PUMA 2. Охотники за охотницей

Тело гудело ровным, непрекращающимся гудением. Каждая мышца, каждый сустав помнил сегодняшние падения, удары, напряжение. Ханаби лежала на спине, уставившись в потолок, и думала, что сон — это миф, придуманный людьми, которые не проводят день, получая тумаки от всех своих друзей. Она уже пыталась, осторожно не привлекая внимания, положить ладонь на самое ноющее плечо. Вызвать то самое покалывание, тепло, но сила, будто капризный зверёк, забилась вглубь, уставшая и недоступная. Тень, скользнувшая по полу, заставила её замереть. Она не повернула голову, только прищурилась в темноте. Тэхён. Он двигался с призрачной тишиной, обходя разбросанные на полу тела. Кай что-то пробормотал во сне, и Тэхён замер, слившись с тенью от шкафа, пока дыхание снова не стало ровным. Спустя пару секунд он оказался рядом, опустившись на корточки. — Не спишь, — голос был тише шелеста листьев за окном. Ханаби чуть отвела взгляд в его сторону, что было равноценно признанию. Он кивнул, его глаза скользнули по её сведённым плечам, по непроизвольно сжатым кулакам, лежащим на одеяле. — Не можешь сама, — снова прошептал он. Ей было стыдно в этом признаваться, но отрицать было глупо. Тэхён помедлил, будто взвешивая что-то. Потом его пальцы, тёплые и твёрдые, коснулись её локтя — легчайшее прикосновение, указывающее направление. — Сядь, — попросил он так же тихо. — Я могу помочь. Но для этого… тебе придётся перестать быть крепостью. Хотя бы на пять минут. Ханаби хотела отказаться, но тело молило о помощи. Она медленно, со скрипом мышц, приподнялась, одеяло осталось в ногах. Он осторожно присел за её спиной, и теплые, умелые ладони легли ей на плечи. Первое прикосновение было нейтральным, оценивающим. Потом ладони заскользили по её рукам вниз, в конце переплетаясь с её пальцами. — Что ты...? — выдохнула она, когда по коже пронеслись мурашки и появилась легкая приятная пульсация в напряженных мышцах. Она зажмурилась, погружаясь в это странное, почти болезненно-приятное ощущение. Жар уходил, сменяясь глубокой, проникающей теплотой — чистой волной энергии. Она прошла сквозь неё насквозь, от макушки до кончиков пальцев на ногах, смывая последние остатки боли, напряжения, усталости. Это было похоже на погружение в идеально тёплую родниковую воду, которая омывает не только тело, но и саму душу. Она издала тихий, непроизвольный звук — выдох полного, абсолютного освобождения. — Что… что это? — прошептала она, не в силах пошевелиться, парализованная этим блаженным состоянием. Она никогда не позволяла никому так касаться себя. — Полная синхронизация, — его голос был бархатным, резонирующим где-то глубоко в её костях. — Крайне редкое явление даже среди целителей. Когда доверие абсолютно, а барьеров нет… энергии двух пум могут слиться в один поток. Твоя усталость… она просто растворилась в общем цикле и переработалась... Его руки осторожно скользнули на живот, легонько прижимая её, не давая соскользнуть, завершая этот вынужденный, невероятно нежный захват. Ломота уходила, сменяясь лёгкостью, граничащей с невесомостью. Стыд и неловкость тонули в этом потоке золотого покоя. Её веки тяжелели. Это было страшно. Это было прекрасно. Это было самое уязвимое и самое защищённое состояние в её жизни. — Спи, Ханаби. Я всё контролирую. И она, вопреки всем законам бодрствования и приличия, погрузившись в тепло его тела и поток его силы, позволила векам сомкнуться. Сбоку послышалось ворочание. — Реабилитация, Бомгю, — невозмутимо произнёс Тэхён, не выпуская Ханаби, когда тот просыпаясь, слегка удивленно посмотрел в их сторону. — Строго медицинская необходимость. Бомгю на эту фразу лишь ухмыльнулся, приподнявшись на локте. В его глазах танцевали огоньки привычного азарта, но теперь с примесью чего-то расчётливого. Тэхён аккуратно уложил Ханаби, укрывая одеялом, словно запечатывая только что пережитый интимный момент. Затем он бесшумно, как тень, подкрался к Бомгю и опустился рядом на корточки. В лунном свете его лицо было лишено обычной полуиронии — только холодная, отточенная ясность. — Сколько? — его голос был едва слышным, но каждое слово падало с весом отчеканенной монеты. Бомгю притворно-невинно моргнул, делая вид, что не понимает: — Э? Тэхён не моргнул. «Мы оба не дети. Не трать моё время». Ухмылка сменилась оценивающей, деловой ухмылкой. Он потер подбородок, размышляя: — Хм… Видишь ли, такое «медицинское наблюдение» — товар уникальный. Одно дело — просто молчать. Другое — не задавать вопросов, не подкалывать Субина утром и не рисовать карикатуры на эту тему в блокноте. Это требует усилий. Душевных. — Цена, — без колебаний повторил Тэхён. Бомгю вздохнул, как человек, вынужденный расстаться с сокровищем: — Ладно. Месяц. Месяц ты выполняешь за меня дежурство по кухне — мытье посуды, чистку овощей, всё. И… — он понизил голос до конспиративного шёпота, — ты расскажешь мне честно, без твоих целительских терминов, что это, чёрт побери, было. На нормальном языке. Тэхён секунду смотрел на него, словно взвешивая стоимость условия. Потом медленно, почти незаметно кивнул: — Дежурство — две недели. Объяснение ты получишь. Но не сейчас. И если хоть один намёк, один неверный взгляд просочится наружу — наш договор аннулируется. И тогда, — он наклонился чуть ближе, и в его обычно спокойных глазах вспыхнула стальная искра, — я проверю на тебе гипотезу, можно ли с помощью «полной синхронизации» вызвать у пациента непрекращающуюся икоту. На неделю. Понятно? Бомгю замер, представляя себе эту унизительную и комичную пытку. Угроза была настолько нелепой и в то же время совершенно в духе Тэхёна, что даже он был впечатлён. — Жестоко, — с придыханием прошептал он, но в его глазах горел азарт. — Но справедливо. Идет. Тэхён не стал пожимать протянутую руку. Он лишь ещё раз кивнул, чётко и холодно, давая понять, что договор скреплён не рукопожатием, а взаимным пониманием последствий. Затем он так же бесшумно отступил в тень, растворившись в ней, оставив Бомгю лежать с новой, драгоценной тайной и предвкушением двух недель свободы от кухонного рабства. Тэхён прикрыл глаза, не для сна, а для внутренней концентрации, продолжая тонко чувствовать энергетический след синхронизации, тихое эхо общего дыхания, которое теперь связывало его с Ханаби невидимой, но прочнейшей нитью. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только ровным дыханием спящих. Но теперь в воздухе висело новое, незримое соглашение — ещё одна нить в паутине их сложных, переплетённых жизней.