В невесомости холодно

      Калеб думает о ней каждую свободную минуту, а свободных минут у него, лежащего на больничной койке после взрыва, очень много. У него никогда не было проблем с воображением — а потому Калеб прокручивает в голове десятки сценариев с сотнями разных концовок. Он то представляет, что позвонит ей сразу, как только ему разрешат взять в руки телефон, то фантазирует, как сюрпризом нагрянет к ней домой или даже на работу. Подхватит на руки, прокружит, рассмеется. Взъерошит волосы и даст платок — потому что она, конечно, будет плакать от счастья при встрече.       Он проигрывает миллион вероятностей, но все они разбиваются вдребезги, ведь в итоге проигрывает он сам — как только доктор Люциус убеждается, что Калеб способен пережить операцию, ему вместе с имплантом руки вживляют чип Торина.       Сама его сущность теперь порвана на части, он весь заплатан и перешит, а в голове так и вовсе черная дыра, и все темные мысли, что он прятал внутри, выворачиваются наизнанку, подсвечивают уродство его швов, заштопанных гнилыми, пошлыми нитками.       Он больше не представляет, как взять в руки телефон, как связаться с ней — ведь каждый раз, когда он об этом задумывается, то его охватывает ужас. Сердце ускоряется, чип реагирует… и сердечная боль становится болью вполне буквальной.       Он все еще думает о том, что однажды вернется в ее жизнь — мелкая будет ему рада, в каком бы состоянии он к ней ни пришел, у нее ведь сердце из золота, она простит его, она примет его любым… но не сегодня, не завтра — может, через неделю, когда он начнет лучше себя контролировать, когда снова запрячет свои швы вглубь, перештопает все как следует и отполирует.       Неделя тянется много, много месяцев, которые он проводит в Тоннеле глубокого космоса. Останься он в Скайхэвене, непременно нашел бы способ убедиться, что с ней всё в порядке, и послать весточку, что он жив. Но последний год не спрашивал Калеба, какую реальность он предпочитает — и Калебу остаются только его «если бы», в которые он с головой уходит в тишине капитанской каюты.       В груди, облаченной в тяжелый китель полковника, все еще бьется горячее и любящее сердце пилота — все так же волнительно замирает, закладывая виражи возможных маршрутов. Что, если он, наконец, ей откроется? Признается, наконец, что ни дня в своей жизни не видел в ней просто сестру? Что девушка у него все-таки будет — но это всенепременно должна быть она?       Калеб представляет, как, наконец, обнимет ее, не по-братски прижмет к себе. Как она смутится его признанию, и как ей пойдет легкий румянец.       Как она, спрятав лицо у него на груди, прошепчет тихое и волнующее: «Я тебя тоже». Калеб представляет, как, наконец, поцелует ее — неуклюже, стукнувшись носами, смеясь и разом забыв все советы друзей. И она будет отвечать также неумело, но пылко и искренно. Они научатся всему вместе.              Мысли неумолимой рекой бегут дальше — от поцелуев к прикосновениям, разбиваются о них, точно о камни. Они всю жизнь прожили под одной крышей — Калеб почти наизусть знает каждый изгиб ее тела, хотя никогда не пытался подглядывать.       И он уже давно не пубертатный подросток, что при намеке на женскую грудь краснел пятнами и запирался в ледяном душе; и если бы жил на свете мужчина, что думал бы так похабно о его мелкой, Калеб бы немедля пустил ему пулю в лоб. Но чип вскрывает в нем все, что он прятал, что душил в себе и от чего убегал.       Он убил бы любого, кто представляет ее так — но он, на свою беду, фантазирует о ней сам. В невесомости космоса без нее холодно, но по венам Калеба бежит молодая, горячая кровь — и эту кровь в его теле разгоняют мысли о ней.       Он снова погружается в грезы — о том, как водит ее на свидания, не таясь и не страшась цепкого взгляда Джозефины. О том, как она навещает его в Скайхэвене, или сама приглашает его погостить. О том, как он благородно заверяет, что без проблем поспит на диване. Она так же благородно говорит, что они могут “просто поспать на одной кровати, в этом нет ничего такого” — и в тех сценариях, что из этой точки раскручиваются в его голове, нет ничего ни простого, ни благородного.       Есть она. Есть немного неловкие, чуть смущенные, но жаждущие прикосновения дрожащих неопытных рук. Есть почти невинное любопытство. Почти, потому что в его мыслях она машинально облизывает свои приоткрытые губы, и он от души рад, что он долбаный полковник проклятого космического флота — и никто не посмеет побеспокоить его, вырвать из плена сладких грез, в которых она принимает его и принадлежит ему одному. С придыханием, с тихим стоном зовет его своим. Своим возлюбленным, а не братом. Она полна нежности и любви, и этому чувству нет ни конца, ни края. Калеб захлебывается в этой любви и счастлив пойти с ней ко дну.       Совсем скоро флот завершит свою миссию, и грезы перестанут быть грезами — он возвратится к ней, и она отогреет его своим золотым теплым сердцем, снимет с него тяжесть нового мундира. С ней он будет старым и добрым Калебом, с чистенькими, аккуратными швами.       Швы эти по-прежнему шиты белыми нитками, но об этом он старается не думать — сперва нужно закончить миссию и сдать рапорт, а также пустить Эвер по очередному ложному следу. Когда мелкая будет в безопасности, он сможет, наконец, выбрать для их встречи идеальный сценарий.       Калеб давно уже должен был запомнить — она не умеет быть тихой. Она внедряется в ряды офицеров, и по воле то ли счастливого случая, то ли злого рока попадается прямо при нем. Ему приходится разыгрывать целый спектакль с допросом, с запугиванием, с ложью. Раз за разом повторять, что за ними следят камеры, когда на языке вертятся только слова любви.       Сердце его мелкой, должно быть, и правда из золота, ведь она прощает ему эту выходку — прощает этот год, что они провели порознь; прощает даже то, что она его похоронила.       И все так, как он представлял — с объятиями и слезами, и она правда дрожит в его руках, но она маленькая, теплая и живая, совсем как ему представлялось, и он тоже жив… и все же что-то не так.       Она поправляет ворот своей рубашки, чтобы тот плотнее облегал шею. Она закрывает по ночам дверь своей спальни, и в половине первого ночи свет в комнате уже погашен, но она продолжает с кем-то говорить. Она пачкается шоколадом и машинально облизывает губы, и у Калеба в мозгу случается короткое замыкание. Перед ним его мелкая, но каждый ее бессознательный жест кричит ему о том, что все неправильно, все не так.       Он собирался признаться ей тем вечером. Он распланировал все — полет-экскурсию над Скайхэвеном, ужин при свечах, он сделал заготовки на все ее любимые блюда.       Он врет ей про завал на работе, а сам, наконец, решается изучить ее личное дело. Каждая минута каждого дня, что они провели порознь, описана и записана, но раньше ему достаточно было знать, что она жива и здорова. Он правда пытался уважать ее свободу, но ему нужно было знать, что за противный зуд он ощущает каждый раз, когда она бессознательно улыбается своему телефону.       Калеб пролистывает ее соцсети, подмечая комментарии с нотками флирта от ее коллеги-охотника. Разглядывает фотографии с выставки именитого художника, с которым она стоит на них слишком близко. Ее собственные провокационные посты, под которыми она горячо спорит с неким Сайлусом. И, конечно, куда же без Зейна, что разместил новое фото всего час назад — просто фото из кофейни. В Скайхэвэне.       И кофе — кофе на столике два.       Блять.       Пазл складывается, и складывается не в его пользу. Калеб листает распечатку ее телефонных разговоров, видит, как выделяется один из номеров среди входящих-исходящих. Что она звонила ему прошлой ночью — провисела на проводе два часа после того, как сказала Калебу, что умирает от недосыпа.       Калеб не знает, хвататься ему за голову или за пистолет, поэтому просто продолжает листать материалы личного дела, давясь этой правдой и отвращением к себе и своим глупым фантазиям. Будто она дождется его. Будто она его любит. Будто она, как и он, никогда не смотрела на других. Будто никто не целовал ее, не пробовал на вкус. Будто она стойкая, и ей никто, кроме Калеба, не нужен.       У его мелкой сердце из золота, но золото — мягкий металл. Чтобы придать ему форму, гравитация не нужна.       Пока Калеб мерз и плутал в невесомости, его золото кто-то уже растопил.