Тайна в крови

Левин решил теперь прогуляться по квартире. Он замер у двери которая была первая в коридоре, не решаясь войти сразу. Он провёл ладонью по стене, нащупал выключатель и аккуратно включил свет, словно боялся разбудить кого-то. Тёплое, мягкое освещение разлилось по комнате — и он понял, куда попал. Это была детская. Посреди комнаты стояла кровать в форме ярко-красной машинки, по краям аккуратно расставлены игрушки — лего, конструкторы, мягкие звери, один из которых сидел, как верный страж, у подушки. На полу — следы детских игр: машинки, будто только что оставленные посреди гонки, кубики, из которых сложена непонятная башня. На подоконнике — несколько фигурок динозавров, а шторы с зелёными тираннозаврами тихо колыхались от сквозняка. Воздух в комнате был другим — каким-то живым, тёплым. Пахло детством, молоком и чем-то сладким, будто недавно тут открывали шоколадку. Левин стоял в дверях, чувствуя, как внутри что-то нехотя переворачивается. Он провёл взглядом по стенам — там висели детские рисунки. Горло будто пересохло. Левин сделал шаг ближе, машинально поправив машинку, стоящую у ножки кровати. Левин медленно подошёл к комоду, на котором стояли несколько фотографий в рамках. Он подошёл ближе, не сразу осознавая, что делает. Он взял одну — деревянную, с лёгким сколом по углу. Пальцы сами потянулись к рамке — в ней был мальчик, совсем малыш, годовалый, сидел на зелёной траве, щурился от солнца и широко, беззаботно улыбался.Но не в камеру — чуть в сторону, туда, где кто-то стоял, кого он узнавал. И тогда всё внутри у Максима будто оборвалось, он узнал мальчика. Мир стал тихим, вязким, как перед бурей, кровь гулко ударила в виски. Он будто не дышал. Эти глаза — до боли знакомые, того самого ярко-зелёного цвета, что он видел каждую ночь, когда снился тот самый мальчик, все это время он думал что это он сам. Тот, что появлялся во сне четыре года подряд. Он хватался за эту картинку, пытаясь удержаться в реальности, но где-то в груди поднималось что-то — не злость, не шок… а что-то древнее, невыносимое по силе. Он вдруг понял, что всё это время — жил, дышал, работал, ел, спал, — а рядом с ним, где-то на свете, жил его сын. Кровь от крови, плоть от плоти. Руки дрожали, он чувствовал, как будто кто-то вырвал из него воздух. Грудь жгло, а в горле стоял ком, не дающий произнести ни звука. Хочется закричать, но язык не слушается. Он даже не был рядом, когда тот учился ходить, не слышал его первое “мама”, не знал, как он пахнет, когда спит. Четыре года — украденные, утерянные, сожжённые.И вдруг Левин понял: никогда ещё в жизни он не чувствовал себя настолько живым и настолько опоздавшим одновременно. «Как выбить из Изосимовой всю дурь за эти года?» Этот вопрос жёг мозг Левина с того самого момента, как он узнал правду. Он сидел на полу а руки сжимались фотографию так, что побелели костяшки. Все чувства, все мысли, всё, что он пытался удержать в себе, смешалось в один бурлящий ком. Злость, боль, растерянность, обида — всё накатывало волнами, заставляя его дышать через силу. Он не мог понять, как она могла. Как могла носить под сердцем его ребёнка, потом растить его — и молчать. Каждый день, каждый год. Но еще больше был зол на себя что не смог почувствовать что у него есть ребенок. Но ведь и она знала, что он не тот, кто бы отвернулся. Что не сбежал бы, но она всё решила сама. Как и всегда в результате отняла у него четыре года. Отняла возможность быть рядом с сыном. Левин хотел выместить всё — крикнуть, разбить что-то, встряхнуть её, чтобы хоть как-то выплеснуть из себя эту боль. Все эмоции и чувства разделились на две части. Он был так зол на Ангелину, потому что как то умудрилась скрываться столько времени, утаив при этом их общего ребенка. Ему казалось, что за время их отношений и знакомства он хорошо ее узнал, но эта ведьма с каждым разом удивляла все больше. Он, скорее всего, убил бы ее, но стоило вспомнить этого малыша — эти зелёные глаза, то, как он улыбался, — злость превращалась в тяжёлую, тягучую вину. Он не имел права срываться и даже не имел права устраивать сцену. Потому что теперь всё иначе ведь теперь он — отец. А это знание било по нервам сильнее любого удара. Мир рухнул, но среди обломков уже стояла новая, неизбежная реальность: у него есть сын. И никакие обиды, никакие прошлые грехи уже не могли это стереть. Он невольно прищурился, разглядывая другие фотографии ребёнка. Он будто смотрел на самого себя в детстве. На другой фотографии— мальчик лет трёх, в яркой зелёной куртке, держит воздушный шар и широко улыбается. За ним — парк, весенние деревья. Мальчишка был симпатичный: живые глаза, аккуратный нос, чуть приподнятые уголки губ — всё в нём дышало какой-то светлой, искренней энергией. Но что-то в этих чертах не давало покоя. Он словно где-то уже видел этот взгляд — упрямый, чуть хитрый, но добрый. — Чем-то… похож и на неё, — пробормотал он, почти неосознанно. Он теперь понимал только одно «Судьба сыграла с ним в очень злую шутку» Он шел, будто по воде — шаг за шагом, не чувствуя пола под ногами. Воздух был густым, тяжелым, каждая вдохнутая частица обжигала изнутри. Левин остановился в дверях зала, оперся рукой о косяк, пытаясь хоть как-то удержать равновесие. В груди всё кипело. Казалось, стоит ему открыть рот — и из него вырвется не крик, а пламя. Фотография мальчика всё ещё стояла перед глазами. Та самая улыбка, тот же изгиб губ, тот же прищур. Мой. Он даже не успел понять, когда это осознание стало больнее всех ударов, что жизнь ему когда-либо наносила. Четыре года, мать твою… четыре года, — пронеслось в голове. А ведь он всё это время видел эти глаза во снах. Считал, что это просто видение, очередной знак. А оказалось — это был его сын. Он сжал кулаки. Ногти впились в кожу ладоней, но боль только помогла не сорваться. Он присел на диван и руками закрыл лицо. — Изосимова, — хрипло выдохнул он себе под нос, — ну и ведьма же ты. Глаза налились тяжелой, вязкой болью. Часы на стене показывали ровно 00:11, стрелки двигались лениво, будто насмехаясь над ним. — И где она шляется, — сказал он чуть громче, словно разговаривая с пустотой. Ответа, естественно, не было. Только гул холодильника и лёгкое потрескивание проводов за стеной. Он откинулся на спинку дивана, запрокинул голову. Мысли мешались — образ Ангелины, фотографии мальчика, этот дом, где всё пропитано её присутствием, даже воздух пахнет травами и чем-то необоснованным. — Видимо, гуляет—с сарказмом, но с какой-то странной горечью сказал он, все также в пустоту. — Отлично, мать года… по ночам шляется, ещё и пацана за собой таскает. Он снова откинулся на диван, сцепив руки в замок и уставившись в потолок. Молчание будто тянулось, как резина. — А я буду ждать, посмотрим, — пробурчал он, глядя на дверь, будто ожидая, что вот-вот она откроется. Да-давай, удивим её, — протянул знакомый внутренний голос, ехидный и довольный, словно тень, которая ждала момента, чтобы укусить. — Заткнись! — резко рявкнул Левин, ударив ладонью по подлокотнику дивана. Он сжал челюсть, тяжело выдохнул, будто пытался вытолкнуть вместе с воздухом всю эту злость, усталость, ревность и прочую дрянь, что копилась внутри. Хотя злится смысла не было, ведь именно ему он узнал о сыне рано, а то фиг знает на сколько игра этой ведьмы затянулась бы. — Хватит. Ни минуты покоя, — пробормотал он, глядя на стену. Ангелина даже не заметила, как стрелки часов перевалили за полночь. Весёлый гул голосов постепенно стихал — последние гости благодарили за вечер и расходились, смеясь на ходу. Дом опустел, в воздухе остался лёгкий запах еды, духов и вина. Марк, уставший от впечатлений, устроился на кровати Кирилла, зарывшись в подушку, и сонно смотрел мультик, который ему поставил Яша. Глаза у мальчика уже слипались, но он упорно держался, будто боялся пропустить что-то важное. Ангелина, сложив пустые тарелки в стопку, оглядела комнату — повсюду стояли бокалы, салфетки, огрызки лимона и остатки праздничного настроения. — Ну, вот и всё, — тихо выдохнула она, собирая посуду со стола. — Да оставь, завтра уберём, — зевая, сказала сестра, но Ангелина только махнула рукой: — Нет, я быстро. Если не уберу сейчас, завтра утром на это смотреть у мамы желания не будет. Она привычно засучила рукава, включила воду и начала перемывать посуду. За окном шелестел ветер, а в доме стояла уютная тишина. Кирилл вернулся на кухню, устало потирая затылок, и, взяв со стола ключи. Мама пришла на кухню сразу после Кирилла, только убрав остальные комнаты: — Ну что, выдвигаетесь? — Ага, — ответила Ангелина, вытирая руки об полотенце. — Спасибо за вечер, мам все было прекрасно. Она улыбнулась, но в глазах уже читалась усталость. Дом стихал — гости разошлись, на кухне ещё пахло пирогом и шампанским, а на полу валялись яркие игрушки которые дети раскидали по всему дому. В это время в комнату зашёл Яша, зевая во весь рот и держа на руках Марка. — Мам я помогу Марка отнести в машину, а то он уже десятый сон видит — сказал он и аккуратно приподнял спящего младшего брата, который безвольно уткнулся лбом ему в плечо. — Спасибо, солнце, — тихо ответила Ангелина, накрыв сына его курточкой. Они вместе вышли к машине, где уже стоял Кирилл. Он открыл дверь, помог усадить Марка на заднее сиденье и подал Ангелине руку. — Позвони, как доедете—сказала Света смотря на сестру. — Конечно, — кивнула она и, оглянувшись на крыльцо, махнула рукой сестре в прощальном жесте. Яша подошел к матери, кутаясь в толстовку. — Я останусь у Кирилла, — сказал он, улыбаясь. — Мы же завтра снова в Сочи. — Хорошо, — кивнула Ангелина, чуть грустно улыбнувшись и поцеловав его в щеку. — Берегите себя там. Она села в машину, пристегнулась и посмотрела на спящего сына. Кирилл кивнул и завёл двигатель. Машина мягко тронулась, унося их в ночь. Левин сидел, закинув одну ногу на другую, и машинально теребил край подушки от которой злость медленно отпускала. Комната будто дышала воспоминаниями — в каждом углу хранилось что-то от неё. Он оглядывался, словно боялся пропустить хоть деталь: мягкий плед, аккуратно сложенные книги, крошечная ваза с сухоцветами, занавески, которые казались почти прозрачными в свете луны. Слишком много уюта для колдовки, подумал он с лёгкой усмешкой. Когда они жили вместе, Ангелина всегда умела делать дом живым — даже в хаосе её дел и трав. У него же в квартире пахло табаком и усталостью, а здесь…Пахло пирожками и сушёными травами. Он глубоко вдохнул этот аромат, и в груди защемило — будто кто-то напомнил, каким бывает дом, когда в нём тебя ждут. Сначала он просто сидел, но потом не выдержал — поднялся и пошёл к в сторону кухни. Он понимал, что это неправильно, что это — почти вторжение. Но любопытство, перемешанное со злостью и тоской, толкало его вперёд. На столе стояла тарелка с пирожками. Он взял один. Тот самый запах детства, тот вкус, который он когда-то знал наизусть. Он откусил кусочек и закрыл глаза. — Всё так же, — пробормотал он тихо и кивая. — Ни соли лишней, ни муки больше, чем нужно. Пока жевал, подошёл к холодильнику, на дверце — десятки рисунков. Яркие, детские, немного неуклюжие, но живые.Он улыбнулся, глядя на динозавра с кривыми зубами и зелёными крыльями, в под рисунками — фотографии. На одних — Яша, мальчишка, которого он помнил ещё маленьким сорванцом. — Как же я скучал по этому мальчишке… — тихо выдохнул Левин, опершись рукой о холодильник. И тут дверь щелкнула, звук был тихим, но в мёртвой ночи — оглушительным. Он обернулся, замирая, будто кто-то выдернул из него воздух. Щелчок замка, лёгкий скрип петель — и где-то в прихожей раздались шаги. «Ну наконец-то соизволила вернуться” пронеслось у него в голове, и Левин, сдерживая ухмылку, аккуратно отошёл от кухни и сел на диван. Он устроился удобно, но так, чтобы в случае чего мгновенно встать — привычка, выработанная годами. В доме царила тишина, густая и вязкая, как ночной воздух. Домой они добрались быстро — вечерний город уже стих, улицы были почти пусты, лишь фонари мягко подсвечивали дорогу. Когда машина плавно остановилась у подъезда, Ангелина выдохнула, наконец чувствуя, как усталость наваливается всем телом. Пока она доставала из багажника пакеты и сумку, Кирилл обошёл машину и аккуратно достал Марка с заднего сиденья. Мальчик даже не шелохнулся — спал крепко, уткнувшись носом в плечо дяди. — Тяжёленький стал, — усмехнулся Кирилл, придерживая его одной рукой и распахивая дверь подъезда. Ангелина быстро поднялась следом, тихо ступая, чтобы не разбудить сына, и открыла дверь своей квартиры. Замок щёлкнул, воздух в прихожей был чуть прохладным — всё-таки вечер. Кирилл осторожно прошёл в детскую. Там луна едва подсвечивал кровать-машинку, и он аккуратно опустил Марка на подушку, прикрыв одеялом. Мальчик тихо вздохнул и повернулся на бок, не просыпаясь. Кирилл выпрямился, поправил на ребёнке одеяло и, обернувшись, улыбнулся: — Всё, тётя Ангелина. Вам ещё чем-то помочь? Он говорил тихо, почти шёпотом, будто в библиотеке. Ангелина опёрлась на дверной косяк, устало, но тепло улыбаясь. — Нет, Кирюша, не стоит. Спасибо тебе, родной. Завтра же вам с утра в дорогу, езжай домой. — Да ладно, я не спешу, — отмахнулся он, но по глазам было видно — устал не меньше её. — Езжай, — повторила она мягко и, подойдя, чмокнула его в щёку. — И аккуратней на трассе. Он чуть смутился, кивнул и направился к выходу. Ангелина проводила его до двери, тихо закрыла за ним и на секунду просто осталась стоять в тишине, прислонившись к ней спиной. Квартира была погружена в мягкий полумрак — только ночник из детской который племянник включил оставлял тонкую полоску света в коридоре. Она глубоко вдохнула и прошептала самой себе: — Ну вот и дома… Ангелина вернулась к себе в комнату, потянулась, чувствуя, как напряжение дня наконец спадает. Комната встретила её привычной тишиной и лёгким запахом трав, что впитался в подушки и шторы. Она машинально бросила взгляд в сторону окна — и вдруг заметила, что створка приоткрыта, занавеска чуть колыхалась от прохладного ночного ветра. —Когда я прекращу эту привычку — тихо пробормотала она, нахмурившись. На секунду в груди кольнуло странное чувство — будто кто-то только что стоял здесь. Но, отмахнувшись, она решила, что просто устала. Да, просто забыла. Всё из-за этой суеты… Не придавая этому значения, Ангелина сняла с себя дневную одежду и надела свою любимую атласную бордовую пижаму — ту, в которой чувствовала себя особенно уютно. Мягкая ткань приятно скользнула по коже, будто сама ночь обняла её за плечи. Перекинув волосы на одну сторону, она босиком прошла в комнату Марка. Мальчик спал всё так же крепко, раскинув руки. Ангелина едва слышно улыбнулась, покачала головой: — Вот шалунишка, даже переодеть себя не дал… Она ловко, почти не разбудив его, сняла с него дневную одежду и надела пижаму с динозаврами — зелёную, с маленькими лапками на попе. Когда закончила, аккуратно прикрыла его одеялом, пригладила волосы и наклонилась, чтобы поцеловать в щеку. — Спи, мой маленький… — прошептала она, едва касаясь губами его кожи. Мальчик что-то невнятно пробормотал во сне и перевернулся на другой бок, а Ангелина, глядя на него, невольно улыбнулась. Левин сидел тихо, потом послышались голоса. Сначала приглушённые, неразборчивые — словно кто-то говорил в полголоса. Он наклонил голову, прислушиваясь. Кажется, их двоe. — Ну вот, — пробормотал он себе под нос. — Прекрасно. Не одна. В груди неприятно кольнуло. Ревность, досада — или, может быть, просто усталость от того, что мир снова не подчиняется его ожиданиям. Он откинулся на спинку дивана и тихо выдохнул, стараясь не думать. Вдруг уличная дверь мягко закрылась. Каждый шорох, каждый тихий шаг отдавался в нём эхом, будто натянутая струна внутри него вибрировала от малейшего звука. — Кажется, заходит в комнату сына… — мелькнула мысль. Он даже не понял, откуда в голове взялась эта уверенность — просто чувствовал, будто сам воздух в доме подсказал ему. Он не шелохнулся, сидел всё так же — нога на ногу, рука небрежно брошена на спинку дивана, будто хозяин, вернувшийся после долгого отсутствия. Глаза медленно скользнули по комнате — на дверь, на окно, на коробку с Лего, которая всё ещё стояла на журнальном столе, как уличающая улика. Где-то за стеной послышался лёгкий скрип кровати, потом — тихий, почти неслышный голос женщины. Он даже не различал слов, но тон знал — мягкий, убаюкивающий. Мельком представил, как она наклоняется над сыном, поправляет одеяло, целует в макушку. От этого образа внутри что-то сжалось. Он отвернулся, пытаясь вытеснить всё, но в груди расползалось странное тепло, смешанное с болью и раздражением. Теперь она направлялась в гостиную. Левин не пошевелился — только глаза его медленно поднялись в сторону двери, где вскоре должна была появиться она. В доме вновь стало слишком тихо. Так тихо, что можно было услышать, как с часов в прихожей падает очередная секунда. Выйдя из комнаты сына и аккуратно прикрыв за собой дверь, Ангелина на цыпочках прошла по коридору. Мягкий щелчок выключателя — и главный свет погас, оставив лишь слабое мерцание настенных бра. Теплый полумрак уютно окутал пространство, а тишина дома — редкая, почти священная — наконец позволила выдохнуть. Она позволила себе короткую улыбку. Наконец-то одна. В голове промелькнула мысль — включить сериал, закутаться в плед и просто забыться хотя бы на минут двадцать и потом лечь спать. День был долгим, силы иссякли. Проходя мимо гостиной, она наощупь нашла дорогу в кухню — зачем включать свет, если каждый угол здесь знаком до мелочей? Шаги её были едва слышны, словно она боялась потревожить ночную тишину. Открыв шкаф, она достала стакан, налила холодной воды и сделала пару медленных глотков. Стекло приятно холодило пальцы, вода текла по горлу, принося краткое облегчение. И вдруг — голос как гром среди ясного небоч — Ну и где ты была весь вечер, Ангелина Юрьевна? Звук прорезал тишину, как нож. Резкий, спокойный, но до дрожи знакомый. Ангелина едва не поперхнулась. Сердце на секунду перестало биться. Стакан с глухим треском ударился о стол, несколько капель воды скатились по пальцам. Она медленно повернулась к источнику звука, не сразу веря, что не ослышалась. Он сидел на диване по царский и Ангелина бы его прибила за это, но останавливала только комната неподалеку от них. Нога закинута на ногу, рука лежит на подлокотнике, а взгляд — цепкий, изучающий, с той самой ленивой усмешкой, которую она помнила слишком хорошо. Спокойный, наглый, до боли знакомый. Левин. Его глаза — темные, глубокие — смотрели прямо на неё, и в них читалась ирония, смешанная с чем-то более опасным, чем просто любопытство. Воздух между ними стал тяжелым, как перед грозой.Она не знала, что сказать. Не знала, зачем он здесь.Только одно было ясно — спокойная ночь закончилась. Сердце грохотало в ушах, губы сами шепнули: — Макс? А он, будто наслаждаясь её реакцией, чуть склонил голову набок и, медленно выдыхая, произнёс: — Давненько мы не виделись, ведьма. Ангелина невольно сделала шаг назад, прижимая ладони к груди, будто пытаясь остановить собственное сердце, которое теперь билось как пойманная птица. Её взгляд метнулся к тёмному коридору — туда, где за приоткрытой дверью тихо спал Марк. Маленький, беззащитный, ничего не подозревающий. — Что случилось? — его голос разрезал тишину, как нож. Он видел, как её глаза дернулись в ту сторону, и ухмылка на лице стала только шире. — Что от меня прячете, Ангелина Юрьевна? — почти шепотом, но с таким нажимом, что каждая буква звучала, будто удар. Он наслаждался этим. Этой её растерянностью, этим страхом, который она пыталась спрятать за выпрямленной спиной и дрожащими пальцами. Она бы дала ему отпор с таким наплывом как в готическом зале, но не сейчас. — Что застыла, мать? — язвительно бросил он, нарочно делая ударение. Ангелина едва смогла выдавить из себя слова. Голос прозвучал неуверенно, будто говорил кто-то другой: — Как ты… нашёл меня? Левин коротко рассмеялся. Негромко, низко, с хрипотцой — от этого смеха по спине побежали мурашки. Он наклонил голову набок, не сводя с неё взгляда, и медленно поднял руку, в которой держал знакомую коробку. — Вроде колдовка, — сказал он, показывая игрушку, — а понять не можешь. Да вот решил вернуть то что принадлежит тебе по праву. Он поставил коробку на стол, будто ставил шахматную фигуру в самый центр поля. — В нашем мире всё просто, Ангелин Юрьевна. Немного огня, немного ритуала — и вот тебе готовый ответ. А ты не ответила на мой вопрос. Где ты была весь вечер ведьма? — А как ты зашёл? — наконец выдохнула она, с трудом сохраняя голос ровным. — Это секрет, — усмехнулся он смотря на коробку. Лунный свет, пробиваясь сквозь занавески, падал на его лицо и высвечивал хищную улыбку. Та самая улыбка, от которой когда-то у неё дрожали колени — теперь же она казалась ей оскалом зверя. В комнате царил полумрак; только серебристые отблески луны скользили по полу, по её бокалу с водой, по коробке, стоящей на столике между ними. — Левин, прекращай все эти игры и проваливай, — её голос дрогнул, но она сделала шаг вперёд, стараясь говорить твёрдо. Он не пошевелился. Всё так же сидел, закинув ногу на ногу, уверенный, спокойный, как будто был у себя дома. — Проваливай, слышишь? — повторила она, но уже тише, почти шепотом. Левин чуть склонил голову, наблюдая за ней, как кошка за встревоженной птицей. — Ты всё такая же, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Думаешь, если повысишь голос, я исчезну? —Я сказала уходи Макс— она смотрела на него и сжала кулаки, чувствуя, как под пальцами дрожит собственная кожа.Всё внутри кричало: вышвырни его, выгони, не смотри ему в глаза. Но как бы она ни старалась выглядеть угрожающей, внутри всё ломалось.Она знала — он чувствует это. Чувствует, как когда-то, до боли точно. — Прошло уже столько лет, — голос Левина звучал хрипло, сдержанно, но за каждой нотой слышался гнев, что копился все эти годы. Он все еще сидел, и лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, подчеркнул резкие линии его лица. — А ты… за всю жизнь так и не поняла, что мы, ижоры, всегда добиваемся своего. Он прищурился, не отводя взгляда, будто хотел прожечь её насквозь. — Ты ведь прекрасно знала, Ангелина, — продолжил он медленно, почти шепотом, — что рано или поздно я узнаю о его существовании. Неужели ты и правда думала, что сможешь навсегда спрятать от меня моего сына? От этих слов у Ангелины будто провалилось дно под ногами. Всё, что она так старательно скрывала четыре долгих года, рухнуло в одно мгновение. Мир сжался до двух точек — её и его взгляда. Он понял. Конечно понял. Он ведь не дурак — Левин всегда умел видеть то, что другие не замечали. И теперь, когда между ними не осталось ни лжи, ни расстояния, она ясно поняла: отрицать бессмысленно. И в следующую секунду он сделал то, чего она так боялась. Левин медленно, с пугающим спокойствием поднялся с дивана. Его движения были точными, уверенными — как у зверя, который наконец решил перейти от наблюдения к охоте. — Почему ты ничего не рассказала мне? — он шагнул ближе, он не спешил — шаг за шагом приближался, и каждый его шаг отдавался в груди гулким эхом— Что, решила сыграть в молчанку? Или… — он усмехнулся холодно, с горечью, — хотела сделать сюрприз? Ангелина застыла. Всё внутри звенело от напряжения, но ноги будто приросли к полу. Теперь между ними оставалось всего несколько сантиметров. — Поверь, — произнёс он тише, почти срываясь, — он удался. Ангелина стояла, как прикованная к полу. Всё внутри кричало, но ни одно слово не выходило наружу. Она понимала, что оправданий не будет — и в этом взгляде, полном боли, злости и чего-то ещё, от чего сердце кололо, читалось всё: предательство, потерянные годы и… любовь, которую он так яростно пытался утопить. Он был уже рядом.Слишком рядом. Она ощутила его дыхание — густой запах табака и виски, смешанный с чем-то чужим, отталкивающим и до боли знакомым. Ангелина скользнула взглядом по нему — чёрная рубашка, чёрные брюки, запястье с часами, словно только вернулся… с похорон. И эта мысль ударила в голову слишком резко, слишком ясно. Похоронив не кого-то — а её надежды. Он грубо толкнул ее к стене и сжал руку чуть выше локтя, не дав ей и шанса освободиться. Он слишком силен, и с годами это только усилилось. — Левин, не валяй дурака, отпусти! Кто тебе вообще разрешил сюда вторгаться?! — Она практически прошептала, но этого хватило, чтобы дать понять, что она не рада. — О, брось, дорогая, даже отцу своего сына нельзя? — наигранно вздохнул он прям у ее лица. — Если бы я знал, что ты захочешь скрыть от меня моего же ребенка, я бы сделал это еще раньше, поверь мне, —тон его резко изменился. Левин стоял неподвижно, как статуя, но в глазах — огонь. Там полыхали ярость, боль, осознание и что-то ещё, куда глубже. В его взгляде смешались четыре года потерь, бессонных ночей и неведомого чувства, которое теперь обрело имя и лицо. Ангелина не могла вымолвить ни слова. Горло сжало, дыхание сбилось, а сердце стучало так громко, что казалось, его можно услышать в тишине.Она смотрела на него — и видела, как в нём борются чувства. Шок. Неверие. Гордость. Обида. Всё разом. А потом его губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но не мог. Только этот взгляд — пронзающий, прожигающий до самой души — говорил за него. Ангелина уже не только запахом, но и телом ощущала его близость — терпкий аромат дорогого одеколона, смешанный с тем неуловимым, мужественным, что всегда принадлежало только ему. У неё перехватило дыхание, когда она осознала, насколько мала в этом замкнутом пространстве. — Что? Не ожидала, да? — голос Левина прозвучал ровно, но в нём звенела сталь. — Как тебе это чувство… когда мир рушится под ногами, когда дыхание застревает в горле, и ты вдруг понимаешь, что всё, что знал, — ложь? Он приблизился еще ближе к ней, не сводя взгляда. Взгляд, от которого хотелось спрятаться, исчезнуть, раствориться в воздухе. — Ну что, Ангелина Юрьевна, — он почти прошипел её имя, — скажи, каково это — смотреть в глаза человеку, которого ты лишила четырёх лет отцовства? Она молчала. Её губы дрогнули, но ни слова не вырвалось. В груди всё сжалось — и стыд, и страх, и злость на саму себя и на него. Левин резко выдохнул, провёл рукой по лицу, будто пытаясь сдержать бурю, которая рвалась наружу. — Ладно, — выдохнул он наконец, — об этом потом. Он сделал паузу, всматриваясь в неё так, словно пытался поймать каждую тень эмоции на лице. — Где ты была весь вечер… с моим сыном? — последнее слово он произнёс особенно чётко, с нажимом, будто проверяя, как оно звучит, какое имеет право быть произнесённым им. — Я не обязана тебе отвечать, отпусти меня— выдохнула Ангелина, стараясь, чтобы голос не дрожал, но внутри всё горело, будто кто-то поджёг её изнутри. Эти слова прозвучали тихо, но сдержанно, почти ледяно. Она выпрямилась, встретив его взгляд — в нём сверкала буря, и всё же она не отвела глаз. — Сначала ты скажешь мне, где была, а потом я, подумав, отпущу. Так уж и быть. — Его голос стал низким, глубоким, от него по телу Ангелины пошла волна жара. Он ещё ближе поддался к ней, и теперь между ними воздуха было не притиснуться. Тепло его тела, сила рук, которыми он держал её в плену, и этот взгляд, ставший внезапно слишком тёмным и жадным, заставили её сердце стучать, как пойманную птицу. Его глаза скользнули по её лицу, останавливаясь на губах. Это была не просто угроза, а обещание, от которого виски начинало ломить. Ей казалось, что она физически ощущает напряжение, исходящее от него, эту кипящую смесь ярости и чего-то другого, такого знакомого и опасного, что когда-то сожгло их обоих дотла. Сквозь тонкую ткань его рубашки она почти чувствовала биение его сердца — быстрое, как и её собственное. В этом узком пространстве, где их разделяли лишь миллиметры, вся её решимость таяла, оставляя лишь животное желание ответить на этот немой, властный призыв. Он медленно опустился к её шее. Ангелина вздрогнула, когда он оставил на нежной коже жаркий, почти горячий поцелуй после чего чуть прикусил будто наказывая. С губ слетел легкий стон, который мгновенно заставил кровь прилить к лицу. Ангелина закрыла глаза пытаясь найти нормальный тембр для дыхания. —Я же сказала что не обязана тебе ничем веретник!—шикнула она. —Отпусти и проваливай—она сказала это из последних капель своей смелости. Левин тихо рассмеялся — не от радости, а от бессилия и ярости, будто дьявол в человеческом обличии. Он наклонился к ее шее и прошептал прямо в ухо: — Конечно, — произнёс он, с кривой усмешкой. — Конечно, ты не обязана. Ты ведь теперь сама по себе, да? Мир, в котором нет места для меня. Он говорил спокойно, но каждая фраза была как удар. — Только вот забыла одну деталь, ведьма, — он наклонился еще чуть ближе, его голос стал почти шепотом, — ты не одна. Теперь есть он, у нас общий сын Изосимова если ты до сих пор не поняла. И хочешь ты того или нет, я в этом уравнении есть. Она знала, она чувствовала, что он усмехнулся. Она пыталась остановить его, ведь буквально недалеко, в соседней комнате, спал её сын. От этого осознания ею овладел панический ужас. Она упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть — но он не шелохнулся. За эти годы он стал только сильнее, устойчивее, будто сдвинуть его теперь было невозможно. — Толкай сколько хочешь, — произнёс он негромко, даже с усмешкой. — Всё равно не получится. — Макс блять, немедленно прекрати, либо... — Она не успела закончить фразу. В этот самый момент в комнате резко загорелся свет. Жёлтый, пронзительный луч ударил по глазам, разорвав интимный полумрак и моментально разрушив напряженную, душную атмосферу. Левин машинально прикрыл глаза рукой, но второй по-прежнему держал её запястье, не отпуская. Их головы одновременно дернулись в сторону источника света, и мир, в котором только что существовали они двое, лопнул от резкости. Медленно, будто вылезая из мути сна, перед ними появился маленький мальчик. Ещё сонный: глаза прищурены, рот чуть открылся, голос шершавый от пережитых снов. Он смотрел прямо на них и, не понимая всей взрослой натянутости момента, спокойно спросил: — Вы кто такой и почему вы держите мою маму? Ангелина почувствовала, как лицо её обожгло стыдом — такой плотный, острый, что казалось, кожа пекла. В голове мелькнула дикая, безумная мысль — миг, на который она и сама испугалась — но тело сработало инстинктом сильнее любых порывов. Ей стало безумно стыдно перед сыном, который только уснул после тяжелого дня. Но больше всего Ангелина думала о том, что придушить бы Левина за это было бы отличной идеей. Марк протёр глаза кулачками, сонно моргнул и, нахмурив брови, глянул то на мать, то на мужчину, ожидая ответа, как взрослый, которому вдруг не дали объяснений. И именно в этот миг Ангелина заметила — тот самый взгляд Левина. Тот, от которого когда-то её бросало в жар и одновременно хотелось вцепиться ногтями — приподнятая бровь, едва заметное движение, когда он не понимал, что происходит, но уже начинал выстраивать логику в своей голове. Её сердце будто пропустило удар. Левин, поняв, что его выдали глаза, мгновенно отвёл взгляд, выпрямился, но затем, словно тень скользнув, снова посмотрел — уже прямо на мальчика в пижаме с динозаврами. — Где твои манеры, парень? — тихо, почти с иронией, произнёс он, делая шаг вперёд. Голос был мягкий, но с тем самым опасным оттенком, от которого Ангелина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Отпустив запястье Ангелины, Левин разжал пальцы медленно, будто сам не до конца осознавал, что делает. В его взгляде теперь мелькнула нерешительность — редкая для него эмоция. Казалось, все слова, все упрёки и злость, что бурлили минуту назад, вдруг потеряли смысл — Не подходи к нему, — тихо, но твёрдо сказала она, уже делая шаг вперёд. Но он будто не слышал. Левин присел на корточки напротив мальчика, руки свободно лежали на коленях, взгляд — цепкий, но без злости. Наверное хотел поближе познакомиться с сыном, но Ангелина была на 100% уверена что Марк это не одобрит. — А где ваши манеры? Это ведь вы у нас дома ночью. Ангелина не удержалась — внутри неё всё словно вспыхнуло. Шах и мат, — подумала она, глядя на сына, и уголки её губ чуть дрогнули.Гордость, горячая и жгучая, расправила плечи: её сын. Он всегда был храбрее, чем казался. Левин тихо усмехнулся — настоящей, искренней, удивлённой улыбкой. Перед ним стояла его уменьшенная копия, почти до мелочей — только мягче, чище, без тех теней, что годами легли на самого Макса. Он чувствовал, как у него сжимается что-то внутри. Как будто время издевательски сошло с ума, и он смотрел в собственное отражение, но гораздо светлее, чем заслуживал. — Вот это характер… — выдохнул он, почти шепотом, чтобы не выдать дрожь в голосе. Марк внимательно смотрел на него — в глазах было всё: детское любопытство, настороженность и капелька упрямства, которое Ангелина знала слишком хорошо. Левин медленно потянулся к мальчику, хотел просто дотронуться до его маленькой ладони, но Ангелина резко схватила его за запястье. — Не смей, — прошипела она, тише, чем шёпот, но так, что воздух будто дрогнул. Он прищурился, и на лице мелькнуло что-то среднее между недоумением и лёгкой усталостью. — Ох, Изосимова… ты серьёзно сейчас? — в его голосе звучала ирония, но глаза выдавали растерянность. Он не понимал, чего она так боится — его? Левин привстал и в ответ схватил ее руку. —Я и так потерял много времен… — Эй вы так и не ответили кто вы — перебил Левина Марк и нахмурил еле видимые брови. — Мальчик, ты разве не знаешь, что взрослых перебивать нехорошо? — Левин хмыкнул сказав это без злости в голосе и, окинув взглядом ребенка, покачал головой.— Скажи, Геля. —А вы что разве не знаете, что мою маму нельзя трогать? Левин поднял одну бровь и тихо без издевки рассмеялся. —Хорошо-хорошо, — произнёс он, приподнимая руки ладонями вверх, словно сдавался перед маленьким генералом, — я не буду трогать твою маму, командир. И сново присев перед ним почти непривычно тёплым голосом сказал: — Как тебя зовут, мальчик? Марк, стоявший чуть сбоку, сжимал в руках уголок своей пижамы с динозаврами и, не моргая, смотрел на него.Молчание повисло между ними на несколько секунд — почти ощутимое, плотное, как воздух перед грозой. А потом мальчик наконец ответил — спокойно, без тени страха: — Марк. И в этот момент всё вокруг будто застыло. Имя ударило в голову Левину, как хлыст. Он знал это имя. Имя, которое он слышал от Ангелины в том далёких годах, но тогда она говорила его как будущие мечты. Он медленно выдохнул, а потом поднял глаза на Ангелину. И всё в его взгляде изменилось. Теперь в нём не было ни сарказма, ни злости — только тишина и понимание, к которому он был не готов. — А вас как зовут? — не унимался Марк, глядя прямо в глаза незнакомцу, не опуская взгляда ни на секунду. И на миг Ангелине показалось, будто она стоит между двух пылающих костров — двух взглядов, которые прожигали друг друга насквозь. Один — острый, цепкий, взрослый, другой — чистый, прямой, но от этого не менее сильный. — Максим Николаевич, — наконец ответил Левин, чуть хрипловатым голосом, будто проглотив комок воздуха. — Рад знакомству, Марк. Он протянул руку и осторожно потрепал мальчика по макушке, но в этом движении было что-то слишком личное, слишком естественное — как будто он делал это не впервые. После чего протянул ему руку. Мальчик чуть нахмурился, посмотрел на мать — Ангелина молча стояла, будто застыла в ожидании. Её пальцы дрожали, но она не произнесла ни слова. И тогда Марк, поколебавшись, всё же протянул свою маленькую ладошку в ответ. И в тот же миг что-то произошло. Левина будто пронзил тонкий, но ощутимый ток — не физический, не земной. Он ощутил, как через его руку прошёл невидимый импульс — мягкий, но глубокий, как дыхание самой вселенной. Воздух вокруг словно сгустился, наполнился вибрацией, а где-то в груди возникло странное чувство узнавания, будто кусочек мозаики встал на своё место. Так вот ты какой, — мелькнуло у него в голове. — Живой. Настоящий. Он медленно перевел взгляд на мальчика, и на миг всё вокруг исчезло — стены, лунный свет, Ангелина, даже воздух между ними. Остались только двое — взрослый мужчина и ребёнок, связанные чем-то, что нельзя было объяснить словами. Тонкая нить — кармическая, неразрывная — зазвенела между ними. Её нельзя было увидеть, но Левин чувствовал, как она пульсирует, как проходит сквозь него, соединяя его сердце с маленьким сердцем напротив. И в тот момент, когда связь между ними стала почти невыносимо ощутимой, Левин медленно отпустил руку мальчика. Ток, словно растворившись в воздухе, ещё мгновение дрожал в его пальцах, а потом стих. Марк моргнул, не понимая, что только что произошло, и оглянулся на маму. Она стояла чуть позади — бледная, напряжённая, будто всё ещё удерживала дыхание. Её глаза встретились с глазами сына, и в этот миг напряжение будто рассеялось. Всю жизнь для Ангелины прошлое оставалось в прошлом — как нечто, что нельзя и не нужно трогать. Ради счастья сына она была готова переступить через собственные страхи и обиды, но познакомить Левина с Марком как полагается — спокойно, с уважением и теплом — так и не решилась. Она знала, что связывать свою жизнь с Левином снова не стоит, что слишком много было сломано и потеряно. Всё, что оставалось — это забота о Марке. В её мыслях постоянно крутилась одна мысль: как отреагирует мальчик на появление отца, которого никогда не видел? Меньше всего Ангелина хотела причинить боль самому близкому человеку — своему сыну. Она не допустила бы, чтобы кто-то — даже Максим — посмел причинить ему вред, тем более прикоснуться с плохими намерениями. Она отказалась от многого — от надежд, мечтаний, личного счастья — только чтобы дать Марку жизнь. Именно ради него она смогла выдержать всё, что принесла судьба. И пусть это было тяжело, но ради сына она была готова на всё.