Эхо потерянных душ

Мы выходим из здания, и поток прохладного воздуха будто позволяет, наконец вздохнуть полной грудью. На платформе уже ждёт аэромобиль — идеальная капсула без швов, тело которой отливает серебром. Всё здесь продумано для оптимального комфорта: дверь скользит в сторону бесшумно, кресла подсвечиваются изнутри мягким голубым светом. Я сажусь рядом со своим спутником, пальцы на подлокотнике почти дрожат. Машина едва слышно гудит, взмывает вверх, и мы отрываемся от платформы, как будто земное притяжение — это только иллюзия. Через прозрачные стены кабины город кажется нереальным. Башни, будто наросты кристаллов, уходят в холодное небо. Мосты, по которым текут алые и синие линии транспорта. В этом ритме есть нечто живое, независимое от человека. По улицам движутся роботы — блёклые тени, почти неразличимые среди людского потока. Интерфейсы вспыхивают на стенах зданий, картинки неустанно сменяют друг друга. Я смотрю на город, надеясь уцепиться за деталь, за что-то знакомое, но всё здесь ощущается как паршивые декорации. И что я здесь делаю?... Мужчина рядом бросает взгляд в окно и вдруг произносит, как будто вслух размышляя: — Город всегда поражает, не так ли? Его ритм, его форма, его дух... Кажется, здесь воплощены мечты целого поколения. Его слова эхом отзываются в моем сознании, и, несмотря на такую пустоту внутри, я чувствую слабый проблеск надежды, может быть, именно здесь, в этом пульсирующем сердце будущего, я найду ту искру, способную вернуть утраченные фрагменты моего «я». Научный центр встречает нас зеркальной оболочкой — здание, у которого нет чётких граней, всё словно уходит в дымку. На входе сканер излучают короткую вспышку света, и возникает голограмма с моим именем. Вокруг люди в форменных куртках — чёткие движения, голоса почти не слышны. Никто не задаёт вопросов, никто не улыбается слишком открыто. Внутри пахнет свежим пластиком и озоном. В холле, словно грибы после дождя, выросли стеклянные колонны, над которыми кружат проекции данных. Мужчина ведёт меня к лифту, двери раздвигаются беззвучно. Я замечаю, что люди расступаются передо мной, кто-то приветствует взглядом, то ли из уважения, то ли из осторожности. В лифте тихо. Панели подсвечиваются, на экране мелькают имена сотрудников, результаты анализов, новости проекта. Мне становится не по себе, как будто здесь знают обо мне все, кроме меня самой. Мужчина смотрит прямо, потом внезапно говорит, не оборачиваясь: — Вы сегодня не похожи на себя, Ариэль. Он, казалось, пытается уловить, что именно изменилось в моём поведении, но я лишь смотрю ему в глаза и тихо спрашиваю: — А как вас зовут? — Меня зовут?.. — он замялся на мгновение, затем, чуть скомкав слова, произносит, — Моё имя Рен. На его лице впервые появляется настоящая эмоция — лёгкое смятение, трещина в уверенности, которая до этого момента казалась монолитной. — Я.. я ваш ассистент, — шепчет он, чуть теряя в своей прежней сдержанности, — Отвечаю за обеспечение всех рабочих процессов… и вашу поддержку как руководителя. Я поднимаю бровь. — То есть, теоретически, если я вдруг решу рассказать вам всё, вы должны будете мне помочь? Он слабо усмехается, но быстро прячет это за вежливой деловитостью. — В этом и заключается моя должность, да. Поддерживать вас в любом решении. Даже самых неожиданных. Двери лифта открываются. Коридор встречает нас мягким светом и приглушённой активностью. Люди с планшетами, голосовые команды, голограммы, проносящиеся сквозь стены — всё жило, двигалось, шло своим ритмом. Я останавливаюсь, поворачиваясь к Рену, на что он замирает. — Мне нужно быть с вами откровенной, — произношу я, и голос не дрожит, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Я проснулась в палате и не узнала ни места, ни себя. Воспоминаний — нет. Никаких. Даже имени не помнила, если быть до конца честной. Рен молчит. Лицо его слегка побледнело, но он не смеет меня перебивать. — Всё, что мне сказали - это то, что я должна вернуться к работе. Тот мужчина в форме, что-то говорил о проекте. Но если честно, для меня это пустой звук. Я не понимаю что здесь происходит, от слова совсем. Я перевожу взгляд на мерцающую панель за его плечом. Голограмма то вспыхивает, то гаснет, словно чьё-то дыхание. — Если всё это случилось из-за эксперимента… я должна знать. Что произошло? В чём была его суть? Он долго не отвечает. Я даже подумала, что он не услышал, последней фразы, настолько он ушёл в себя. А потом медленно произносит на выдохе. — Если вы и правда ничего не помните… — начинает он тихо, — то это может стать серьёзной проблемой. Вы были не просто руководителем. Вы держали весь проект. Координировали десятки подразделений. Все процессы были построены на ваших решениях. Я опускаю взгляд, чувствуя, как холодок тревоги проникает в меня, но затем стиснув губы, продолжаю: — Я понимаю, что ситуация критическая. Но мне нужно знать, что именно произошло и почему я оказалась в этом состоянии. Он смотрит на меня слишком долго. В его взгляде читается всё сразу: тревога, недоумение, попытка соотнести мою реакцию с той, кого он, вероятно, знал раньше. Затем тихо произносит: — Если информация, которой вы управляли, утрачена вместе с вашими воспоминаниями, это может привести к катастрофическим ошибкам. Проекты, над которыми вы работали, требуют вашего руководства. Но если вы не помните ни одного решения, ни одной детали, кто тогда сможет обеспечить стабильность? Слова Рена прозвучали как обвинение, и я ощутила, как внутри меня начал закипать гнев. Мои глаза сжались, и я поднимаю голос, чтобы разнести эту решимость по холодному коридору: — Рен, хватит! — говорю я резко, шёпот срывается на крик. — Несмотря на то, что я ничего не помню, я всё ещё являюсь руководителем этого проекта. И если ты скажешь ещё хоть слово о неизбежном крахе, то я отстраню тебя от всех дел и разберусь сама. Рен на мгновение замирает, его лицо бледнеет от резкости моих слов. Тишина в коридоре кажется почти оглушающей. Он опускает взгляд, словно пытаясь собрать воедино свои мысли, а затем тихо произносит: — Понял... Я помогу вам разобраться. Я выдыхаю, позволяя напряжению немного ослабнуть. В тишине коридора я смотрю на Рена, и мой голос прозвучал ровно, но твёрдо: — Рен, расскажите мне подробнее об эксперименте. Что именно мы пытались достичь? Он на мгновение опускает глаза, будто собирался с мыслями, а затем начинает: — Мы пытались… выйти за пределы. За границы материи. Проект изначально был нацелен на то, чтобы исследовать возможность продолжения сознания. Мы искали способ прикоснуться к… другой форме существования. К источнику, который может обеспечить бессмертие. Я молча киваю, позволяя словам улечься. Его объяснение прозвучало почти философски, но в нём угадывался инженерный каркас. — То есть, — медленно произношу я, — вы сознательно пытались открыть доступ к чему-то, что не принадлежит нашей реальности. А теперь я без памяти. Вы не находите это подозрительным? — Это и настораживает, — признается он. — Наши расчёты не предполагали подобного эффекта. Воздействие на границу между измерениями должно было активировать источник энергии… но последствия вышли за пределы ожидаемого. Возможно, это повлияло на вас. Он снова замолчал. И я заметила, как в нём борются два состояния — научная логика и простое человеческое беспокойство. — Если сбой затронул вашу память, — продолжает он, — это может быть не единственным нарушением. Появляется вероятность системного искажения. А если так, вся структура проекта под угрозой. Мы играли с фундаментальными вещами. Я чувствую, как напряжение во мне постепенно сменяется холодной решимостью. — Тогда нужно начать с анализа, — твёрдо говорю я. — Мы проверим протоколы, пересчитаем параметры, сравним их с фактическими результатами. Если эксперимент нарушил стабильность, это должно где-то отразиться. И если причина в этом — мы найдём её. И исправим. Рен смотрит на меня слишком внимательно. На его лице всё: недоверие, осторожный оптимизм и странное уважение, словно он только сейчас увидел ту, кто снова может управлять. — Да. Вы правы, — наконец произносит он. — Начнём с протоколов. Я киваю. Усталость осталась, сомнения — тоже. Но внутри уже возник контур действия. И это было первым шагом к возвращению, пусть даже не к себе прежней, но к той, кто не боится смотреть в самую суть.