Если тело из железа — из чего душа?

      Итер не рассказывает коллегам из Института, что произошло на самом деле. Вместо этого быстро придумывает отговорку: Чжунли потерял ключи от дома, а сам он не смог бы вернуться к себе из-за моральной ответственности перед другом. И нет, Итер не может притащить пьяного мужчину к себе домой – потому что «вы же знаете, как порой непреклонны бывают жены», и у них в семье существуют строгие правила, одно из которых гласит не приводить незнакомцев в дом, какая бы ситуация не приключилась.       Айтишники, собравшиеся в комнате отдыха, чтобы поглазеть на удивительное зрелище: одно из светил науки в подпитии и полубессознательном состоянии, – понимающе похихикали, покивали и больше не задавали лишних вопросов. Несмотря на сплоченный коллектив, личные дела есть личные дела.       Окунуть головой под струю холодной воды из-под крана. Побить по щекам, а затем отыскать в одном из ящиков забытый кем-то «Полисорб». В целом, Итер не удивился, когда под еще одной горой «забытых» вещей нашел пачку презервативов.       Чжунли требуется время, чтобы осознать реальность – в частности тот факт, что он не дома.       – Что случилось? – наконец мычит он, устало потирая покрасневшее лицо, медленно приобретающее нормальный оттенок. Итер тут же пользуется моментом и набрасывается на него:       – Это ты мне, блять, объясни, что ты натворил!       Чжунли замирает, смотрит на него с многозначным выражением «ты **** на меня орать?», но потом опускает взгляд в пустоту и хмурится. Припоминает.       Но все еще в недоумении. Итер на взводе, хотя и пытается успокоиться: его волосы взъерошены, он треплет их еще больше, зарываясь и распутывая косу – скорее всего, неосознанно – его взгляд бегает, а губы искусаны до крови. Лицо выглядит бледнее обычного, и в целом парень производит впечатление, словно услышал новость о восстании роботов, в котором власти обвиняют его компанию.       – Итер, – медленно повторяет Чжунли, глядя на него. – Что. Случилось?       – Как ты это сделал? – вместо ответа Итер вздыхает и заметно расслабляется – как человек, смирившийся с неизбежным. От его косы осталось одно название, и он панически перебирает пряди и дергает себя за волосы, падая в мягкое велюровое кресло. Теперь их разделяет низкий стеклянный столик. Чжунли поднимает бровь. Итер поясняет, и в его голосе вновь прорываются истеричные нотки. – Как ты создал андроида, почти не отличимого от человека? – он шипит, когда очередное движение в волосах делает ему больнее, чем раньше. Чжунли смотрит на него совиными глазами и молчит.       – Ты догадался? – голос в мгновение охрип. Итер прищуривается.       – Да. Не знаю, как я велся на обман всё это время, но не забывай, что я работал с гуманоидными роботами довольно долго. Было рискованно вообще показывать его знающей публике из сферы технологий.       На какое-то время повисает тишина. Чжунли не смотрит на друга, словно обдумывая, сколько и чего именно может ему рассказать. А рассказать придется.       – Это должно остаться между нами, – наконец со всей серьезностью говорит он, словно речь о возможности нечаянно уничтожить Землю, если Итер ослушается.       – Самой собой, – фырчит Путешественник, но, тем не менее, тоже становится собраннее.       – Я серьезно. Я подписал контракт о неразглашении, и в случае утечки информации меня посадят на электрический стул. Неофициально, конечно. – В этот момент Чжунли выглядит как статуя, несмотря на весь свой помятый вид. Его кожа приобретает почти мраморный оттенок в ровном приглушенном свете настольных энергосберегающих ламп.       Итер думает, что тот шутит. Пара секунд. Блондин нервно сглатывает.       Нет, не шутит.       – Это какие-то разработки Пентагона? – уточняет Итер, не замечая, как понижает тон. Чжунли снова опускает глаза на сцепленные руки, анализируя.       – Про эти организации никто не знает – и знать не должен. Они абсолютно автономны. Но, думаю, тебе правда лучше думать, что это кто-то вроде Пентагона. Загвоздка в том, что в мире уже существуют технологии, о которых многие сейчас могут только грезить. В этом и ответ.       Чжунли поднимает взгляд. Ни следа опьянения больше. Он выглядит так, словно подписал себе приговор, просто вывалив на непосвященного крупицу информации, которая звучала, если честно, как бред конспиролога.        Когда проходит минута-вторая и Итер понимает, что большего не дождется – он просто осторожно кивает, пытаясь уложить новые данные в голове.       На что подписался Чжунли? Каким образом узнал об организациях, о которых якобы «не знает никто во всем мире»? И главное, что он предложил им взамен на то, чтобы сконструировать андроида, не отличимого от человека, просто чтобы сделать его своей спальной игрушкой?       Это абсурд. Да, полнейший. Итер хмурится и устало выдыхает, откидываясь на спинку кресла. Выглядит так, словно сделал для себя выводы и успокоился.       Чжунли отчетливо видит эти выводы написанными на его лице: «Ты сумасшедший». И неожиданно улыбается.       – Просто забудь о том, что видел. У меня нет никаких секретных технологий или плана, как превратить те неуклюжие металлические системы, которые мы имеем сейчас, в «человека из железа и пластика». Абсолютно. Я не знаю. Можешь считать, что это был подарок – подарок от тайного покровителя, который проникся моей… проблемой и таким образом придал смысл моей жизни.       Итер прищурился. Он ухватился за эту мысль.       – Проблемой? – допустим. Подарок от «сверхцивилизации», которая может то, чего не можем мы, но не спешит делиться своими секретами со всеми. Но что такого в жизни Чжунли заставило «проникнуться» этот гипотетический сверхразум, чем его страдания – или чем бы это ни было – отличались от чужих?       В мире много зла. Много несчастья. И если этот таинственный покровитель хотел кого-то «спасти», он мог бы начать, наверное, с создания вакцины против рака. А не делать робо-друга для обычного преподавателя университета.       Чжунли на этот раз молчал и смотрел в сторону так долго, что Итер подумал, тот не собирается больше ничего говорить. Путешественник почти встал, чтобы разрядить обстановку и сделать им чай, так как знал, что кофе его коллега не пьет. Тут Чжунли внезапно заговорил, и Итер не стал прерываться, делая вид, что все в порядке, и давая мужчине шанс выговориться без давления.       – Когда-то очень давно я… привязался к одному человеку. Сильно привязался. – Пауза. – Но потом он погиб. И я… наверное, просто не смог смириться с его кончиной. Также я долгое время верил, что смогу отыскать его… в смысле, эм, его замену, в плане новых отношений, окей? – кажется, Чжунли путался в словах, и Итеру приходилось собрать весь свой остаток мозга, который он изрядно потрепал сегодня и который все еще нуждался в нормальном восьмичасовом сне, чтобы собрать воедино этот комканный рассказ и уловить суть. – Но у меня не получилось, – Чжунли вздыхает, с благодарностью принимая горячую чашку из чужих рук. – И этот человек, наверное, просто пожалел меня. И помог создать нынешнего Чайлда.       – Нынешнего? – почти бессознательно уточняет Итер и не замечает, как Чжунли испуганно вздрагивает и смотрит ему в спину с подозрением. Но слыша следующую реплику, немного успокаивается. – Этот был не первый, да? Даже «сверхразумы» ошибаются, и им приходится дорабатывать и переделывать свои творения.       Он говорит это уже полусонно, медленно, растягивая слова. А затем, как будто машет рукой и ставит точку в их разговоре, получив, в общем-то, достаточно для понимания ситуации, садится в кресле, звякая о стол собственной чашкой.       – Ладно, давай поговорим об этом завтра. На свежую голову.       И, вдогонку, когда они быстро выпивают чай и устраиваются прямо там, в маленьких диванчиках у стен комнаты отдыха, будто сам себе: «Вполне возможно, всё это окажется просто дурацким сном. И никакие разумные роботы нам не угрожают, и не ходят рядом с нами в толпе, притворяясь людьми».              

*****

             Он может видеть, как медленно ночь переходит в утро. Как неохотно просыпается город; первый человек вышел из соседнего подъезда и хлопнул дверью машины в 4:23 утра. Тарталья не может строить догадки – ему незачем. Он просто смотрит на то, как маленькая точка – черное пальто, лакированные туфли, сегодня довольно холодно – обходит автомобиль по кругу, словно примеряясь или проверяя, не трансформировалась ли машина за ночь. Не облупилась ли краска, не проткнула ли его колеса шпана. Зачем? Почему? Тарталья не строит догадок, и всех этих мыслей не возникает – он лишь фиксирует поступающие данные: движущийся объект, меняющееся освещение, звуки. Он ничего не чувствует. В его программе не заложено «чувство поэзии», он не может сравнить утренний солнечный свет с... с чем его сравнивают? С ароматом персика?       Наверное. Он не знает. Не понимает, как устроен внутренний нарратив сравнивать всё со всем, чтобы получить какую-то информацию. Данные – они поступают напрямую, через сенсоры. Все остальное – лишь нестабильная обработка их мозгом.       Тарталья отворачивается от окна и находит взглядом часы на столике у кровати. Хотя ему не нужно смотреть на них, чтобы узнать время – в него встроен высокоточный календарь.       4:46. Чжунли все еще нет дома.       В квартире тихо. Он привык к тишине – когда его хозяин («муж – называй меня мужем или супругом. В крайнем случае другом, родственником, как тебе угодно. Но я не твой хозяин») уходил на работу, а Чайлд оставался один в пустой квартире.       Но тогда он точно знал, что Чжунли вернется. Около половины седьмого он всегда появлялся на пороге, снимал пальто, развязывал шнурки на классических ботинках, аккуратно ставил их на подставку и проходил в гостиную или на кухню. Чайлд к этому времени обычно уже заканчивал с готовкой и уборкой и спокойно ждал его, стоя в углу у окна, сложив ладони на животе. Лицом ко входу, даже если до этого он весь остаток вечера смотрел в окно.       Он не мог чувствовать, но отчего-то продолжал наблюдать за движущимися объектами за стеклом, за сменой освещения на улице, за колышущимися кромками деревьев. Так, словно ему это нравилось.       Хотя нравилось – это чувство. Тарталья точно знал, что не может чувствовать. Поэтому списывал свое состояние на потребность наблюдать за миром, чтобы успеть среагировать на что-то.       К примеру, на приход Чжунли.       Знакомая машина с выученными номерами подъезжала и парковалась слева у входа, почти невидимая с этого ракурса. Но Тарталья всегда знал, когда она подъезжает. В какой момент времени останавливается, глушится мотор. В него встроен отслеживатель перемещений, присоединенный к их машине и к телефону Чжунли. Мужчина когда-то поговаривал, что хочет также имплантировать себе чип – так будет надежнее, ведь авто и телефон могут быть недоступны или потеряны.       Нет. Чжунли не его супруг, не друг и уж тем более не родственник. Они буквально сделаны из разного материала, а для людей родственник – это только тот, кто имеет те же гены или «кровь».       Чжунли был и будет его «хозяином». Не создателем, но владельцем.       И владельцу, о состоянии которого Чайлд призван заботиться, сейчас, возможно, что-нибудь угрожает. Тарталья точно видел, что его биометрические показатели в полном порядке и сейчас даже лучше, чем были вчера – скорее всего, мужчина протрезвел и принял лекарство от похмелья.       Значит, всё в порядке. Он вернется вечером, как обычно. Сегодня была суббота, выходной, и все выходные Чжунли обычно проводил дома или брал с собой Тарталью, и они отправлялись в театр, музей или на внеплановую встречу с какими-нибудь коллегами Чжунли.       Да, вот в чем загвоздка. Обычно в это время Чжунли был дома. Поэтому Тарталья так внимательно следил за улицей снаружи.       Одно маленькое отклонение от нормы – и он тут же вызовет такси и поедет за Чжунли. Он словно ждал этого.       Странное состояние. Чайлд моргнул. Внезапно искусственные нейронные алгоритмы сконструировали внутри ответ – так, словно ему делали запрос.       «…может, это то, что люди назвали бы «желанием что-то сделать»?»       Покинуть дом, прикрываясь протоколом «чрезвычайной ситуации», и вернуть Чжунли. Чтобы все было как обычно. Чтобы никаких отклонений от планов.       «…может, это то, что люди назвали бы «недовольством» или «раздражением»?»       «…а может, нетерпением».       Кому он отвечает? Кто задает ему запросы?       Почему эти реплики в его нейронных сетях появляются сами по себе, когда должны выдаваться строго по команде?       Код такой: Запрос – ответ.       Но сейчас перед ответом не стояло ничего.       Тарталья хмурится, словно это необходимо, хотя поблизости нет никого, кто мог бы считать его мимику, – вернее для кого стоило бы эту мимику воспроизводить.       Сбой программы?..       Подождите – Тарталья встряхивается, хотя для этого тоже нет необходимости; беспричинно двигает руками, головой, шеей – может ли это подойти под определение «чрезвычайной ситуации»?       Сбой! Он проводит быструю диагностику внутренних механизмов и не улавливает ничего необычного, никаких изменений – но ведь это определенно был сбой программы: его ответы без запроса.       Механизм оживает. До этого он находился в состоянии покоя, просто считывая данные, поступающие из окружающей среды. Не было ничего такого, что должно было бы вызвать реакцию согласно протоколу. Но тут система сгенерировала ответ, хотя ничто ее к этому не побуждало, и машина ожила, принявшись анализировать собственное состояние, потому что это как раз было записано в протоколе при случае повреждений.       И тут (опять же, это сбой, потому что не было никаких предпосылок) – Тарталья получает вознаграждение от внутренней системы регуляции и обратной связи. Когда искусственный интеллект приходит к правильному выводу – система оценивает правильность согласно внешним уже промаркированным данным и «награждает» сеть, чтобы верное решение закрепилось в нейронах, а все, что с ним не связано, исчезло или снизило свою ценность.       Сейчас не было никаких предпосылок для вознаграждения, но оно пришло за решение «проблемы» – нашелся сбой в системе, значит, нужно вмешательство разработчика; разработчик – Чжунли, тот, кто сможет лучше проанализировать состояние, выявить и устранить проблему; выходит, что «чрезвычайная ситуация» настала – и нужно выйти из квартиры и найти Чжунли.       Протокол «не выходить во внешний мир при обнаружении малейшей неисправности» сетью был проигнорирован. Система оценила, что куда важнее устранить проблему, которая не несет особой опасности для человека снаружи.       В любой системе нужно правильно расставлять приоритеты – его этому тоже учили.       И, еще раз тщательно просканировав местность, сверившись с внутренними датчиками о том, что состояние Чжунли остается на прежнем уровне, а также отследив его местоположение, Чайлд быстро строит маршрут и план действий.       А потом (это один из пунктов плана: не привлекать внимание обычных людей) меняет домашнюю одежду на уличную и выходит из квартиры.       Всё как обычно, Тарталья сотни раз покидал дом в компании Чжунли.       Но никогда – в одиночку по собственному решению.       Он лишь краем «сознания» отмечает, что приходится задействовать больше мощностей, чтобы продумывать стратегию движения самостоятельно.       Через пару минут к подъезду подкатывает такси без водителя.       Тарталья молча садится внутрь, отмечая странное состояние внутренней системы саморегуляции.       В сетях всплывает еще один ответ без запроса.       «…кажется, люди назвали бы это «чувствовать себя в своей тарелке».       Без всякой на то необходимости Тарталья приветливо улыбается, глядя на приборную панель перед собой. Спустя пару секунд, словно удивленно раздумывая, камера на ней мигает в ответ.       Хотя, кажется, это тоже не закладывалось в ее программу.