«Запах серы»

/// Люцифер всё ещё стоял. Адам — всё ещё тёрся. Запах был везде. Тёплый, сладкий, тягучий. Как будто воздух сам начал таять. Каждое движение Адама — мягкое, требовательное, полное тихого отчаяния тела, которое больше не слушается головы. Он не просил. Он просто шёл к нему, как к последнему якорю. Люцифер в какой-то момент перестал дышать. Потому что с каждым вдохом хотел вдохнуть его больше. — Адам… — голос был охрипшим. — Если ты сейчас не отойдёшь — …я тоже перестану сдерживаться. Адам не отреагировал. Он снова прижался — лбом к груди, руками к плечам. Бёдра мягко тёрлись. Лёгкие судорожные движения, как у одержимого. — Жарко... — прошептал он. — Чёрт, жарко… помоги… И Люцифер сломался. Он медленно повернулся, одной рукой дотянулся до двери — щёлк. Замок сработал. Тихо. Без пафоса. Комната запечатана. Другой рукой он взял Адама за затылок — аккуратно, но крепко — и отстранил, чтобы посмотреть в лицо. Глаза Адама были расширены, зрачки как у хищника в загоне. Щёки пылали. Губы приоткрыты. Он не сопротивлялся. Он не был в себе. Но и не просил отступить. — Ты знаешь, что ты делаешь? — тихо спросил Люцифер. Не издёвка. Не игра. Вопрос. Адам судорожно вдохнул. Тело дрожало. — Знаю. — Не хочу. — Но... надо. Он снова прижался. Сильнее. Тёрся, как будто хотел смыться в нём, раствориться. Тело било жаром, дыхание срывалось. Люцифер почувствовал. Под одеждой, через тонкую ткань — возбуждение. Настоящее. Физическое. Бесстыдное. Его собственное тело откликнулось. Инстинкты врубились, как гром среди ясного неба. Он опустил руку вдоль позвоночника Адама. Осторожно, чувствуя дрожь. Подтянул ближе. И прошептал в ухо: — Я не остановлюсь. Если ты хоть немного в себе — скажи "нет". Ответа не было. Только — ещё сильнее прижался. Тело тёрлось, жарилось, искрило. Мягкий звук вырвался из горла Адама, приглушённый, хриплый. Люцифер обнял. Плотно. Руками по спине. Прижал к себе. Пальцы — в волосах. Лоб — к виску. Он не отпускал. Не потому что был выше. А потому что сейчас это было нужно. Оба это знали. Он чувствовал запах. Чувствовал дрожь. И наконец — позволил себе тоже дрогнуть. --- Он не отпускал. Грудь Адама двигалась быстро — в ней путались дыхание и жар. Он весь пылал, будто изнутри, будто солнце упало в его живот и выжигало остатки разума. Но он не пытался сопротивляться. Потому что… не хотел. Руки Люцифера крепко держали его за талию и шею. Одной — гладил по затылку, другой — по спине, чуть ниже, чувствуя, как дрожь с каждым разом становилась всё сильнее. — Ты точно хочешь этого? — вновь прошептал он, почти не дыша. — …Да, — выдохнул Адам, вцепившись в ворот его рубашки. — Только не уходи… пожалуйста… Люцифер наконец позволил себе поцеловать его. Осторожно. Сначала в висок. Потом — чуть ниже. Скользнул губами к щеке. И только потом — медленно, тёпло, впился в губы. Поцелуй был не резким. Адам сам впустил его — как будто давно ждал этого. Как будто всё тело молило о чём-то, что сможет утихомирить огонь внутри. Их дыхания переплелись, как сплетаются корни в земле — надолго, намертво. Когда губы разомкнулись, Адам тихо застонал. Не от боли. От желания. Люцифер щёлкнул пальцами. В воздухе мгновенно пахнуло сандалом, а потом — чем-то… скользким. Маслянистым. Он взял флакон, возникший из ниоткуда, налил немного на ладонь и разогрел между пальцами. — Не спеши, — прошептал он. — Это будет медленно. Адам слегка прикусил губу, запрокинул голову и чуть выгнулся вперёд, давая доступ. Он дрожал, но не от страха. Люцифер скользнул рукой ниже — ниже — туда, где всё было уже влажно от жара и желания. Он осторожно провёл пальцами по внутренней стороне бедра, ощущая, как мышцы напрягаются от малейшего прикосновения. — Первый будет… неприятным, — сказал он, тихо. — Я держусь, — выдохнул Адам. — Только… продолжай. Палец вошёл медленно. Адам всхлипнул — тихо, глухо, но не оттолкнул. Губы искривились в напряжении, лоб наморщился. Он цеплялся за Люцифера, словно только в нём был выход. Второй палец вошёл уже легче. Люцифер целовал его плечи, грудь, шею — везде, где мог дотянуться, чтобы отвлечь. Шептал в ухо, как он красив, как горяч, как безумен тот, кто осмелится не желать его. Третий палец… Адам застонал вслух, уже не скрываясь. Он выгибался, прижимался, тёрся, требовал больше — телом, голосом, кожей. Его бёдра двигались в ответ, пульс бился в висках. — Ещё… Люцифер… — простонал он, почти умоляя. — Я… сойду с ума… если ты не… Люцифер больше не отвечал. Он лишь чуть улыбнулся — той самой, хищной и небесной улыбкой, от которой у смертных сердце рвётся на части. Он убрал пальцы, сжал в руке ещё немного масла, провёл по своей эрекции, и, поднимая взгляд к глазам Адама, произнёс: — Сейчас я войду в тебя. Адам вдохнул — глубоко, рвано. И прошептал: — Делай. Пожалуйста… только ты… И он вошёл. Медленно. Словно растворяясь в нём. Словно заполняя пустоту, которую Адам так долго скрывал. Губы дрогнули. Тело выгнулось дугой. Он всхлипнул — тонко, выдохнуто, будто звук вырвался сам, без его воли. Не было боли — только непривычное ощущение наполненности, слишком плотное, слишком близкое. Люцифер замер на мгновение, губами касаясь его щеки. — Всё хорошо…? — прошептал. — Да… ещё, — ответ был сдавленным, но решительным. — Не останавливайся. Он начал двигаться. Медленно. Размеренно. Каждое движение словно в такт дыханию, в такт стону, в такт той безумной волне, что накрыла обоих. Адам выгибался навстречу — губы приоткрыты, ресницы дрожат. Он тёрся, принимал, будто каждое вхождение облегчало не только тело, но и душу. Губы Люцифера скользили по его шее, ключицам, груди. Он держал его плотно, одной рукой за бедро, другой — в волосах, словно боялся отпустить и потерять. — Ты… ты как будто горишь… — выдохнул он, прижимаясь к уху. — Потому что я твой, чёрт бы тебя побрал, — хрипло выдохнул Адам. — Так возьми уже меня… по-настоящему… И Люцифер послушался. Ритм стал глубже, резче. Он двигался сильнее, уверенно, но всё так же — с той самой лаской, которая разбивала сердце на куски. Адам уже не сдерживался. Он стонал, звал, царапал спину, прижимался ближе. — Больше… — простонал он, выгибаясь, как струна. — Боже, Люцифер… ты… ты сводишь меня с ума… — Я и есть безумие, — прошептал тот в ответ. — Но только для тебя… Их тела двигались в идеальном ритме. Влажные звуки, хриплые стоны, дыхание, словно огонь между губ. В какой-то момент Адам запрокинул голову, вскрикнул — коротко, почти жалобно. Его мышцы напряглись, он сжался весь, выгнулся, вцепился в плечи Люцифера и… …разбился на тысячу криков. Люцифер сжал его крепче, не давая упасть в пустоту. Он сделал ещё пару глубоких движений, застонал в его шею — глухо, низко, и тоже позволил себе сорваться. Мир замер. На пару секунд — тишина. А потом… только тёплое дыхание, скользящее по влажной коже. Только судорожные пальцы в волосах. И бесконечное, невероятное чувство того, что они не одни. Никогда больше. Но это был не конец. Люцифер ещё не успел отойти, ещё держал его в объятиях, ещё ловил сбившееся дыхание на его шее, когда почувствовал… запах. Снова. Он стал сильнее. Ярче. Сладкий до боли, до головокружения. Как будто надкусил яблоко, облитое горячей карамелью, и теперь оно таяло прямо на языке. Адам горел. Тело снова двигалось, тёрлось. Он выгибался под ним, стонал — но на этот раз иначе. Жаднее. — Люци... ещё... — голос был охрипшим, почти срывающимся. — Мне... чёрт, мне всё равно, слышишь? Я не могу... Он дернулся бёдрами вверх. Подался ближе. Вцепился в плечи Люцифера, как утопающий в доску. Его кожа пылала, а бёдра дрожали в нетерпении. — У тебя течка, — выдохнул Люцифер, вжимаясь в его шею. — Ты… Адам… ты не насытишься… — Тогда насыти меня, — хрипло, почти с плачем. — Пожалуйста… Запах окутывал всё. Он был в воздухе, на губах, между пальцев. Люцифер чувствовал, как инстинкты рвутся наружу — древние, животные. Он мог потерять контроль. И, к чёрту всё, он хотел. Он снова вошёл в него — без пафоса, без слов. Только движения. Только тепло. Только влажный всхлип под ухом, и руки, обвившие шею, и прижатые тела. И снова началось. На этот раз быстрее. Жарче. Адам стонал, почти пел под ним. Его тело скользило в поту, в запахе, в желании. Он тёрся, выгибался, прижимался сильнее и хрипел: — Люци… глубже… глубже… ещё, прошу… — Ты безумен… — прошептал тот в ответ, вжимаясь глубже, проникая до самого центра, — и ты заразил меня. Они двигались в унисон. Опять. И снова. Адам хотел его без остатка — и Люцифер отдавался. Раз. И снова. И ещё. Каждый раз Адам просил: — Не останавливайся... — Сильнее... — Возьми меня всего… А Люцифер не мог остановиться. Он терялся в этом запахе. Утопал. Он чувствовал, как Адам дрожит, как ломается под ним от каждой волны оргазма. Тот выгибался, чуть не плакал от чувств, цеплялся за кожу, кусал губы. И каждый раз, когда казалось — всё, хватит — тело Адама вновь просило, звало, стонало: — Люци… ещё… И Люцифер слушался. Каждый раз. Пока всё не смешалось — стоны, слёзы, запах, тепло, жар. Пока мышцы Адама не начали подёргиваться от усталости. Пока его голос не стал шёпотом: — Я больше… не могу… но хочу… Люцифер в последний раз вошёл в него — глубоко, тяжело. И замер, обняв. Губами коснулся лба. — Всё… — выдохнул он, дрожа, — всё, Адам. Теперь — спи. Он держал его, пока Адам, дрожа, не уснул в его объятиях, уткнувшись в грудь. Сладкий запах карамельных яблок ещё витал в комнате. Но он уже не разжигал, а убаюкивал. И вскоре Люцифер тоже закрыл глаза. *** Свет, пробившийся сквозь тяжёлые шторы, был блеклым, мутным. Как будто и сам Ад считал, что после такой ночи не стоит сиять слишком ярко. Адам проснулся резко. Не с теплом. С резью. Первая мысль: дыхание чьё-то рядом. Вторая — спина болит. Третья… он не один. Он медленно сел. Очень медленно. Тело ныло. Поясница горела, как будто её били прикладом. Задница… Он скривился. — …Блядь, — прошипел, сжав зубы. — За что мне это… Точнее, он знал — за что. Он сам просил. Сам тёрся. Сам выл, сам хватал, сам срывался. Он попытался встать — и сразу взялся за спину. Тупая, тянущая боль. Глубокая. С нажимом. Как будто кости вынули, а потом вставили обратно в другой последовательности. — Это всё течка. Это просто… гормоны. Сбой. Всё. Тело охренело. Он сам себе это твердил, пока медленно шёл к зеркалу. И зеркало, разумеется, было беспощадно честным. Укусы на шее. Следы на ключице. Взлохмаченные волосы. Лицо… не его. Усталое. Удовлетворённое. И оттого — ещё более злое. Он отвернулся. Нашарил на стуле рубашку, натянул, морщась от каждого движения. На кровати Люцифер ещё спал. Расслабленный. Красивый. И, сука, уверенный в себе даже во сне. Адам злобно посмотрел на него. — Придушить бы тебя подушкой. Но рука не поднимается. Блядь. Он уже успел натянуть штаны — криво, но на месте — и ушёл в ванную. *** Сначала была только тишина. Гулкая, липкая, тяжёлая. Адам стоял в ванной. Лицо — мокрое. Рубашка — наполовину на нём, наполовину на полу. Он смотрел в зеркало, как в стену расстрела. В его взгляде не было жалости. Ни к себе, ни к ситуации. Была только ярость. Умело припрятанная за привычной, стальной маской. Плечи болели. Поясница тянула тупо и мерзко. Он дернулся — и опять. Резкая боль отозвалась внизу. “Какого хрена я вообще… как я… ЧЁРТ.” Он отшатнулся, подошёл к умывальнику, рвано выдохнул. “Подавитель. Я должен был выпить его ночью. Я… я же хотел. Я пошёл к ящику… Но я забыл подавители в рюкзаке... В холле. Вот же сука!” И тогда — взгляд упал вниз. Под раковину. Узкий зазор. Щель. Что-то там блеснуло. Он замер. Наклонился. Отодвинул тазик. Пластиковый флакон перекатился, слегка цокнув. Он замер. Подавитель. Целый. Закатился. УПАЛ ТУДА ЕЩЁ ВЧЕРА. Он взял его, сжал так, что хрустнула пластмасса. — Сука. Голос был тихий. Но в нём трещало стекло. Он открутил крышку. Запах — резкий, горький. Родной. Он выпил залпом. Глоток — будто бензин. Прожёг внутри. Глотку. Желудок. Сердце забилось чаще. Он прижался к раковине, закрыл глаза. Запах начал уходить. Тепло сбавлялось. Ровно. Резко. Химия делала своё. Тело слушалось снова. Дыхание выровнялось. Он не чувствовал больше жара. Больше потребности. Только пустоту. И стыд. “Если бы я выпил его тогда… Если бы… Если бы…” Он не договорил. Тук-тук. Он вздрогнул. Резко. Как будто в голову выстрелили. Повернулся к двери. — Не сейчас, пожалуйста. Тук-тук-тук. — Серьёзно? Он бросил взгляд в зеркало. Быстро натянул рубашку. Протёр шею. Взъерошил волосы. Движения — отточенные, уверенные. Он снова становился собой. Стальным. Без эмоций. Щёлк. Замок. Он открыл. На пороге стояла Чарли. Сонная, с растрёпанными волосами, в пижаме и с кружкой. Вид у неё был, мягко говоря, уставший. Под глазами — синяки. Взгляд — как будто она всё ещё не верит, что проснулась. — …Адам? Он смотрел прямо. Холодно. Чётко. — Что? — Эээ… — она моргнула. — Слушай, я не то чтобы вмешиваюсь… я… ну… Она почесала щёку. Посмотрела на него. Потом мимо него. Адам не отступил, не дал ей заглянуть внутрь. Стоял, как щит. — Просто… ты ночью… эээ… ну… было немного шумно. Пауза. — В смысле… не прям крики… но там… ну, знаешь… — Стены не идеально звукоизолированы… Адам не моргнул. Он не улыбался. Он просто сказал: — Я не спал. У меня была бессонница. — Мог ворочаться. Или говорить. Или кричать. Бывает. Нервы. — Всё нормально. Чарли замерла. Кивнула. Её губы дёрнулись, как будто она хотела что-то сказать — и передумала. — Ладно… Просто… если что — ты можешь попросить барьер. Или изоляцию. Или… ну… предупредить… — Не нужно, — резко ответил он. И, прежде чем она сказала ещё хоть слово, он закрыл дверь. Повернулся. Опёрся спиной на дерево. Закрыл глаза. Дышал ровно. Глубоко. Подавитель работал. Запах ушёл. Никто ничего не узнал. Кроме него. И Люцифера. Он медленно выдохнул. Из спальни донёсся тихий голос: — Я слышал, как ты бормотал. “Чёрт, помоги.” — Было мило. — Замолчи, — бросил Адам. — Я бы. Но мне всё ещё пахнет твоим карамельным “сука, я сдаюсь” — это невозможно игнорировать. — Люцифер. Замолчи. И сдохни. — Я подумаю… после завтрака. *** Утро в отеле шло по обычному аду. Аластор с кем-то спорил, Чарли пыталась организовать уборку в библиотеке, Вагги уносила чью-то тушу в мусорный бак. Все были при деле. Кроме Адама. Он сидел в холле. У стены. На стуле, как гвоздь. Спина прямая. Плечи напряжены. Руки — скрещены. Лицо каменное. Кофе — рядом, почти нетронутый. Он держал кружку просто чтобы руки были чем-то заняты. Внутри — тишина. И химическая ровность. Подавитель работал. Сбил жар. Задушил инстинкт. Но внутри него всё ещё ходил отголосок. Он не хотел вспоминать. Он не хотел чувствовать. Особенно — не хотел, чтобы Люцифер подошёл. Поэтому, когда из дальнего коридора появился высокий силуэт, и его шаги прозвучали по полу — чёткие, как щелчки замка — Адам не повернулся. Он уже знал. Люцифер шёл медленно. Уверенно. В безупречном чёрном. Рубашка без галстука. Волосы чуть растрёпаны. Вид — отдохнувший. Сука. Он прошёл через холл, не сказав ни слова. Но остановился позади. — Доброе утро, Адам. Голос был мягкий. Почти вкрадчивый. Адам не повернулся. — Я занят. — Вижу. Наслаждаешься кофе. Героическое занятие. Много смелости нужно. — Иди. Нахуй. — Рано для этого. Хотя, для тебя, видимо, нет. Адам сжал пальцы на кружке. Керамика хрустнула. Трещина по краю. Но он не отреагировал. Люцифер обошёл его и остановился сбоку. Не прямо. Не в лицо. Рядом. Слишком рядом. И заговорил тише: — Я чувствую, как ты не дышишь, когда я подхожу. — Это называется не давать повода, — тихо ответил Адам. — Это называется реакция. И ты её не контролируешь. Адам повернул голову — чуть. Взгляд — как удар ножом. — Подавитель работает. Всё, что было — гормоны. Ночь. И ошибка. — Ошибка? — Люцифер склонился ближе, голос почти шёпотом. — Странно. Потому что даже сейчас, под действием подавителя, я слышу, как бьётся твой пульс. Быстро. Точно как ночью, когда ты прижался. — Помнишь? Как звал? Адам резко встал. Мгновенно. Стул отодвинулся с резким скрежетом. Он оказался лицом к Люциферу. Близко. Почти в упор. Глаза в глаза. — Если ты сейчас не замолчишь — я разобью тебе череп. Пауза. Люцифер выпрямился. Улыбнулся. Медленно. Почти тепло. — Ты бы не смог. — Потому что всё твоё тело, Адам, всё ещё помнит меня. Адам не двинулся. Он стоял, как камень. Лёд. Но в глазах была трещина. Люцифер отошёл. На шаг. — Подавитель может заглушить запах, — сказал он, уходя. — Но не память. И исчез в коридоре. Адам остался. Один. Стоял, тяжело дыша. Пальцы дрожали. И, чёрт подери, он почувствовал — как внутри снова теплеет. Как тело саботирует мозг. Он прошептал: — Сука… Повернулся, допил холодный кофе. Как яд. Как наказание. И ушёл. Внутри — опять гремело. --- Обед в отеле Хазбин был как всегда: сумбур, ругань, крики, дым из кухни, и чей-то смех, похожий на взрыв гвоздей. Обычный день. Кроме одного. Люцифера не было. Адам заметил это сразу. Не потому что ждал — нет, конечно нет. Просто... Он заметил тишину, где обычно была язвительная ухмылка. Не было ленивого голоса. Ни фразы, ни взгляда через плечо. Даже запаха — никакого озона, никаких ноток серы и апельсиновой горечи. Пусто. Он пил чёрный кофе, ел ничего, отмахивался от вопросов Чарли, и не хромал. Почти. Хотя каждый шаг отзывался в пояснице ноющей мерзкой болью. Словно каждый позвонок решил бастовать. А уж когда он сел за стол… — Сука, блядь, чёрт, НАХУЙ СУКА. Он не сказал это вслух. Но лицо у него было такое, будто в кресле оказалась мина. Больно. Тупо. Тянуще. Жгуче. Как будто его вчера не трахали, а разбирали на детали. Он слегка приподнялся на локтях. Расслабляться нельзя. Подавитель работал, да. Запаха не было. Всё было ровно. Кроме тела. Особенно, когда он резко повернулся — чтобы поймать упавший из руки нож. Поясница щелкнула. Сжалась. Он замер, кривясь. — Нахуй нож. Упал и упал — хрен с ним. Он не подавал виду. Но каждое движение отдавалось в ребрах, в бедрах, в чёртовом позвоночнике. Как будто его вчера жрали изнутри. И потом разогревали. --- Весь день Люцифера не было. Ни в холле. Ни на верхних этажах. Ни в тенях коридоров. Адам чувствовал это почти кожей. Он бы не признался даже под пытками, но это напрягало больше, чем если бы тот был рядом и дышал в затылок. Молчание, мать его. И это бесило. --- К вечеру боль в пояснице дошла до уровня «держусь на морально-волевом». Адам поднялся по лестнице, отказавшись от лифта — из принципа. Из упрямства. Из-за того, что Люцифер бы сказал что-то про старость. На третьем пролёте он оступился. Поскользнулся, да ещё на ступеньке. Тело повалилось назад. Он не успел схватиться. Спина выгнулась — и… — Сука, я слышал хруст. Но он не упал. Чьи-то руки схватили его за талию. Мощно. Твёрдо. Подтянули. Удержали. Стабилизировали. Он тяжело выдохнул. И застыл. Запах. Озон. Тепло. Улыбка за спиной. Он вернулся. — Ну вот и я, — прошептал Люцифер у самого уха. — Скучал? Адам не обернулся. Он только медленно заговорил, стоя, как памятник собственной боли: — Кажись, я себе сломал нахуй спину. — Это была лестница. Не я. Не на меня спихивай. — Это был ты. Потому что если бы ты был рядом — я бы не расслабился. — Ты признался, что расслабляешься рядом со мной? — Я сейчас разобьюсь. И если не упаду — убью тебя лично. Сначала словами. Потом — ногой. Люцифер медленно выпрямил его, придерживая за бёдра. Ладони скользнули чуть ниже, будто проверяли прочность. — Хруст был громкий. Возможно, ты стал хрустящим. — Ты сейчас — хрупкий, злой и... всё ещё пахнешь еле заметной карамелью. — Ммм. С возвращением, Адам. Адам пнул ногой назад. Попал в бедро. Больно — себе. Люцифер рассмеялся. Он всё ещё держал его. Не отпускал. И в этом было что-то неправильно надёжное. Адам прошептал, сквозь зубы: — Руки. Убери. Сейчас же. — Обязательно. Как только ты снова научишься стоять. И стояли. В полутени. Один держал. Второй горел. В обоих — тихое, упрямое молчание, которое могло обрушиться на отель с любой секунды.