В цепях

Мост, прогнивший и скорбный, стонал под ветром, его перила, словно кости, крошились в реку, чьи воды сочились тьмой. Луна, рваная и бледная, резала туман, отбрасывая тени, что корчились, как щупальца стража. Мира ждала у его края, её худая фигура в потрёпанном плаще дрожала, шрам на брови — трещина на её лице — кровоточил в лунном свете. Её тёмные глаза, полные ужаса, метались, как у загнанного зверя. Роузлин остановилась в нескольких шагах, её платье цеплялось за колючки, малахитовое кольцо жгло шею, а магия заискрилась, пропитывая воздух сыростью и угрозой. — Вы пришли, — выдохнула Мира, её голос дрожал. — Я… я боялась, что вы передумаете. — Я здесь, — отрезала она, её голос был холодным. — Но не думайте, что я доверяю вам, Мира. Один неверный шаг, и последствия вам не понравятся. Мира кивнула, её пальцы теребили край плаща, и она последовала за Роузлин к экипажу. Дорога к поместью была молчаливой, только скрип колёс и стук копыт нарушали тишину. Роузлин смотрела в окно, где деревья извивались, как страж в её кошмарах, их ветви царапали небо, сочащееся гноем. Она сжимала кольцо, ногти впивались в ладонь, оставляя алые следы. В поместье она провела Миру в гостевую комнату в восточном крыле, подальше от зеркал западного крыла и шёпота портрета Вайолет. Комната была мрачной: кровать с балдахином, покрытым пыльным бархатом, камин, где тлели угли, и одинокое зеркало, завешанное чёрной тканью. Свечи, кровоточащие горячим воском, отбрасывали тени, а воздух пах сыростью и старой магией. Мира остановилась у двери, её дыхание было рваным, а взгляд метнулся к закрытому зеркалу. — Здесь безопасно? — прошептала она, её голос дрожал. — Они… они видят через зеркала, леди Грейвуд. Элдрик, Наблюдатели… страж. Роузлин закрыла дверь, задвижка щёлкнула, как выстрел. Она повернулась, её магия заискрилась, и пламя в камине дрогнуло.  — Безопасно, насколько это возможно в этом доме, — ответила она, её голос был твёрдым, но внутри бурлили сомнения. — Говорите, Мира. Что Элдрик планирует? И как это связано с моим братом? Мира опустилась на стул, её руки дрожали. Она сглотнула, её голос был хриплым, пропитанным страхом. — Элдрик… он лидер Наблюдателей, — начала она. — Они хотят высвободить стража из Орбиса, чтобы использовать его мощь. Проклятье Грейвудов — ключ. Ваша магия, ваша кровь… она связана со стражем. Даниэль… его кровь открыла первую трещину в Орбисе. Элдрик использует его, чтобы… Её слова оборвались, когда зеркало под тканью задрожало, его рама — кости, обтянутые гниющей кожей — застонала, как раненый зверь. Комната сжалась, стены, покрытые плесенью, сочились чёрной слизью, их трещины пульсировали, словно вены, готовые лопнуть. Свечи кровоточили воском, их пламя мигало, отбрасывая тени, что корчились, как щупальца стража, царапающие воздух. Воздух стал густым, пропитанным запахом сырости, железа и гниющей плоти, он лип к коже, душил, как саван. Роузлин напряглась, её магия вспыхнула, руны на платье полыхнули, как угасающие звёзды, а связь с Локи жгуче запульсировала, хлынув его тревогой и её страхом, что сжимал грудь, как когти. Она шагнула к зеркалу, пол под её ногами хрустел, будто усеянный осколками костей, её рука потянулась к ткани, пальцы дрожали, малахитовое кольцо жгло шею, как клеймо. — Нет! Не открывайте! — завопила она, её глаза расширились от ужаса. — Оно… оно видит нас! Но ткань соскользнула, оголяя зеркало. Кровь хлынула из рамы, густая, вязкая, её металлический запах смешался с гнилью, заполняя лёгкие, как яд. Она текла по стенам, заливая их багровыми реками, стекала на пол, поднимаясь, как прилив, холод пробирал Роузлин до костей, её ноги увязли, словно в болоте из плоти. Пол стал мягким, пульсирующим, словно сердце, а стены сжались, их трещины кровоточили, воздух сгустился, стал горячим и липким, пропитанный запахом смерти. — Мира! — её голос затонул в низком гуле, что сотрясал комнату, как предсмертный хрип. Мира барахталась, её руки цеплялись за кровать, балдахин рвался, бархат гнил под её пальцами. Кровь поднялась к её талии, красные нити, как паутина, тянулись к её лицу, вплетаясь в кожу, раздирая её. Её крики стали хрипами, шрам на лице лопнул , кровь лилась из глаз, носа, рта, кожа на щеках треснула, обнажая мышцы, что дёргались под напряжением. Роузлин рванулась к ней, её магия вспыхнула, но кровь была живой, она обвивала её лодыжки, как щупальца, тянула вниз, её пальцы скользили по липкой поверхности, ногти ломались, оставляя алые следы. Зеркало дрогнуло, и в нём появилась фигура — Даниэль, его лицо было расколото, один глаз отсутствовал, а изо рта текла кровь, смешиваясь с чёрной слизью. Его кожа трескалась, как фарфор, и из трещин сочилась тьма. — Роузи, — прохрипел он, в его стенаниях слышались намёки на голос Элдрика. — Ты не спасёшь меня. Страж уже здесь. Кровь хлынула в горло Роузлин, её лёгкие горели, как раскалённые угли, она закричала, магия взорвалась, разбивая зеркало. Осколки зависли, как клыки, их края сочились тьмой, и комната рухнула в Орбис. Стены были из пульсирующей плоти, их вены бились, сочась гноем, пол — кости, хрустящие под ногами, усеянные осколками зеркал, что отражали её лицо — безглазое, с содранной кожей. Небо кровоточило, гной стекал, как дождь, тени плавали в воздухе, шепча её имя, их голоса — хор, раздирающий разум. Мира тонула рядом, кожа лопалась, обнажая кости. Её пальцы цеплялись за Роузлин, ногти впивались в её руку, но кровь утянула её, тело разорвалось, плоть и кости растворились в багровой бездне, её хрип: — Спаси меня! — эхом отозвался в пустоте. Роузлин очнулась на полу гостевой комнаты, её платье пропиталось потом и кровью, горло саднило от криков, грудь сжималась, словно в тисках. Свечи погасли, их воск застыл, как сгустки крови, камин тлел, отбрасывая багровый отсвет на стены, где плесень корчилась, как живые вены. Тишина была гробовой, но шёпот стража: — Цепь связывает — полз по коже. Она повернулась, сердце сжалось, как кулак: Мира лежала, её глаза — пустые, стеклянные, кровь текла изо рта, глаз, ушей, заливая грудь, шрам на брови разорван, словно когти стража вспороли плоть. Кожа вокруг рта треснула, обнажая зубы в жуткой гримасе, лужа крови растекалась, пропитывая ковёр, её поверхность блестела, как зеркало, где мелькнула безглазая пасть, её клыки скрежетали, шепча: — Искра пожирает. Роузлин задохнулась, желудок скрутило, рвота хлынула, смешиваясь с кровью, её горло горело, как от яда. Запах — железо, гниль, смерть — душил, обволакивал, как саван. Она отползла к стене, её тело дрожало, пальцы впились в малахитовое кольцо, оставляя кровавые следы, ногти ломались, кожа саднила. Связь с Локи вспыхнула, хлынув его страхом, её виной, но она сжала кулаки, отталкивая его. — Мира… — прошептала она, голос надломился, слёзы жгли глаза, смешиваясь с кровью на щеках. Кошмар стал реальностью, страж забрал Миру, оставив Роузлин с её кровью на руках и виной, что жгла, как проклятье.

***

Локи стоял в своей комнате у окна, его фигура, закутанная в чёрный сюртук с изумрудной вышивкой, была неподвижна. Его пальцы сжимали кубок с вином, но он не пил, его изумрудные глаза смотрели в ночь, где туман обвивал поместье, как саван. Связь с Роузлин, всё ещё натянутая после их спора в ванной, была живой, передавая её тревогу, её решимость, её страх. Он знал, что она отправилась за Мирой, и это знание жгло его, как яд. Его гнев — на Роузлин, на Тора, на себя — бурлил, как его магия, заставляя тени в комнате извиваться, словно живые. Он сжал кубок сильнее, его дыхание было рваным, а в груди пульсировала вина за то, что он не смог остановить её. — Дура, — пробормотал он, его голос был низким, пропитанным сарказмом, но дрожь выдавала страх. Он закрыл глаза, связь жгла, и на мгновение он почувствовал её тепло, её искру, что манила и пугала его. Чужое воспоминание вспыхнуло, как молния в безлунную ночь, и боль Роузлин хлынула в него — страх, отчаяние, ужас. Его магия ответила, свечи в комнате мигнули. Комната дрогнула, и перед его глазами развернулось видение — не его, а её, переданное через их связь, усиленную магией Грейвудов и проклятием. Он увидел женщину — её пепельные волосы, заплетённые в косу, струились, как тени, серые глаза, как у Роузлин, полыхали ужасом и решимостью. Она стояла в оранжерее, её стены — стекло, покрытое трещинами, сочащееся чёрной слизью, вдовья вуаль извивалась, её листья — змеи, чьи шипы впивались в её белое платье, пропитанное кровью, что текла, как река, заливая корни. Пол был усеян лепестками, гниющими, их запах душил, смешиваясь с железом. Руны на полу пульсировали, как вены, их багровый свет резал воздух, отбрасывая тени, что корчились, как щупальца стража. Зеркало перед ней — рама из костей, покрытая плесенью — треснуло. Её руки были подняты, магия текла из пальцев, серебряные нити, что рвались, как паутина, её грудь вздымалась, дыхание — хрип, пропитанный болью. Кровь хлынула из зеркала, густая, живая, её потоки обвивали её, как щупальца, их холод пробирал, раздирая платье, кожу, плоть. Страж вырвался — безглазый, его пасть, полная клыков, разверзлась, как бездна, когти — чёрные, как смола — вспороли её грудь, плоть треснула, как ткань, рёбра хрустнули, кровь брызнула, заливая лепестки, корни, пол. Её крик — надрывный, раздирающий — эхом отозвался в стекле, стены задрожали, тени вопили: — Искра пожирает. Её глаза, так похожие на Роузлин, нашли его, их взгляд — мольба, любовь, жертва, её губы шевельнулись, кровь текла, как слёзы. — Роузлин, беги! — хрипела она, её голос ломался, кровь брызнула, как фонтан, тело обмякло, руки цеплялись за воздух, но зеркало утянуло её, плоть растворилась в бездне, оставив лишь эхо её крика. Локи задыхался, его сердце колотилось, как молот, грудь сжималась, словно в тисках. Связь хлынула болью Вайолет, её сходство с Роузлин — пепельные волосы, серые глаза, искра магии — пугало. Его магия бурлила, тени в комнате корчились, кубок треснул в руке, вино смешалось с кровью, что сочилась из его ладони. Запах оранжереи — гниль, железо, лепестки — душил, его лёгкие горели, колени подкосились и он рухнул, пальцы впились в пол, ногти скребли дерево, оставляя следы. Видение было предупреждением, страх за Роузлин сдавил горло, как когти стража. — Нет… не это, — прохрипел он, его голос был пропитан болью. Он знал, что это была смерть матери Роузлин, но её сходство с ней было поразительным. Он видел Роузлин в этой смерти, её судьбу, и это пугало его больше, чем он мог признать. Крик — реальный, пронзительный крик Роузлин — разрезал видение, и Локи вскочил, его магия вспыхнула, как пожар. Связь пылала, передавая её ужас, и он бросился из комнаты, полы его сюртука развевались, а шаги гремели по коридорам, где шептались портреты. Запах крови ударил в ноздри, когда он достиг гостевой комнаты, и он ворвался внутрь, выломав дверь, его грудь вздымалась, а глаза расширились. Роузлин сидела на полу, её платье было пропитано кровью, её серые глаза были пустыми, а руки дрожали, сжимая малахитовое кольцо. Рядом лежала Мира, её тело было неузнаваемо, кровь текла из глаз, рта, ушей, а кожа треснула, как маска. Разбитое зеркало валялось в углу, его осколки блестели, как клыки, а лужа крови отражала тень стража. — Роуз, — выдохнул Локи, его голос был хриплым, пропитанным страхом и болью. Он шагнул к жене, но она не смотрела на него, её взгляд был прикован к Мире и к крови, что всё ещё текла, как река. Локи опустился на колени рядом с Роузлин, его руки зависли над её плечами, боясь коснуться, словно она была вазой, готовой треснуть. Его собственная грудь сжималась, видение смерти её матери всё ещё жгло его разум, смешиваясь с её отчаянием. — Роузлин, — шепнул он, его голос был мягким, почти умоляющим. — Посмотри на меня. Скажи, что произошло. Роузлин вздрогнула, её глаза, полные слёз, наконец встретились с его, но в них была буря — страх, гнев, ненависть к себе. Она отшатнулась, её голос сорвался в крик, хриплый и надрывный. — Она умирает, Локи! Мира… Я привела её сюда, я обещала защитить её, а страж… он..он...растерзал её! Это моя вина! Я убила её! Локи напрягся, его магия заискрилась, и осколки зеркала задрожали, отражая его гнев и тревогу. Он схватил её за плечи, его пальцы были твёрдыми, но не жестокими, его изумные глаза полыхали. — Это не твоя вина, — отрезал он, его голос был низким, пропитанным силой. — Ты не могла знать, Роузлин. Мира была пешкой, я предупреждал тебя! Стражь убил её, не ты! Её лицо исказилось, слёзы хлынули, и она ударила его в грудь, её кулаки бились в его сюртук, оставляя кровавые следы. — Не лги! — закричала она, её голос был пропитан болью. — Ты скрыл письмо Даниэля, ты лгал мне, а теперь она мертва! Я доверяла ей, Локи, я хотела спасти её, спасти его, а теперь я убийца! Я видела, как она умирала, как кровь… она была везде! Локи выдержал её удары, его грудь вздымалась, а связь жгла, передавая её отчаяние. Он поймал её запястья, мягко, но твёрдо, и наклонился ближе, его лицо было в дюймах от её, его дыхание — хвоя и дым — смешалось с её. — Ты не убийца, — прорычал он, его голос был хриплым, пропитанным яростью и болью. — Страж сделал это, Роузлин, не твоя магия. Роузлин вырвалась, её грудь вздымалась, а кровь Миры блестела на её руках, как обвинение. Она шагнула назад, её серые глаза сверкнули, как буря, и её голос понизился до шёпота, полного яда. — Ты не понимаешь, Локи. Я должна была спасти её. Она знала, где Даниэль, она была моей надеждой. Но ты… ты держишь меня в цепях, лжёшь, манипулируешь! Ты такой же, как Совет, как Элдрик! Её слова ударили по больному, и Локи отшатнулся, его лицо побледнело. Связь вспыхнула, передавая его вину, его страх, и видение смерти её матери, что всё ещё жгло его. Он шагнул к ней, его рука потянулась к её лицу, но она резко дёрнулась, отстраняясь. — Я лгал, чтобы защитить тебя, Роуз. Я видел… — Он замолчал, его взгляд скользнул к её кровавым рукам, и он сжал зубы. — Я видел твою мать. Её смерть, её жертву. — Не смей говорить о моей матери. — прошептала она, боль вернулась, и она покачала головой, её слёзы смешались с кровью на щеках. — Ты не можешь спасти меня, Локи! Я должна найти Даниэля, я должна остановить стража, а ты… ты только мешаешь! Я не могу больше… я не могу дышать! Она оттолкнула его, её магия вспыхнула, и дверь распахнулась. Она бросилась в коридор, её шаги гремели, а кровь Миры оставляла следы на полу. Локи рванулся за ней, его голос передавал отчаяние. — Роузлин, стой! Но она исчезла в темноте, связь пылала, передавая её боль. Он остановился, его кулаки сжались, и он посмотрел на тело Миры, чьи глаза всё ещё блестели, как зеркало. Тени в комнате шевельнулись, шепча его имя.

***

Роузлин бежала по винтовой лестнице башни, кровь Миры, липкая и тёплая, стекала с её рук, оставляя следы, как метки проклятья, что впитывались в камень. Лестница была гробницей, её стены, покрытые плесенью, сочились чёрной слизью, их трещины шептались, как голоса мёртвых. Ступени, истёртые, скрипели, как кости, ломающиеся под тяжестью, их края крошились, усеивая путь пылью, что оседала на её платье, как пепел. Фонари, вделанные в стены, тлели багровым, их свет дрожал, отбрасывая тени, что корчились, как щупальца стража, цепляющиеся за её лодыжки. Каждый шаг отдавался эхом, словно поместье стонало, его стены пульсировали, как сердце, готовое разорваться. Её сердце билось в ритме вины: «Мира мертва, Даниэль потерян, я провалилась», её дыхание сбивалось, лёгкие горели, малахитовое кольцо жгло шею, как раскалённое железо. Кровь на руках засыхала, коркой стягивая кожу, её ногти впивались в ладони, оставляя новые раны. Шёпот стража: — Искра пожирает. — полз по стенам, его голос был хором, раздирающим разум. Башня была её последним убежищем, но она казалась ловушкой, где отец, лорд Алджернон, был тенью, неспособной спасти её от проклятья, что текло в её венах. Она остановилась у двери, узкой и покрытой рунами, что слабо светились, как угасающий маяк. Её магия дрогнула, и она коснулась камня, её пальцы дрожали, оставляя кровавые отпечатки. — Отец, — прошептала она, её голос был хриплым, пропитанным мольбой. Она толкнула дверь, её петли заскрипели, как крик, и комната раскрылась, как гроб. Пристанище отца было мавзолеем, пропитанным запахом пыли и старых свитков. Лорд Алджернон сидел на кровати, в углу, его фигура, хрупкая и почти бестелесная, едва поднималась с дыханием. Его лицо было бледным, как воск, глаза закрыты, а руки сжимали одеяло, словно цепляясь за жизнь. Шкафы, покрытые пылью, и стол, заваленный свитками, перьями и треснувшими чернильницами, тонули в хаосе, а портрет Вайолет висел над кроватью, её глаза следили за дочерью. Роузлин опустилась на колени рядом с кроватью, её руки коснулись его, но он был холоден, как мрамор. — Отец, — выдохнула она, слёзы жгли глаза. — Пожалуйста, очнись. Мира мертва, Даниэль… я не знаю, как спасти его. Что такое страж? Почему он охотится за нами? Я… я убила её, отец. Я не могу больше нести это бремя. Его веки дрогнули, и на миг его глаза приоткрылись, мутные, как озёра, но он не сфокусировался на ней. Его губы шевельнули, но слова были тенью, едва слышным хрипом: — Кровь… зовёт… — Его голова откинулась назад и тишина вернулась. Роузлин сжала его руку, её слёзы капали на его пальцы, смешиваясь с кровью Миры. Она вспомнила его смех, счастливые моменты, когда их семья была вместе, но теперь он был лишь тенью, неспособной ответить. Её магия бурлила, и портрет дрогнул, шёпот Вайолет стал громче: — Кровь зовёт. Она поднялась, ноги дрожали, и подошла к столу, её взгляд метался по свиткам, ища ответы. — Должен быть способ, — пробормотала она, её голос дрожал, пропитанный отчаянием. — Что ты скрывал? Её пальцы, дрожащие, липкие от крови Миры, рылись в бумагах, пергаменты падали, как мёртвые листья, их шорох был стоном в комнате-гробнице, где стены, покрытые трещинами, сочились чёрной слизью, словно слёзы мёртвых. Свечи, кровоточащие воском, тлели на столе, их багровое пламя мигало, отбрасывая тени на портрет Вайолет. Её глаза — бездонные, пустые — следили за дочерью. — Кровь зовёт. — Шёпот разрезал тишину, как лезвие. Половицы под ногами Роузлин стонали, их дерево гнило, трещины пульсировали, будто вены, сочащиеся тьмой, а запах чернил, железа и смерти душил, смешиваясь с сыростью. Пальцы наткнулись на ящик, укрытый паутиной, его дерево — чёрное, как обугленные кости — было холодным, будто мрамор гроба. Руна на замке, багровая, как кровосвет в оранжерее, пылала. Её жар пробирал кожу, как иглы, знаки шевелились, словно живые, шепча: — Искра пожирает. Роузлин сжала ящик, её магия вспыхнула, руны на платье полыхнули, как угасающие звёзды, замок треснул с хрустом, как ломающиеся кости, дерево раскололось, выпуская запах гниения и чернил. Внутри лежал дневник, его кожаная обложка, испещрённая рунами, вытравленными, как шрамы, сочилась холодом, края гнили, пропитанные тьмой, будто впитавшей кровь Грейвудов. Она открыла его, страницы зашуршали, чернила проступали, как кровь, их линии дрожали, словно вены, бьющиеся под бумагой. Записи отца были агонией, его почерк — лихорадка, дрожащий, как рука, цепляющаяся за жизнь: «Магия Грейвудов — дар и проклятие. Орбис — разум стража, его воля, его голод. Ритуал связал его, Вайолет заплатила кровью, её жертва запечатала трещину. Даниэль… его кровь открыла её вновь, как рану. Если Роузлин узнает, страж пожрёт её, как пожрал её мать. Я не спас Вайолет, не спасу дочь… кровь меняет всё». Роузлин задержала дыхание, её пальцы сжали дневник, ногти впились в кожу обложки, оставляя борозды, кровь сочилась из ладоней, смешиваясь с пылью. Магия взорвалась, свечи погасли, их дым вился, как призраки. Комната сжалась и стены застонали, будто кости, ломающиеся под тяжестью проклятья. — Цепь связывает. — Шёпот стража отдавался болью в сердце. Портрет Вайолет дрогнул, её губы шевельнулись, глаза кровоточили. Роузлин листала страницы, её взгляд метался, находя информацию о ритуале, о жертве матери, о крови Даниэля, что разбудила стража. Страж был не кошмаром — он был их магией, их семьёй, тенью, что текла в их венах. Кровь Миры, её хрипы, тень Элдрика в кошмаре, крик Даниэля — всё вспыхнуло, как молния, раздирающая разум. Она рухнула на пол, дневник прижат к груди, её кровь капала на страницы, смешиваясь с чернилами, слёзы жгли щеки, как яд. Комната дрожала, тени корчились, шёпот Вайолет и стража сливался в хор: — Кровь зовёт, искра пожирает.