l'âme des surdoués

Полумрак частной VIP-комнаты в одном из элитных клубов Йокогамы. Далеко за полночь. Из-за приглушённого света каждая вспышка зажигалки выглядит как маленький взрыв. Запах алкоголя, сигарет и дорогого одеколона — коктейль, в котором растворялись их юные тела и всё, что они должны были чувствовать. Но не чувствовали. Почти. Дазай, развалившись на диване, лениво щёлкает зажигалкой, наблюдая, как пламя отражается в полупустом бокале. Чуя сидит рядом, с растрёпанными волосами, сбившейся набок рубашкой и слегка горящими глазами — не только от виски. — Знаешь, — вдруг говорит он, откидываясь назад. — Иногда я думаю… было бы круто стать отцом. Дазай приподнимает бровь, косо глядя на него. — Ты пьян. — Естественно. Но я серьёзно. Не прямо сейчас, — Чуя фыркает, — но когда-нибудь. Я бы… хотел. — Ты хочешь взять на себя ответственность за другого человека? — голос Дазая звучит как шутка, но в глазах проскальзывает интерес, почти страх. — Ты, Чуя, который режет глотки людям за криво сказанное слово? — Ну и что? — Чуя упрямо сжимает губы. — Может, я не самый подходящий кандидат, но… мне кажется, я бы справился. Знаешь, как с вином — с годами только лучше. Он делает глоток, не сводя взгляда с Дазая. — А ты бы хотел? На секунду тишина. Дазай хмурится, будто этот вопрос — заноза, которую он не может достать. Потом пожимает плечами. — Я собираюсь покончить жизнь самоубийством, Чуя. Что уж говорить о том, как вырастить кого-то. — А вдруг… если бы это был кто-то наш? — почти шёпотом. Дазай молчит. Очень долго. Потом медленно поворачивается к нему и вместо ответа просто целует, как будто слова уже не помогут. Чуя чуть отстранился, не грубо — бережно, с ноткой настойчивости. Его ладони остались на плечах Дазая, как будто он всё ещё сомневался, отпускать ли. Но взгляд был предельно трезвым, несмотря на алкоголь. — Эй… я серьёзно, Дазай. Это не просто пьяная болтовня. Я правда об этом думал. Не один раз. Он тяжело выдохнул, опуская руки. — Может, звучит по-идиотски, но я не хочу, чтобы всё, чем мы живём, заканчивалось в подвале со стволом у виска. Хочу знать, что из этого есть выход. Что однажды можно будет не только выживать, а… быть нормальными. Дазай моргнул, удивлённо — как будто услышал что-то на другом языке. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов просто выдохнул. Потом, неуклюже, немного не в попад, наклонился и поцеловал Чую. Горячо. Сильно. Почти отчаянно. — Я люблю тебя, — проговорил он, прерывая поцелуй, и его голос был хриплым, как будто этот признание разрывалось изнутри. — Ты же знаешь. Только ты. Всегда ты. Чуя замер. Лицо его оставалось непроницаемым. Он лишь смотрел на него — долго, будто пытался прочитать не просто слова, а всё, что стояло за ними. Всё, что было не произнесено. — Я знаю, — наконец ответил он. Тихо. Почти шёпотом. — Но любить — это не значит быть готовым. Особенно тебе. Он провёл пальцами по щеке Дазая, легко, как будто прощаясь с моментом, который не мог продолжаться. — Ты меня любишь. А я… иногда мечтаю о том чего, наверное, никогда не будет. Дазай опёрся на плечо Чуи, прищурился, будто пытался сосредоточиться, и, чуть улыбаясь, сказал: — Я не хотел тебе говорить… не сейчас, не так, но… есть одна клиника. Знакомые. Они занимаются суррогатным материнством. И не только этим. Чуя резко поднял брови. — Что? Ты настолько пьян? — Конечно. Но не настолько, чтобы забыть, с кем говорю. Там… — он сделал жест рукой, пытаясь подобрать слова, — там не всё чисто. Связи с фармкомпаниями, неофициальные препараты, процедуры без согласий. Я когда-то помог им кое-что замять. Теперь у меня на них есть документы, которые могут их утопить. Чуя вытаращился на него, потом громко рассмеялся, откинув голову. — Боже. Ты сейчас серьёзно? Нам по шестнадцать, а ты уже шантажируешь клиники ради детей? Дазай качнулся вперёд, облокотился на стойку и посмотрел на него снизу вверх, с какой-то странной сосредоточенностью. — Если это будет с тобой… я согласен на всё. Он не шутил. В глазах его отражался свет неоновых ламп, но за этим — за пьяной полусонной маской — было что-то пугающе реальное. Страшно настоящее. Как будто на секунду он разрешил себе не быть Дазаем, тем, кто играет в смерть и жизнь, а просто… собой. Чуя замолчал. На миг весь шум вокруг будто приглушился. Только их двоих несло куда-то далеко — за пределы этого вечера, этого города, этой жизни. — Ты ведь всё это забудешь утром, — тихо сказал он, глядя в его глаза. — А если нет? Чуя не ответил. Он просто взял его за руку — осторожно, почти несмело — и сжал. Они выпили ещё — дешёвое вино с яркой этикеткой и пьянящим послевкусием, которое слабо гармонировало с их возрастом и статусом, но идеально подходило под настроение. Смеялись над какой-то глупостью: как один из охранников упал в бассейн на недавней миссии, как Мори случайно разбил чашку на собрании — каждый момент казался преувеличенно весёлым, будто это был их последний вечер перед чем-то большим, ещё не озвученным. — Чёрт, у меня мышцы на животе болят от смеха, — выдохнул Чуя, вытирая глаза. — Ты ужасен. Ты просто худшее, что случалось с моей печенью. — Это ты просто слабый, — ухмыльнулся Дазай. — Настоящий мафиози выдерживает и яд, и поэзию. — И клиники по суррогатному материнству? — Чуя прищурился, но уже без злости. Он был расслаблен, почти счастлив, и на секунду, похоже, действительно поверил, что можно мечтать. Даже ему. — И клиники, — подтвердил Дазай, глядя прямо на него. Чуя помотал головой, встал, качнувшись, и пошёл к уборной, пробормотав что-то про «не смей звонить им, пока меня нет». И, конечно, как только он скрылся за дверью, Дазай достал телефон. Пальцы дрожали не от выпитого — от осознания, что он, возможно, делает глупость. Огромную. Жестокую. Невозможную. Но в этой глупости было странное тепло, которое он ощущал каждый раз, когда Чуя говорил о будущем. Он набрал номер. На том конце отозвались быстро — вежливый, выхоленный голос администратора. — Клиника «Сейкай», здравствуйте. Чем можем помочь? — Мне нужна консультация по программе суррогатного материнства, — чётко произнёс Дазай. — Утро. Завтра. И если кто-то попробует отказать — у вас на почте будет папка с файлами под названием «Смерть вашей лицензии». Пауза. — Мы вас записали на восемь утра, господин…? — Просто Дазай. Он сбросил звонок. Убрал телефон обратно в карман, глядя, как из-за угла возвращается Чуя — слегка встрепанный, с намёком на довольную ухмылку и румянец на щеках. — Надеюсь, ты не творил глупостей? — спросил он, усаживаясь обратно рядом. — Нет, конечно, — Дазай потянулся к бутылке. — Я просто решил, что буду самым безрассудным отцом в истории. Чуя фыркнул. — С этим ты справишься.

***

Следующим утром Дазай проснулся от назойливого звона будильника в семь утра — звук, который в их мире означал только одно: бедствие. Он с трудом разлепил глаза, уткнувшись лицом в подушку, и потянулся, чтобы отключить источник мучений. — …Зачем?.. — пробормотал он сам себе, морщась. Секунда. Другая. И словно кто-то вылил ему в мозг ведро ледяной воды. А, точно. Клиника. Он резко сел в кровати, волосы в разные стороны, один глаз всё ещё не желал открываться. Повернулся к Чуе — тот спал, уткнувшись в подушку, как будто хотел спрятаться от мира и от похмелья. — Чуя, — тихо начал он, но потом понял, что с этим рыжим невозможно по-тихому. — Чуя. Вставай. Нам нужно ехать. — Ммгхрчего? — раздалось из-под одеяла. — Клиника. Ты же хотел стать отцом. Я записал нас. Пауза. Сначала она была мёртвой. Затем под одеялом зашевелилось, и оттуда выглянул один глаз. Полный ужаса и ярости. — Ты что сделал?! — Записал нас, — совершенно невинно повторил Дазай. — На сегодня. На утро. — Ты поехавший! Ты неадекватный! Ты идиот, но гений! Мы были пьяны! Это была метафора! Это был момент! А ты… будильник поставил?! — Признáюсь, это был мой первый раз, когда я поставил будильник не на смерть, а на жизнь, — сказал Дазай с философским выражением лица. — Я тебя придушу. Прямо в этой постели. — Так романтично. Чуя застонал, закатив глаза, но всё-таки сполз с кровати, продолжая ворчать на всех известных ему языках. Через сорок минут, одетые, немного взъерошенные, в тишине, где лишь урчал двигатель автомобиля, они уже направлялись к «Сейкай». Чуя всё ещё сердито смотрел вперёд, а Дазай — с привычной лукавой полуулыбкой — смотрел на него. — Если врачи предложат на выбор цвета обоев в детской, я скажу “чёрный”, — наконец буркнул Чуя. — Я знал, что ты настроен серьёзно, — ответил Дазай и включил радио. В холле клиники пахло дорогим дезинфектантом и чужими ожиданиями. Всё было слишком белым — стены, мебель, форма сотрудников, даже улыбки на ресепшене. Такое место сразу давало понять: здесь совершаются очень личные сделки под видом высокотехнологичной заботы. Им выдали планшет с анкетами возможных суррогатных матерей — с фотографиями, медицинскими данными и сопроводительными описаниями. — Как на кастинге, — пробормотал Чуя, листая экран. — Ты смотри на пункт “не курит”, а не на “весёлая в общении”, — хмыкнул Дазай, заглядывая через плечо. Через полчаса обсуждений, спорных “нет” и одного “господи, точно нет”, они остановились на девушке с мягкой улыбкой, аккуратной причёской и графой «отказалась от алкоголя за год до участия в программе». — Она милая, — кивнул Чуя. — И, похоже, не из тех, кто потом заявится с “он мой ребёнок!”. — Да и с такой внешностью у нас получится чудо. Или катастрофа. Но симпатичная катастрофа. После подписания пары документов, им вручили внушительный список анализов, необходимых перед началом процедуры. — Что ж, пошли по кругам медицинского ада, — мрачно заметил Чуя, вставая. — Я слышал, тут кормят печеньками после сдачи крови, — с надеждой добавил Дазай. К концу второго часа они прошли ЭКГ, УЗИ, консультацию с психологом и, наконец, оказались в процедурном кабинете. — Так, сейчас клиника крови, — сообщила медсестра бодрым голосом, подготавливая иглу. Чуя расслабленно уселся на кушетку, а вот Дазай побледнел, чуть откинулся назад и натянуто улыбнулся. — Всё хорошо? — спросила сестра. — Абсолютно, — процедил Дазай. — Просто… страдаю эстетическим несогласием с концепцией металлических предметов в теле. — Ты… боишься иголок? — медленно спросил Чуя, сдвинув брови. — Я не боюсь. Просто… предпочёл бы быть где угодно, кроме как здесь, сейчас, и, желательно, в бронежилете. Медсестра усмехнулась, а Чуя захохотал. — Да ты хуже ребёнка. Я-то думал, ты боишься только привязанности. — Очень смешно, Накахара. Давай лучше ты держи мою руку и молчи. Или спой.  — О, я обязательно спою. На твоих похоронах. Когда всё было позади и Дазай с обречённым видом разглядывал пластырь на руке, Чуя довольно ухмылялся, хрустя в коридоре печеньем. — Не забудь, герой: это только анализы. — И всё равно — ради тебя я готов даже на это. — Ага, страдалец, иди кофе купи. 

***

Дазай стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, наблюдая за тем, как в мягком утреннем полумраке Фамия мирно спит, спрятавшись с головой под одеяло. Где-то глубоко внутри у него шевельнулась та самая память — почти осязаемая, будто её можно было потрогать пальцами. Он вспомнил день, когда им вручили маленький, орущий, краснолицый комочек жизни, и как Чуя растерянно держал его на вытянутых руках, как будто тот мог взорваться в любой момент. Тогда они оба не были готовы — не в классическом смысле. Ни к ночам без сна, ни к расписанию кормлений, ни к этой абсолютной зависимости крошечного существа от них двоих. И всё же, именно в тот момент их жизнь окончательно и бесповоротно изменилась. Теперь всё было по-другому. Страх стал привычкой, любовь — повседневной, а счастье — тёплой, упрямой константой. Но в этой тёплой константе наступило утро школьного дня, и Дазай тяжело вздохнул. — Фамия, — мягко позвал он, подходя ближе. — Подъём, герой. Ты же не хочешь, чтобы наш семейный авторитет пал из-за опоздания в школу? Одеяло зашевелилось, но только чтобы спрятаться ещё глубже. — Ещё пять минут… Дазай сел на край кровати и чуть отдёрнул край укрытия, обнажая копну растрёпанных каштановых волос. Он улыбнулся и провёл рукой по спине сына. — Если встанешь сейчас — по дороге можно будет купить какао. Но только если ты не будешь выглядеть как бунт против санитарных норм. — Какао? — голос из-под одеяла стал подозрительно бодрым. — С маршмеллоу. — Ладно, я встаю! — Фамия распахнул одеяло и сел, слипшиеся волосы торчали во все стороны, а глаза были ещё полузакрыты. Дазай взъерошил ему голову. Вот он — настоящий сын мафиози и детектива: продался за сахар.  В комнату, застёгивая манжеты, вошёл Чуя. Он быстро поцеловал сына в макушку: — Сегодня я отвезу Фамию в школу, у меня нет никаких дел на утро, к тому же, они снова просят какие-то деньги, за шторы, вроде. — Что ж, — Дазай помог мальчику надеть школьную рубашку, — тогда, может, и меня подбросишь?  — Если хочешь, могу выбросить тебя в паре кварталов от агентства, — Чуя в согласии пожал плечами, — но учти, у тебя пять минут на сборы. — Слушаюсь! — отсалютировав, ответил Дазай, вскакивая в полный рост. Чуя, как и пообещал, подвёз Дазая до ближайшей улицы — ровно за два квартала от офиса. Он остановился у обочины, не выключая двигатель. — Не забудь забрать Фамию в четыре, — напомнил Чуя, скользнув по нему взглядом. — Конечно, мой господин, — театрально поклонился Дазай, открывая дверь. — А если опоздаю, можешь подать в суд. Хотя… ты ведь и так спишь с детективом. — Если опоздаешь — спать ты будешь на диване, — сладко улыбнулся Чуя, и машина плавно укатила прочь. Когда Дазай, будто ни в чём не бывало, будто это не он опоздал на полчаса, вошёл в офис Агентства, где уже царила привычная утренняя суета. Ацуши разбирал новые дела, Ранпо жевал что-то сладкое, а Куникида скрипел зубами при виде пустого рабочего места, которое обычно занимал виновник его нервных тиков. — Доброе утро, уважаемые мученики труда, — объявил Дазай, проходя мимо. И тут Кенджи, расправив плечи и сияя, как всегда, с наивной искренностью, поднял взгляд от чашки какао. — О, Дазай-сан! А кто это вас подвёз? Я видел из-за угла, когда шёл из булочной! Такая чёрная машина, блестящая. Очень красивая! В комнате воцарилась тишина. Куникида застыл, Ацуши поперхнулся воздухом, а Ранпо даже прекратил жевать. Дазай на секунду задумался, будто выбирая между ложью, полуправдой и чистым абсурдом. — Это был… агент под прикрытием, — наконец изрёк он с самым серьёзным видом.  — Ты хочешь сказать, что ты спишь с дипломатом? Или министром? — Куникида округлил глаза, и это особенно забавно смотрелось сквозь прямоугольные линзы его очков. — Никто не запрещает! — защитился Осаму. — К тому же, она просто очаровательна! Купила мне какао по дороге, — он поднял палец вверх, акцентируя внимание на следующих словах, — с маршмеллоу!   Доппо глубоко вздохнул, садясь на своё место: — Главное, чтобы твои ночные похождения не мешали работе, а так — спи с кем хочешь. — Ты такой душка! — усмехнулся Дазай.  Он лгал о своей семье легко, и за эту ложь его совершенно не мучила совесть — ложь во благо, как говорится. Он лгал всем подряд, за исключением узкого круга людей, посвящённых в эту тайну.

***

Кабинет Мори Огая был как всегда стерильным до отвращения: каждая бумага под углом в 90 градусов, на столе ни пылинки. Дверь распахнулась. Вошли Чуя и Дазай. Первый — с лицом человека, который вот-вот начнёт драку. Второй — с улыбкой идиота, который знает, что драка уже проиграна, но ему весело. — Нам… нужно поговорить, — начал Чуя, сразу заняв боевую позицию у края стола. — Это редко заканчивается чем-то хорошим, — тихо прокомментировал Мори, не поднимая глаз. — Мы… — Дазай кивнул, словно репетировал заранее, — теперь втроём. Мори всё-таки оторвался от бумаг. — Втроём? У вас любовный треугольник с какой-то девчушкой? — Что? Нет! — Чуя чуть не зашипел. — У нас теперь есть ребёнок. Пауза. Очень долгая пауза. Мори моргнул, потом ещё раз. — Вы… завели кота? — Нет, ребёнка! — взорвался Чуя. — Человеческого, — уточнил Дазай, будто это хоть как-то поможет. — Мальчика. Фамия. Красивый, очень громкий, и мы оба его любим. Мори резко встал, стул заскрипел. — Вы вдвоём, несовершеннолетние, в прямом смысле безответственные дети с динамитом вместо мозгов… решили, что теперь вы — отцы?! — Ну, когда Вы так формулируете… — начал было Дазай, но был остановлен молниеносным взглядом. — Как? — Мори уже почти рычал. — Как вы вообще это провернули? Где вы взяли ребёнка?! Чуя сложил руки на груди. — Легально. Почти. Мы всё оформили. Через клинику. Мори чуть не уронил очки для чтения. — Через клинику… Вы что, шантажировали медицинское учреждение, чтобы получить ребёнка?! — Мы называем это… взаимовыгодным сотрудничеством, — Дазай развёл руками. — У нас были ресурсы, у них — гормональные препараты и юридическая дыра. — Знаешь, что ещё у них было? Репутация! Ключевое слово: было, — процедил Мори, начиная снова ходить кругами. — Это… это абсурд. Вы оба участвуете в боевых операциях, у вас нет стабильного расписания, вы живёте, как два психа на пороховой бочке, и теперь вы… родители? — Зато никто не украдёт его игрушки, — невинно добавил Дазай. — Если вы не убьёте его первыми, — проговорил Мори. Огай замер, вцепившись в край стола. Сделал глубокий вдох. — Ладно. Только одно условие. Если кто-нибудь — кто угодно — спросит меня, был ли я в курсе… — Мы скажем, что Вы ничего не знали, — кивнул Чуя. — И были в ярости, — добавил Дазай. — …и швырнул в нас стул, — подытожили они хором. — Убирайтесь. — Мори взял стакан с водой, осушил его до дна и тихо прошептал: — Мне уже жаль это дитя. И пока они уходили, Дазай шепнул Чуе на ухо: — Ну, в целом… прошло лучше, чем я ожидал.

***

Они провели за расследованием весь день. Бесконечные документы, отчёты о закрытых учреждениях, обрывки статей и мутные базы данных. Дазай — сосредоточенный до невозможности, с тем самым опасным блеском в глазах. Ацуши — напряжённый, но решительный, всё лучше понимающий, в какую паутину они влезают. Ближе к вечеру, среди устаревших архивов, они наконец наткнулись на странный документ. Отчёт о закрытии клиники — якобы из-за банкротства и нарушений лицензирования. Бумаги были старые, но кое-что в них не давало покоя. Ацуши вслух прочитал название: — Клиника “Сейкай”… — он нахмурился. — Это что-то Вам говорит? Дазай замер, будто услышал выстрел. Несколько секунд он просто молчал, не моргая. Затем протянул руку и выхватил документ. — “Сейкай”, — повторил он медленно, как будто вкус слова был горьким. — Да. Говорит. Очень многое. — Что там было? — осторожно спросил Ацуши. — Когда-то, до официального закрытия, там проводили исследования по одарённости… Только не медицинские. Эксперименты. — Голос Дазая стал жёстким, продолжая читать с документа. — Над эмбрионами, зачатыми по программе суррогатного материнства. Они пытались синтетически усилить способности ещё до рождения. — Это же… — Ацуши проглотил ком в горле, — незаконно. И бесчеловечно. — Но очень эффективно, — мрачно добавил Дазай. — Особенно, если цель — создать идеального одарённого. Он на мгновение замолчал, уставившись в строчки текста, как будто между буквами можно было найти ответ на вопрос, которого он боялся. — Если «Сейкай» снова всплыл, — тихо продолжил он, — значит, кто-то продолжил их работу. Или использует её результаты. И тогда в комнате повисла тишина. Холодная, как ветер перед бурей. — Я…эм…мне нужно покурить, — как-то отрешённо сказал Дазай, вылетая из агентства.  Ацуши не успел сказать: «Вы же не курите».  Осаму оказался на улице, в небольшом и тихом переулке, куда редко заглядывают посторонние. Он быстро набрал контакт «ЧД», и спустя нескольких долгих гудков, показавшиеся мужчине вечностью, Чуя взял трубку. — Почему ты звонишь? Мы же договорились… — Все похищенные дети связаны с «Сейкай». Чуя почувствовал, как внутри будто лопнула натянутая струна. — Я…я сейчас же заберу его со школы… — еле выговорил исполнитель, ощущая, как трясутся руки. — Хорошо. Поговорим вечером.

***

Чуя вылетел из кабинета, захлопнув за собой дверь так, что у секретаря едва не выпала папка с отчётами. Он совершенно забыл о совещании глав — важном, стратегическом, с которым носились уже вторую неделю. Всё это в один миг потеряло смысл. Плевать. Пусть хоть сам бывший глава воскреснет — он всё равно едет за Фамией. Он сел за руль сам в рабочее время — впервые за долгое время. Водитель пытался что-то сказать, но Чуя только махнул рукой: — Свободен на сегодня. Чёрный спорткар влетел в поток с почти мафиозным остервенением. Нарушения? Знаки? Камеры? Он думал лишь об одном: добраться как можно быстрее. Его сердце билось в висках, словно повторяя одну и ту же команду: «забери его, забери его, забери». Охрана у школы узнала его с первого взгляда и даже не посмела задать ни одного вопроса — только молча открыли ворота. Чуя прошёл здание насквозь, шагая быстро, но целенаправленно, не давая себе распасться на части. И вот он — знакомый класс, светлый, уютный. За дверью слышались детские голоса. Он толкнул дверь. — Фамия! Взгляд учительницы, удивление учеников — всё расплывалось на фоне одного: на задней парте, склонившись над тетрадью, сидел его сын. Целый. Невредимый. Увлечённый задачей, в которой, возможно, уже перепутал минус и плюс. Фамия поднял голову, когда услышал голос отца, и тут же просиял: — Пап! А что ты тут делаешь? Чуя выдохнул — впервые за последние двадцать минут. — Экстренная эвакуация, — улыбнулся он и подошёл ближе. — Собирай рюкзак, поедем домой. — А уроки? — На сегодня уроки закончены. Учительница попыталась что-то сказать, но Чуя только кивнул: — Мы потом оформим отгул. Он взял сына за руку — крепко, надёжно. Так, как это делал всегда Дазай. И только теперь позволил себе дрожь в пальцах. Они вдвоём вернулись домой. В квартире было непривычно тихо, как будто даже стены затаили дыхание, чувствуя тревогу, с которой Чуя открывал дверь. Фамия, весело болтая о том, что задание по математике было скучным, а вот на обеде кто-то пролил сок на стол, бежал вперёд по коридору — к своей комнате, к игрушкам, к безопасности. Он ещё не знал. И не должен был знать. Чуя стоял в прихожей чуть дольше. Сняв обувь, он провёл рукой по волосам, пытаясь вернуть себе контроль. Он забрал сына. Он дома. Он в безопасности.  Чуя подошёл к окну, отдёрнул штору и посмотрел вниз, на улицу. Машины, прохожие, чья-то собака. Обычный день. И всё же внутри у него было ощущение, что обычность заканчивается. Что теперь всё будет иначе. Позади послышались шаги. Фамия выглянул из своей комнаты: — Пап, мы можем сегодня что-нибудь посмотреть вместе? Ну… пока папа Дазай не пришёл? Чуя обернулся. Его сердце сжалось — от страха, от любви, от невозможности всё это удержать одновременно. — Конечно, — тихо ответил он. — Выбирай что-нибудь. И… я сейчас к тебе подойду. Он остался в полумраке кухни ещё на мгновение, прежде чем отправиться к сыну. Через несколько часов дверь щёлкнула, и в прихожей послышались шаги. Чуя мельком посмотрел на часы — почти девять. Он устало поднялся с дивана, как раз в тот момент, когда Дазай сбрасывал пальто и тихо потянулся, будто пытался вытянуть из себя весь накопившийся за день вес. В гостиной свет мерцал от ярких экранов — Фамия, свернувшись в плед, был полностью поглощён мультиками, и на них оба знали: это было к лучшему. — На кухню, — бросил Чуя, не дожидаясь, пока тот скажет хоть слово. Дазай кивнул, пошёл следом. И только оказавшись за дверью, между запахом ужина и теплом дома, он наконец заговорил. — Мы были в архиве до самого вечера. Кое-что нашли. Вернее… — он провёл рукой по волосам. — Наткнулись на упоминание закрытой клиники. «Сейкай». Чуя замер, как будто и не дышал. — Она фигурирует в делах о похищениях. Дети… — Дазай посмотрел ему в глаза. — Похищались в возрасте 7-8 лет, как раз тогда, когда проявляются способности. У всех обнаружены следы вмешательства на уровне ДНК. Эксперименты. Подбор наследственных параметров, отбор способностей, подавление слабых генов. — То есть… — голос Чуи был хриплым. — Они выводили одарённых? — Похоже на это. И судя по времени… — он опустил взгляд. — Это происходило задолго до банкротства. Много лет назад. Чуя чуть не выронил чашку, в которую машинально наливал себе из чайника воду. Он поставил её обратно, громче, чем собирался. — И ты хочешь сказать… — он осёкся, но взгляд у него был совершенно ясный. — Что они были причастны к… — Я не знаю. — Дазай говорил тихо, быстро. — Но совпадение слишком точное. Фамия… он появился у нас через эту же клинику. Молчание стало почти звенящим. Чуя отвернулся, будто нужно было опереться на что-то, кроме стола. — Мы же проверяли их. Мы использовали компромат. Мы… — Они могли зачистить данные. И… — Дазай запнулся. — И могли экспериментировать на… — Как подопытный кролик, — мрачно договорил Чуя. Дазай кивнул. И, впервые за день, в его голосе дрогнуло: — Нам нужно понять, кто за этим стоит. До того, как они поймут, что мы знаем. Из гостиной донёсся смех Фамии. Чистый, беззаботный. И в этой тишине он прозвучал, как удар. — Мы не позволим им приблизиться к нему, — твёрдо сказал Чуя.