PUMA 2. Охотники за охотницей

Ханаби проснулась раньше всех. В комнате было еще темно, предрассветный синий свет едва прорисовывал очертания спящих тел. Она лежала неподвижно, прислушиваясь. То, что произошло вчера казалось загадочным, почти невозможным сном. Но мышцы не болели. Ни плечи, ни спина, ни ноги. Была лишь лёгкая, приятная истома, как после долгого массажа. Она осторожно приподнялась на локте, её взгляд сам собой нашёл Тэхёна. Он спал на своём месте, в нескольких шагах, лицо спокойное, дыхание ровное. Ничего не выдавало в нём человека, который всего несколько часов назад держал в руках саму её жизненную силу. От этой мысли стало не по себе. Она бесшумно встала и вышла на крыльцо, вдыхая холодный утренний воздух.

***

Обед в тот день проходил под знаком тяжёлого, густого молчания, которое активно нарушалось… визуально. Бомгю весь день пытался молчать, но стоило Тэхёну оказаться недалеко от Ханаби, передать ей соль или просто пересечь с ней взгляд, как Бомгю бросал на них такие красноречивые, полные драматического смысла взгляды, что даже Кай начинал ёрзать. Ёнджун, резавший хлеб, через десять минут таких немых спектаклей положил нож с глухим стуком. — Бомгю, у тебя что, нервный тик? Или ты проглатываешь целый трактат о морали каждый раз, когда Тэхён дышит в сторону Ханаби? Бомгю невинно захлопал ресницами: — Я? Да нет, хён, просто… восхищаюсь. Сплочённостью нашей группы. Такая… синергия. Последнее слово он произнёс с таким сладким придыханием, что Тэхён, не отрываясь от своей каши, тихо сказал: — Бомгю, не искушай судьбу. Тот сник, но в его глазах продолжала плясать непослушная искорка. А вот Субину было не до смеха. Он видел эти взгляды. Видел, как Ханаби сегодня утром избегает зрительного контакта с Тэхёном и как Тэхён, обычно такой сдержанный, сегодня казался каким-то умиротворённо-сияющим изнутри, будто решил сложнейшую математическую задачу вселенной. Это раздражало, потому что было очевидно: между ними что-то случилось. Что-то, во что его не посвятили. Минсок лениво развалился на стуле, наблюдая за этой немой пьесой, и его лисьи глаза сузились от удовольствия. — Знаешь, — начал он задумчиво, обращаясь вроде бы ко всем, но глядя прямо на Субина, — когда я учил Ханаби драться, было одно правило. Главное правило. Все, даже Бомгю, на секунду замолчали. Ханаби застыла с кружкой в руке. — Какое? — не удержался Кай. — Доверие, — Минсок отхлебнул чаю, наслаждаясь моментом. — Полное и безоговорочное. Ты доверяешь учителю своё тело, свои рефлексы, свою безопасность. Ты падаешь, зная, что он тебя поймает. Ты пропускаешь удар, зная, что он остановится в сантиметре от твоего лица, — он перевёл взгляд на Ханаби, и его голос стал тёплым, почти ностальгическим. — Помнишь, малышка? Ты была такой упрямой. Но когда поняла, что я не причиню тебе вреда... отдалась тренировкам полностью. Без страха. Без задней мысли. Такое доверие… оно дорогого стоит. Редко встретишь. В воздухе повисла тяжёлая, колючая тишина. Субин сидел, сжимая свою ложку так, что костяшки побелели. Слова Минсока били точно в цель: вот она, разница. Тогда она безраздельно доверяла Минсоку. Сейчас между ней и Тэхёном витает что-то, что тоже пахнет абсолютным доверием, но другим, более… интимным. Тэхён спокойно доел свою кашу и поставил тарелку. — Интересная философия, — произнёс он ровно. — Но цель тренировок — в конечном счёте, научиться не доверять, а защищаться самому. Чтобы не зависеть от того, поймает ли тебя кто-то. В идеале — не падать вообще. Минсок усмехнулся, разводя руками: — Ну да, конечная цель именно такова. Но фундамент… фундамент всегда строится на доверии. Или на чём-то очень на него похожем, — его взгляд скользнул от Тэхёна к Ханаби и обратно. — В конце концов, самые прочные связи рождаются не на поле боя, а в моменты, когда мы позволяем кому-то видеть себя… без брони. Ёнджун громко вздохнул, вставая и забирая свою тарелку. — Ладно, философский клуб закрыт. У всех сегодня дела. И кому-то, — он бросил убийственный взгляд на Бомгю и Минсока, — стоит найти себе дела подальше от кухни и чужих нервов. Но сомнения были посеяны. Субин так и не доел. Он видел, как Ханаби на секунду встретилась взглядом с Тэхёном. Не было слов. Не было улыбок. Был просто очень короткий, спокойный кивок. И в этом кивке было больше понимания, чем во всех многословных провокациях Минсока. Это понимание жгло его изнутри сильнее любой ревности. Потому что ревновать можно к прошлому, к намёкам, к словам. А как ревновать к тишине? К взгляду, в котором живёт целая вселенная, в которую тебя не пустили? Он вышел из дома, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно. Позади осталась кухня, наполненная невысказанным, и Минсок, доедающий свой чай с видом кота, только что сытно пообедавшего не только едой, но и чужим раздражением. Тэхён, оставшись один за столом, аккуратно сложил салфетку. Его лицо было бесстрастным, но в глубине глаз, если бы кто-то посмотрел очень внимательно, плескалось что-то сложное — удовлетворение от хорошо проведённой «реабилитации», лёгкая усталость от необходимости держать щит против провокаций, и тихое, непоколебимое знание: та невидимая нить, что связала его с Ханаби прошлой ночью, никуда не делась. Она была здесь. И она была прочнее любых слов Минсока.

***

Тренировки выматывали не только Ханаби, но и всех остальных. После тяжёлого дня тело требовало покоя, но разум знал — расслабляться нельзя. Кихён был где-то рядом, и это диктовало свои правила. Было решено выставлять ночные дозоры парами. Состав определяли с помощью жребия, чтобы избежать обвинений в предвзятости. В третью ночь выпали Субин и Ария. Он молча кивнул, принимая винтовку с осветительными патронами от Ёнджуна. Она лишь скрестила руки, демонстративно проигнорировав его, и вышла на крыльцо, укутавшись в плед. Первые полчаса прошли в ледяном молчании. Субин патрулировал периметр дома, Ария сидела на ступеньках, вслушиваясь в ночь. Звуки леса — шелест, щелчки, далёкий вой — казались ей враждебными. В мире людей она чувствовала себя увереннее. — Ты не должна была ввязываться во всё это, — голос Субина прозвучал неожиданно громко в тишине. Ария вздрогнула, затем нахмурилась: — Во что? В поиски своей лучшей подруги, которую ты и твоя семья вышвырнули на улицу? Субин остановился, повернулся к ней: — Я имел в виду — в мир пум. В эту войну. Ты человек. У тебя нет ни сил, ни подготовки. Ты здесь как мишень. Слова были резкими, но в них не было злобы. Была усталость и… беспокойство? За неё? — Я не собиралась сидеть сложа руки, пока её могут убить! — Ария встала, плед соскользнул с её плеч. — В отличие от некоторых, я не бросаю своих в беде. Удар пришёлся точно в цель. Субин сжал рукоять винтовки, суставы побелели: — Ты ничего не знаешь о том, что было тогда... — Да, но я прекрасню помню её глаза, когда она пришла ко мне той ночью! Она была разбита и винила во всём себя... а не тех, кто её предал. Субин отвернулся. Он смотрел в тёмную чащу, но видел, наверное, что-то другое: — И это самая большая ошибка в моей жизни. Больше той, из-за которой я попал в клетку. — Она тебя простила, — наконец выдохнула Ария. — Искала тебя... Значит, где-то внутри она всё ещё… — Всё ещё что? — резко обернулся Субин. — Считает меня братом? Это знает каждый. Но это не то, что мне нужно от неё. Он проговорил это с такой горькой прямотой, что Ария на мгновение онемела. Она смотрела на него — этого высокого, сильного парня с глазами, полными такой же потерянности, как когда-то у Ханаби. — Ох, — выдохнула она, и в её голосе впервые зазвучало нечто, отдалённо напоминающее понимание. — Вот оно что. Ты ведь… — Да, — коротко бросил он, снова отворачиваясь. — И это делает всё ещё безнадёжнее. Ария медленно опустилась обратно на ступеньку. Её гнев угас, сменившись сложной смесью досады и жалости. — Идиот, — пробормотала она, но уже без прежней ярости. — Она прячется за чувство долга и вины, а ты — за обиду и собственную слепоту. И при этом вы кружите друг вокруг друга, как… Она не закончила, махнув рукой. Субин хмыкнул — сухой, безрадостный звук. — Как пумы вокруг добычи, которую не могут ни съесть, ни отпустить? — Похоже на то, — Ария вздохнула, подбирая плед. — Знаешь, я не хочу тебе сочувствовать. Ты причинил ей боль. Но… наблюдая за всем этим, — она жестом обозначила дом, — я начинаю понимать, что ты и сам не сладко жил эти годы. Субин не ответил. Признание далось ему тяжело, и сил на большее не было. Они снова замолчали, но теперь молчание было не враждебным, а усталым, почти приятельским. — Она сегодня чуть не упала с ног, — сказала Ария, сменив тему. — Эти твои друзья-пумы тренируют её, будто хотят сделать из неё оружие за одну неделю. — Они готовят её к выживанию, — поправил Субин. — И Минсок туда же... — Ты давно его знаешь? — Достаточно, чтобы понять, что он для неё значил и значит до сих пор, — она закатила глаза, но в них мелькнула тень улыбки. — Хотя, по правде, Минсок для неё — как старый, удобный, но совершенно неподходящий по погоде свитер. Он напоминает о прошлом, иногда согревает, но ходить в нём постоянно — нелепо. Он её первый учитель и первая глупая влюблённость. Не более того. Субин удивлённо посмотрел на неё: — Ты уверена? — Я была рядом все эти годы, пока ты сидел в клетке, — сухо заметила Ария. — Да, я уверена. Он её бережёт, но не так, как… — она запнулась, поколебавшись. — Не так, как это делаешь ты. В твоей опеке есть что-то… безусловное. Даже когда ты злишься. Он не знал, что на это сказать. Комплиментом это не было, но и упрёком — тоже. Где-то вдалеке хрустнула ветка. Оба мгновенно замерли, напрягшись. Субин плавно поднял винтовку, Ария замерла, затаив дыхание. Несколько долгих минут они слушали, но звук не повторился. Возможно, зверь. Возможно, нет. Когда напряжение немного спало, Ария обняла себя за плечи. — Я ненавижу это чувство постоянной угрозы. Как вы с этим жили все эти годы? — Мы не жили. Мы выживали, — тихо ответил Субин. — А теперь… теперь есть ради чего перестать просто выживать. Он посмотрел на освещённое окно, за которым спала Ханаби. Ария проследила за его взглядом и снова вздохнула, но на сей раз с примесью чего-то похожего на смирение. — Ладно. Только, если снова обнимешь меня во сне, я откушу тебе палец. Понятно? Уголок губ Субина дрогнул, почти складываясь в улыбку: — Принято. И если ты снова запустишь в меня подушкой, я поставлю тебя в пару с Минсоком на ночное дежурство. — Это жестоко, — Ария поежилась, но в её глазах блеснул огонёк. — Договорились. Когда их смена подошла к концу и на смену вышли Тэхён и Кай, Субин и Ария молча разошлись по своим углам. Но прежде чем скрыться в дверях, Ария обернулась: — Субин. Он остановился. — Спасибо.Что тогда… в городе встали на её защиту. И на мою. Он кивнул, коротко и просто: — Она бы сделала то же самое. — Да, — согласилась Ария. — Именно поэтому я здесь.

***

На следующее утро за завтраком Бомгю, наблюдавший, как Ария молча передаёт Субину миску с рисом, а тот так же молча ставит перед ней чашку с чаем, ехидно шепнул Каю: — Смотри-ка. А ведь они даже не огрызнулись друг на друга. Прогресс. Кай посмотрел на пару, потом на уставшую, но собранную Ханаби, и мудро промолчал, просто добавив себе ещё ложку джема. В этой странной, хрупкой, растущей стае зарождались новые, неожиданные союзы. И это, возможно, было самым важным умением, которое они все сейчас осваивали. Да и началось это утро не с криков или летающих подушек, а с низкого, недовольного гула пустого желудка Ёнджуна, который, проснувшись первым, уставился на пустую кухню с выражением, сулящим вселенскую скорбь. Кто-то должен был готовить. И этот «кто-то», по молчаливому, но железному закону мужского общежития, определялся не по списку, а по принципу «кто меньше всех пострадал вчера». Взоры всех, уже потихоньку просыпающихся, синхронно обратились к Субину и… Арии. Две самые «свежие» жертвы утреннего хаоса, не успевшие обзавестись синяками на тренировках. — Что? — Ария приподнялась на локте, увидев обращённые на себя ожидающие взгляды. — Завтрак, — без эмоций констатировал Ёнджун, кивнув в сторону кухни. — Вдвоём. Быстрее. Субин просто застонал, уткнувшись лицом в подушку. Ария хотела возмутиться, но её собственный желудок предательски урчал. Она фыркнула и первой направилась к плите. В итоге они оказались вдвоём на крохотной кухне, в густой, неловкой тишине, нарушаемой только щелчком включаемой конфорки. Первые десять минут прошли в абсолютном молчании и чётком разделении территории: Ария — холодильник и овощи, Субин — плита и крупы. Они двигались, стараясь не пересекаться, как два отрицательно заряженных иона. Первой тишину разорвала Ария, с силой шинкуя морковь. — Если ты хоть раз тронешь сковородку, которую я мою, я использую этот нож по назначению. — Успокойся, я просто варю рис, — буркнул Субин, отмеряя воду. — А ты… не пересоли. — Я умею готовить! — огрызнулась она. — В это верится с трудом, судя по твоему характеру. — А твой характер, такой милый и покладистый, просто кричит о кулинарном таланте! Они обменялись колючими взглядами и снова погрузились в молчание. Но работа шла. И странным образом, несмотря на ворчание, они начали неосознанно подстраиваться друг под друга. Субин подвинул чайник, когда Арии понадобилось место для доски. Ария, закончив с овощами, молча поставила рядом с его плитой миску с нарезанным луком, который он искал глазами. — Она… Наби, — вдруг тихо, больше самому себе, сказал Субин, помешивая рис, — всегда недоливала воды. Говорила, так он получается рассыпчатее. Но он всегда пригорал. Ария на секунду замерла с ножом в руке: — Да, и терпеть не могла мыть посуду после риса, — выдохнула она, и в её голосе впервые не было злости, лишь усталое воспоминание. — Говорила, что это медитативное занятие для тех, у кого нет мыслей в голове. Оставляла кастрюли замачиваться на сутки. Уголок губ Субина дрогнул — не улыбка, а что-то вроде признания. — И съедала всю хрустящую корочку со сковороды, пока никто не видел. Притворялась, что её нет. — Потому что вы её за это вечно ругали! — Ария вдруг оживилась, повернувшись к нему. — «Наби, это вредно!», «Наби, ты испортишь желудок!». А она просто… любила эту корочку. В её голосе прозвучала не защита, а констатация. Просто факт из жизни человека, которого они оба знали, но видели с разных сторон. Субин выключил огонь под рисом и наконец посмотрел на неё прямо: — Почему ты её так… защищаешь? Даже сейчас. Даже от меня. Ария отвернулась, начала выкладывать овощи в миску. — Потому что никто другой этого не делал. Ни тогда, ни… после, — она замолчала, собираясь с мыслями. — Ты видел её «упрямой», «странной». А я видела, как она возвращалась после допросов в Академии охотников с пустым взглядом и тут же шла проверять, поел ли Минсок. Как она училась стрелять, стирая пальцы в кровь, потому что боялась подвести… не систему, а нас. Меня и его. Она всегда брала на себя слишком много. И платила за это одна. Субин молчал. Он слышал эти слова, но теперь они звучали иначе. Не как обвинение, а как… объяснение. Картина, которую он знал, обретала глубину и теневые стороны, нарисованные тем, кто наблюдал из другого угла. — Я не хотел, чтобы её выгнали, — тихо сказал он, и это прозвучало так неожиданно искренне, что Ария обернулась. — Хотя мне всегда казалось, что её забота — это… снисхождение. Жалость. Я не мог этого вынести. Он говорил не как защиту, а как признание слабости. Чего-то, о чём он, вероятно, никогда раньше вслух не говорил. Ария изучала его лицо. Видела не брата Ханаби, не соперника, а парня, который тоже носил в себе груз той ночи, просто иной. — Она никогда не жалела тебя, — наконец сказала Ария, и её голос смягчился на полтона. — Она… беспокоилась. Это разные вещи. Тишина на кухне стала уже не враждебной, а тяжёлой, наполненной невысказанным. — Завтрак готов? — раздался сонный голос Бомгю из дверного проёма, прерывая момент. — Я умираю с голоду, а вы тут философские диалоги ведёте. Ария вздрогнула и снова надела маску лёгкой раздражённости: — Почти. Убери свою физиономию с кухни, мешаешь. Их взгляды встретились на секунду — быстрый, неуверенный обмен, в котором уже не было прежней неприязни. Было некое перемирие, основанное на общем понимании, что они оба, каждый по-своему, были частью истории Ханаби. И, возможно, эта история была сложнее, чем им казалось. — Всё… мирно? — осторожно спросила Ханаби, заглядывая на кухню. — Странный вопрос, — почти синхронно буркнули Субин и Ария, и, поймав себя на этом, удивлённо переглянулись. Бомгю, уже накладывавший себе еду, фыркнул: — О, я чувствую, сегодня нас ждёт не просто перемирие, а целый дипломатический союз. Мир, дружба, жвачка. Но в воздухе висело что-то новое. Не дружба, не любовь. Но и не вражда. Просто признание. Признание того, что другой человек тоже имеет право на свою версию прошлого, на свою боль и на место в настоящем. А это, возможно, было даже важнее.