Все знают, что Демиан Десмонд — плохой лжец.

Он солгал. Демиан Десмонд знал, что солгал, как только дверь за спиной Бэкки захлопнулась, а фраза «Я признаюсь ей завтра» всё ещё висела в воздухе. Никакого признания завтра не будет. Рассказать о своих чувствах Форджер – звучит слишком громко, страшно, почти невозможно. Он долго сидел неподвижно, уставившись взглядом в дверь и чувствуя, как внутри постепенно поднимается колючая, едва сдерживаемая паника. В комнате было тихо – парни не возвращались. Он прислушался к тику часов, и на двадцатом отсчёте в голове оформилась странная, почти пугающая ясность: конечно, можно не признаваться Ане, но либо он делает хотя бы крохотный шаг к ней прямо сейчас, либо теряет огромные шансы стать для неё кем-то большим. Слишком хорошо Демиан знал цену первых шагов: тот, кто делает их первым, уже имеет половину победы. Недолго думая, парень резко поднялся, вышел из комнаты и, спустившись к автомату с закусками внизу пансиона, завис перед витриной минут на десять. Он, как полный идиот, стоял и несколько минут пялился на витрину, пытаясь выбрать между шоколадным и карамельным арахисом. Это казалось чертовски важным решением – настолько важным, что Демиан в итоге психанул и взял оба. Поднявшись обратно и снова усевшись на кровать, он принялся нервно сминать обе пачки в руках, будто они могли помочь упорядочить мысли в его голове. Но вместо порядка его разум моментально заполнился вопросами. Жирными, липкими: «Что ей сказать завтра? А что надеть? Может, все-таки признаться сразу в чувствах? А если я опять начну ей хамить? Или влезет этот чертов Кроули…» Рациональность, которая всегда была его бронёй, стала удавкой: Демиан начал детально представлять завтрашний день по секундам, и от этого становилось только хуже. С каждой новой мыслью паника снова подступала к горлу, стягивая петлю. Он не умел с ней справляться. Он всегда давил чувства. Всегда. Они лезли наружу — рвали его, разрывали изнутри. Отчаянным рывком он вскочил, подошёл к столу и вытащил из ящика коробку карандашей. Он начал ломать их один за другим, представляя вместо деревянной палочки голову Арнольда. Это был его личный способ успокоиться, но в последнее время он работал все хуже и хуже. «Юэн был прав, рациональность меня в могилу сведёт» — мелькнула мысль. Если он продолжит уповать на нее, то он будет строить идеальный момент месяцами. Вылизывать каждую деталь. Только на это уже нет времени: пятница — через три дня. Три, мать его, дня. Через минуту на столе лежало десять обломков, а внутри всё ещё бушевал шторм. Блэкбелл знала, что говорит: если свидание у Ани и Арнольда пройдёт хорошо, он правда рискует её потерять. Ведь, кто такой Арнольд? Уже несколько лет он её хороший друг: у них много общих тем для разговоров, он не задирает, не грубит ей, не доводит до слёз, не… В общем, ещё очень много «не», которые делал Демиан, и который точно не подходил под категорию образцового парня. Образцовые парни не думают, как помешать свиданию девушке, которая даже не твоя.

Не

Твоя.

Эта мысль резанула настолько остро, что Демиан едва сдержался, чтобы не швырнуть коробку с карандашами через всю комнату. Горячая, удушающая ревность закипала в груди. Он всегда был эгоцентричным и ужасно эгоистичным, особенно когда дело касалось Форджер. Поэтому каждый чужой взгляд в её сторону отзывался в нём моментально — напряжением в плечах, ледяным прищуром, выражением, которое окружающие принимали за раздражение. Иногда одного взгляда было достаточно, чтобы отпугнуть ее потенциальных поклонников, но бывали и исключения. Как тогда, когда один из старшеклассников, позволил себе вслух озвучить то, что, по мнению Демиана, не должно было даже родиться в чьей-либо голове. Особенно вслух. Особенно о ней. Друзья старшеклассника захихикали с его сальных комментариев, а он продолжал добавлять — грубые, мерзкие слова, оставляющее после себя ощущение грязных пальцев на коже. И тогда Демиан не стал думать. Он просто подошёл и ударил. Один раз. Потом второй. Потом уже не считал. В ту драку он вложил всё, что он не мог выразить: злость, ревность, чувство вины за то, что сам порой ранил её словами, возможно, не меньше, чем это животное. Конечно, после того случая, тот мальчишка молчал, и конечно, больше не подходил к Форджер ни на один метр. — Надо хотя бы завтра позвать её на прогулку. Делать хоть что-нибудь, — пробормотал он и вцепился пальцами в волосы, будто физическая боль могла заглушить внутреннюю. Буря придёт. И начнётся она завтра сразу после школы.