быть может, аромату лаванды из диффузора или шерсти находящихся здесь животных. Над головой мягко и равномерно гудели лампы дневного света. Скотт огляделся по сторонам.       — Морг заполняется быстрее, чем медицинские карты, — мрачно сказал Дитон, облокотившись на стойку с медикаментами позади себя. — Три тела. Ни единой зацепки.       МакКолл потёр глаза, покачав головой.       — Мама говорит, им пришлось придумывать новые термины, чтобы сообщения не казались такими безумными.       — Она передавала мне отчёты патологоанатома, там полная неразбериха. Внутреннего кровотечения нет. Все органы целы, но жертвы полностью обескровлены. Нет даже повреждений, полученных при самозащите.       — Это противоестественно, — пробормотал МакКолл, проведя рукой по волосам, плечи его напряглись. — А что полиция?       — Пэрриш говорит, у них заканчиваются объяснения, — Дитон, наконец, встретился с ним взглядом. — И если так говорит сам Цербер…       У Скотта скрутило живот.       — Значит, вероятно, всё действительно очень плохо.       Последовала долгая пауза, слова повисли в воздухе, как туман. Оба мужчины уставились в одну точку на полу, будто там находился какой-то ответ. Скотт беспокойно барабанил пальцами по краю металлического стола.       — Ты думаешь, это дело рук человека? Или… чего-то другого?       — Я думаю, кто бы это ни делал, он достаточно умён, чтобы замести свои следы. И достаточно взрослый, чтобы знать, как это делается.       У Скотта пересохло в горле: вот почему, несмотря на то, что он говорил себе, что это всего лишь день рождения его матери, парень снова оказался здесь, разговаривая с человеком, который когда-то помог ему пережить его первое превращение. В глубине души он знал правду: что-то жуткое творилось в Бикон Хиллз.       — Отлично, как раз то, что мне было нужно, — выдохнул он через нос. — Я просто делаю два шага назад, в родной город, и вот мы уже снова по уши в сообщениях о странных убийствах.       — У тебя всегда был безупречный выбор времени, — сухо напомнил Дитон. Он некоторое время изучал МакКолла, прищурившись.       — Тебе что-нибудь ещё показалось странным? — наконец осторожно спросил доктор. Скотт поколебался, затем медленно кивнул.       — Ну… Я практически не спал с тех пор, как приехал сюда. Я не знаю, что это такое, похоже на… шум. И этот звук по ночам, — МакКолл нахмурился, с трудом подбирая слова.       Лицо Дитона слегка потемнело. Он оттолкнулся от прилавка, его внимание обострилось.       — Опиши его.       — Это как… гул? — Скотт понизил голос до шёпота. — Похоже на жужжание. На самом деле, это даже не столько звук, сколько ощущение. У меня под кожей, как вибрация в моих костях. Постоянная, низкая. Но она исчезает в ту же секунду, как встает солнце, — он помолчал, потирая пальцы о ладонь, словно пытаясь стереть это призрачное ощущение.       Дитон не шевельнулся, но температура в комнате, казалось, изменилась — совсем чуть-чуть.       — Ты ведь что-то знаешь, не так ли?       — У меня есть теории, — осторожно подтвердил доктор. Он отступил назад, скрестив руки на груди. — Но пока я ничего не буду говорить.       Скотт оттолкнулся от прилавка, в его теле читалось напряжение.       — Учитывая всё, что сейчас происходит в этом городе, возможно, пришло время озвучить хотя бы некоторые из этих теорий вслух.       МакКолл действительно ожидал, что доктор предложит рациональное объяснение или скажет какие-нибудь успокаивающие слова. Вместо этого пожилой мужчина подошёл к полкам и достал старую книгу в кожаном переплёте: корешок скрипнул, когда Дитон благоговейно раскрыл её. Внутри были заметки, сделанные изящным наклонным почерком — рисунки рун, деревьев и замысловатых символов, которые Скотт лишь смутно помнил по своим подростковым годам.       — Ты не единственный, кто это слышит, — наконец сказал Алан, водя кончиками пальцев по странице. — Животные тоже: они беспокойны. Птицы мигрируют не по сезону. А ты — ты всё ещё Альфа, даже если и отошёл от дел. Ты тоже чувствуешь, как земля пытается заговорить.       — Неметон, — сразу же выпалил Скотт, нахмурившись. Он с трудом подбирал слова. — Но это… это другое. Это не страх и не предупреждение, это как… Как будто если бы он хотел, чтобы я подошел ближе. Это больше похоже на...       — Призыв, — закончил за него Алан, и это слово тяжело повисло в комнате. Скотт медленно кивнул, чувствуя, как в его груди нарастает беспокойство. Он резко втянул носом воздух, его челюсть напряглась.       — Но почему именно сейчас? Мы не прикасались к Неметону уже много лет. Никто ничего с ним не делал — по крайней мере, насколько мне известно.       Дитон обменялся с ним озабоченным взглядом, затем снова сосредоточился на записях.       — Неметон, возможно, более разумен, чем мы думали, — пробомотал доктор. — Он всегда был точкой соприкосновения, связующим звеном между мирами. Но связь бывает двухсторонней. Неметон не просто привлекает сверхъестественное — он вещает. Иногда незаметно, иногда… яростно.       Между ними снова повисло молчание. Гул, который Скотт слышал ночью, внезапно стал громче, стоило ему только подумать об этом. Как будто он раздавался прямо под половицами. Он посмотрел вниз, затем на стены.       — Ты думаешь, что гул — это Неметон?       — Я думаю, что-то его разбудило. И эта вибрация, которую ты чувствуешь, — это первый признак.       Взгляд Скотта метнулся к окну клиники, к деревьям за ним, раскачивающимся без ветра. Что-то первобытное шевельнулось в его груди.       — Но мне казалось, мы его изолировали, — МакКолл начал беспокойно расхаживать по комнате, словно у него чесались мышцы. — Уравновесили.       — Мы его усыпили, — поправил Дитон, с тихим стуком захлопывая книгу. — Но Неметон никогда по-настоящему не спит. И сейчас что-то его тревожит.       — Он же не мог проснуться сам по себе, верно? — Скотт потер руки, чувствуя озноб, несмотря на тепло внутри. — Только если кто-то...       Он не закончил. На мгновение ему показалось, что всё было как в старые-добрые времена — тайна, напряжение, тихий страх, скрывающийся под поверхностью обыденности. Но Скотт чувствовал, как что-то менялось глубоко внутри него.       — Я думаю, это уже произошло, — ответил Дитон, выражение его лица было серьёзным. — Возможно, не только это. Неметон что-то зовет. И, возможно, кто-то ему ответил.       Скотт молчал, переваривая тяжесть услышанного. Он оглянулся на Дитона и понизил голос, нахмурившись.       — Ты думаешь, это как-то связано с убийствами?       Дитон слегка покачал головой, его взгляд заострился.       — Я думаю, ещё слишком рано говорить об этом. Но я знаю одно: смерть всегда следует за его пробуждением. Я не верю в совпадения, и я также знаю историю этого города. Неметон привлекает к себе — людей, существ, тьму. Но также и защитников.       — Защитников? — переспросил парень, внезапно насторожившись.       — Существует баланс, Скотт. Когда чаша весов слишком сильно склоняется в одну сторону, что-то древнее возвращает её назад.       МакКолл медленно выдохнул, чувствуя, как волоски на его руках встают дыбом.       — Я вернулся на день рождения мамы. Думал, у меня будет несколько спокойных дней, может быть, праздничный ужин.       Улыбка Дитона была слабой и печальной.       — В Бикон Хиллз?       Скотт издал слабый смешок, потирая затылок.       — Да, я должен был догадаться.       Тишина повисла между ними, как туман — давящая, полная невысказанности. Скотт стоял как вкопанный, прокручивая в голове события, предшествовавшие его возвращению: сны, которые он не мог вспомнить, долгие периоды тишины, но не покоя, когда казалось, что кто-то — или что-то — затаило дыхание, ожидая, что он это заметит. Непрошенное воспоминание вдруг всплыло в памяти: прошлой ночью он стоял у окна своей старой спальни и прислушивался. И на мгновение ему показалось, что он что-то увидел: тень, слишком грациозную, чтобы быть койотом, слишком неподвижную, чтобы быть оленем. Наблюдающую, ожидающую.       Резкий звонок телефона в клинике прорезал тишину как лезвие ножа. Дитон подошёл, чтобы ответить, в то время как Скотт решил проверить животных в клетках — всё что угодно, лишь бы отвлечься от проникающего до костей гула, который эхом отдавался у него под кожей. Но проходя мимо окна, он остановился: снаружи Бикон Хиллз выглядел по-прежнему — тихие улицы, старые деревья, это обманчивое сонное очарование, — но чем дольше он смотрел, тем более неправильным всё казалось. Тени простирались там, где их не должно было быть. Шелест листьев не соответствовал легкому дуновению ветерка, который едва колыхал воздух. Цвет неба казался необычным, как у картины, которую слишком долго держали на солнце.       Низкое рычание оторвало МакКолла от его мыслей: он резко повернулся и пошёл мимо рядов клеток — кошки спали, свернувшись калачиком, собаки отдыхали в спокойной тишине, — пока не добрался до дальнего угла клиники. Там, в своей конуре, беспокойно расхаживал волк, тихо постукивая когтями по металлическому полу.       Он не был агрессивен — он был напуган. Его золотистые глаза были широко раскрыты, с нервной тревожностью отслеживая каждое движение. Когда Скотт присел на корточки рядом с ним, волк издал низкий тревожный вой.       — Эй, полегче, всё в порядке. Здесь ты в безопасности.       Но как только он протянул руку, пытаясь успокоить животное, жужжание под кожей усилилось — теперь более настойчиво. Оно отдавалось в его ребрах, пульсируя, как второе сердцебиение. Когти Альфы беспокойно зачесались под кожей.       Дитон тихо переступил порог, наблюдая за происходящим.       — Это был департамент шерифа, — сообщил он. — Они нашли ещё одно обескровленное тело, просят помочь со вскрытием — хотят знать моё мнение.       Скотт оглянулся на него через плечо, стиснув зубы.       — Значит, теперь их четверо, — пробормотал он, поднимаясь с корточек. МакКолл сделал несколько шагов, затем повернулся к Дитону.       — Это не имеет смысла, — Скотт медленно выдохнул, беспомощно опустив руки. — Если тварь, которая их убивает, пьёт кровь, там должно было что-то остаться. Следы когтей, зубов… хоть чего-нибудь.       — Что означает, — тихо сказал Дитон, — что бы это ни было… Оно делает это не ради еды.       Глаза Скотта потемнели.       — Это послание.       Дитон ответил не сразу. Вместо этого он пересёк комнату и мягко положил руку на плечо Скотта, переводя взгляд с него на волка, который всё ещё наблюдал за ними.       — Ты не единственный, кто это чувствует. Может быть, Неметон пытается дотянуться и до него тоже. Или, может быть, волк реагирует на что-то похуже.       Скотт не ответил: гул в груди не прекращался. Дитон выдохнул и повернулся к шкафу с принадлежностями, начав готовиться к посещению морга.       — Но одно я знаю точно… Неметон больше не дремлет. И он не просто будит тебя — он пытается разбудить всё вокруг. Рано или поздно этот гул превратится в песню, которую никто не сможет игнорировать.       Скотт внезапно почувствовал усилившийся холод и оглянулся на волка в конуре: тот перестал рычать, но не сводил с него пристального взгляда.       — Что бы это ни было… — тихо сказал парень. — Если это причиняет людям боль, я хочу помочь остановить это.       Дитон едва заметно улыбнулся.       — Так и думал, что ты это скажешь.       Позади них одна из собак тихо, почти неслышно заскулила. Всего один звук, — но от этого в воздухе стало ещё холоднее. Скотт повернулся на шум, прищурившись.       Что-то приближалось, что-то просыпалось.       — Тебя подбросить до матери? — спросил Дитон, закидывая сумку на плечо.       МакКолл не успел ответить: телефон в кармане его джинс завибрировал, уведомляя о полученном сообщении. Он вытащил его и посмотрел на экран. И впервые, как ему показалось, за эти несколько часов, его лицо наконец озарила искренняя улыбка.       — Нет, спасибо, — сказал он, всё ещё глядя на экран. — Я подожду. Кое-кто уже едет за мной.