Тайна в крови

Весь полет Ангелины был пыткой для нее самой. Турбулентность в небе не шла ни в какое сравнение с тем хаосом, что творился у нее внутри. Чтобы хоть как-то утихомирить поток мыслей, она открыла детективную книгу, которую подарила мать, в надежде, что сложный сюжет поможет отвлечься от навязчивых мыслей и усталости. Но как бы она ни старалась, и как бы ни напрягала зрение, следя за строками, поток мыслей только усиливался. Её глаза скользили по тексту, но перед внутренним взором стояли глаза Левина. Вместо улик детектива, она видела его хищный взгляд и чувствовала жжение на своих губах. Каждая минута полета добавляла ей злости за то, что оставила подарок сына — ведь теперь ей придется снова объяснять Марку, почему игрушка отличается. Книга бессильно лежала на коленях, только подтверждая, что от собственной памяти и глупости не сбежать. И вот, наконец, этот полет тоже оставался позади. Самолет приземлился, и Ангелина могла спокойно вдохнуть воздух родных краев — Санкт-Петербурга. Этот город был для неё не просто местом жительства, а убежищем и силой. Она обожала его серый, влажный свет, строгую, имперскую архитектуру и бесконечные, невозмутимые каналы. Петербург никогда не судил, он принимал её со всей её сложностью и тайнами. Это был её личный, холодный, но верный друг, который возвращал ей чувство устойчивости после хаоса. В аэропорту её должна была встретить сестра, так как Марк был ещё в садике, и у неё было только пару часов, чтобы купить новую игрушку для сына. Эта задача была теперь её главным приоритетом — стереть следы своего провала и вернуть сыну праздник. Наконец забрав вещи с ленты — чемодан, который чудом успел на этот рейс, — она сразу же пошла в сторону кофемашины, где обычно встречала её сестра. И вот, наконец увидев родную душу, Ангелина даже забыла про все тяжелые дни. Улыбка сестры, её тёплый, знакомый вид — это было как живительный бальзам после огня. — Ангелина! — воскликнула сестра, и тут же обняла её, крепко, будто не видела вечность, хотя прошло всего-навсего четыре дня. В этих объятиях Ангелина позволила себе на секунду расслабиться и почувствовать себя не «Колдовкой», а просто любимой женщиной. Ангелина крепко обняла сестру в ответ, почувствовав, как часть напряжения уходит. — Привет, Светик — голос Ангелины был хрипловат, она ещё не совсем отошла от пережитого. — Боже, как я соскучилась по тебе и по Питеру! Светлана, отойдя на полшага, внимательно осмотрела её. — Ты выглядишь... как будто тебя протащили через мясорубку. Съемки были такими тяжёлыми? Ангелина криво усмехнулась. — Съемки — это детский сад. А вот дорога обратно... это был ад. Ладно, не сейчас. Ангелина раздраженно махнула рукой, хватая чемодан. — Забыла игрушку. Там был такой дурдом, Света, что я чудом успела на самолёт, понимаешь? И еще мне нужно срочно в детский мир, чтобы купить что-то, пока Марк не вернулся. Светлана, поняв, что лучше не давить, взяла её чемодан. — Хорошо, иду. Но ты мне потом всё расскажешь. Ты кстати голодная? Я тебе кофе взяла. — Голодная, — призналась Ангелина. Они поехали в "Детский мир", и по дороге, наконец, обсуждали всё на свете, кроме того рокового утреннего инцидента. Сестра для Ангелины была всем. Особенно после смерти отца, который был её главным проводником в эзотерику, Ангелина сильно впала в депрессию. Именно Светлана, со всей своей практичностью и неиссякаемой энергией, вытащила её и маму от этого состояния, став опорой для всей семьи. Ангелина прекрасно знала, что Светлане самой была тоже нужна поддержка, но та всегда ставила семью и её благополучие выше своих проблем. Смотря на сестру, которая сосредоточенно вела машину и что-то рассказывала о Марке, Ангелина была ей безмерно благодарна. Эти простые, тёплые отношения, эта безусловная любовь и были тем островком стабильности. Она чувствовала, что рядом со Светой она снова становится сильной. Добравшись до магазина, они быстро купили ещё несколько игрушек и сладостей, чтобы с лихвой компенсировать потерю первого подарка. Макс вёл машину, но преодолев половину пути, он думал только об Ангелине и их отношениях. Дорога и пейзажи пролетали мимо, но в его голове крутилось только её лицо и вкус её губ. Их история была запутанной. Всё началось ещё во время его прихода в "Битву", но с Ангелиной он был знаком ещё задолго до "Битвы", когда она стала его админом канала. Он обратил внимание на её резкость, острый ум и какую-то необъяснимую притягательность в их переписке. Их первая встреча была в небольшом ресторане на берегу Невы, куда он её пригласил, чтобы обсудить дела по каналу. Макс пришел с одной целью, а ушёл совершенно с другой. Рассказав о себе — о своих силах, о своем даре, о своей миссии — он с удивлением узнал, что у неё тоже есть дар. Не такой разрушительный, как у него, но чистый, сильный, магический. В тот момент Макс почувствовал пронзительный удар судьбы. Это был не просто админ, не просто женщина — это была вторая половина его силы. С тех пор он знал: он не отстанет от неё, пока она не добьется успеха. Это было для него не просто желание, а миссия, продиктованная его собственным даром. Она была ключом, она была зеркалом, в котором он мог видеть свой потенциал, и он не мог позволить такому редкому, такому мощному дару остаться в тени. Её успех был неразрывно связан с его собственным предназначением. Она была его Колдовкой, его соратницей, и в его глазах, она принадлежала ему не только из-за страсти, но и из-за общей магической судьбы. Это было настолько важно, что все его дальнейшие действия, включая сегодняшнюю сцену, были лишь отчаянными попытками вернуть то, что принадлежит ему по праву Вселенной. Он помнил их первый поход в лес — не просто помнил, а хранил его до мельчайших, дрожащих деталей. Это была его сокровенная тайна, от одной мысли о которой, даже сейчас, в ярости и виски, становилось тепло внутри, словно в его груди тлел уголек. Он привёз её туда, чтобы показать ей другую сторону мира. Он, бушующий, неуправляемый Макс, научил её, как договариваться со своей силой, как не бояться её, а направлять. Он показал ей, как чувствовать землю, как говорить с ветром, как принимать этот дикий, первобытный дар. Но самым драматичным было другое: она, его Колдовка, в свою очередь, научила его равновесию. Она, с её спокойно-бушующим, но мощной энергией, была его единственным якорем. Когда его бесы начинали рвать его изнутри, когда гнев делал его разрушительным, она была тем тихим голосом, который возвращал его на землю. Она была его равновесием, его противоядием и единственным доказательством того, что он не просто монстр. В том лесу, под сенью древних деревьев, они обменялись не просто уроками, а частями своих душ. И именно эту утраченную часть, это утраченное равновесие, он сейчас так отчаянно пытался вернуть, пусть даже грубостью и силой. Сестра уверенно крутанула руль, и машина свернула вовсе не туда, куда планировала Ангелина. — Света, — нахмурилась она, глядя на дорогу, — нам вообще-то в другую сторону. — Да брось, — легко отмахнулась сестра, не отрывая рук от руля. — У тебя отпуск на четыре месяца! Нужно отметить, как полагается. — Господи… — Ангелина устало выдохнула и закатила глаза, но в уголках губ мелькнула улыбка. — Может, в другой день? — Когда потом? — хмыкнула Света, скосив на неё взгляд. — Ты то в работе, то в делах, то с Марком… Сейчас или никогда, сестрёнка. Ангелина обречённо откинулась на спинку сиденья, глядя в окно. За стеклом медленно проносились серые улицы, залитые мягким светом. — Ладно, — наконец сказала она, — но хоть дай мне вещи домой занести. Разворачивайся. Света бросила на неё задумчивый взгляд, потом всё же вздохнула и, немного порулив молча, притормозила у поворота. — Хорошо, — улыбнулась она. — Только быстро. А то я тебя знаю — скажешь «пять минут», а выйдешь через час. — Да-да, — усмехнулась Ангелина, расстегивая ремень. — Вот увидишь, сегодня я пунктуальная. Машина плавно остановилась у дома, и Ангелина, прихватив вещи и чемодан, выскользнула наружу, чувствуя как лёгкий ветер треплет волосы. Дойдя до своей квартиры, Ангелина со вздохом выдохнула — тяжёлым, освобождающим. Наконец-то она в своём доме, в своём убежище. Оставив чемодан в прихожей, как символ недавнего хаоса, она первым делом отнесла подарки сыну в детскую . Она положила их на столик в углу его комнаты, где Марк обычно собирал Лего — яркие, новые коробки выглядели утешительно. Она решила долго не задерживаться и за полчаса все разгрузить, либо сестра будет ее теребить. Она открыла чемодан и начала разбирать вещи: половину, требующую стирки, отправила в корзину, остальное аккуратно распределила в шкаф. Все свои магические атрибуты — серп, обереги, небольшой мешочек с травами — она отнесла в свою комнату, в специально отведённый столик, возвращая их на место силы. После чего приоткрыла окно чтобы чистый воздух проник в дом. Подойдя в ванную комнату и посмотрев в зеркало, она поняла, что сестра была права: на ней лица не было. Под глазами залегли тени, губы выглядели припухшими, а в глазах ещё стоял нервный блеск. Она быстро привела себя в порядок: смыла остатки дорожного макияжа холодной водой, протёрла лицо тоником с запахом мяты, чтобы хоть немного остудить внутренний жар. Аккуратно расчесала волосы и заново переоделась в свое любимое черное платье до пола. Увидев в отражении себя прежнюю, спокойную Ангелину, она позволила себе впервые за день облегчённо выдохнуть. Ангелина, торопливо накинув платок, почти бегом спустилась по лестнице. Часы на телефоне показывали плюс двадцать три минуты задержки — Света уже наверняка успела вспылить. Выбежав на улицу, она вдохнула прохладный воздух и поспешила к машине. Когда она села на пассажирское сиденье, сестра как раз что-то бурно обсуждала по телефону — жестикулировала одной рукой, то смеясь, то раздражённо поджимая губы. Увидев Ангелину, она тут же оборвала разговор: — Всё, потом перезвоню, у меня пассажир пришёл. Она повернулась к сестре и, прищурившись, смерила её взглядом. — Ну что, готова? — спросила она с лёгкой усмешкой. — Вот другое дело! Хоть на прежнюю себя стала похожа. — Да ну тебя, — фыркнула Ангелина, но уголки губ всё равно дрогнули в улыбке. — Поехали уже, нечего языком чесать. Света хмыкнула, довольная эффектом, и машина мягко тронулась с места. Они ехали в сторону дома мамы — туда, где уже наверняка накрыт стол, где ждут их смех и запах домашней еды. Тем более дома их уже ждали сын Яша и Кирилл — племянник, от этого становилось еще лучше. Света мельком глянула на сестру: — Ну вот, сейчас будет весело. Готовься, мама обещала “маленькие посиделки”. — Если мама говорит “маленькие”, значит, нас ждёт пир на весь район, — вздохнула Ангелина, и обе рассмеялись. Левин уже преодолел четверть пути и теперь оставалось всего пару часов езды. Он уже сто раз пожалел, что приехал на своей тачке. Дорога, казавшаяся бесконечной, выматывала: он устал ехать, шея затекла, а глаза болели от напряжения и недосыпа. Он решил остановиться на обочине, чтобы размять затёкшие суставы. Выйдя из машины, он тяжело потянулся, прогибая спину до хруста, и посмотрел на время. Четыре часа. Он почувствовал к этой цифре безмерную благодарность — это был конец его добровольной пытки. Сев назад в машину, он ещё немного размял шею круговыми движениями, и в этот момент его захлестнуло воспоминание. Когда он разминал шею, он снова вспоминал Ангелину. Когда они ехали в лес по такой же длинной дороге, она всегда садилась рядом и одной рукой разминала его шею. Это было не нежное поглаживание: она делала это сильно, впиваясь своими ногтями в мышцы, находя все точки напряжения и безжалостно их массируя. Это было больно, но приносило невероятное облегчение — физическое и ментальное. В этой грубой заботе было отражение их отношений: боль и спасение в одном флаконе. Левин скучал теперь по всему. По их долгой дороге в лес, полной напряжения и предвкушения. По их работе на погосте, где они вдвоём стояли против самых тёмных сил, чувствуя себя непобедимыми. По их жизни вместе, когда даже банальный быт был пронизан магией и страстью. Они будто были одним целым. Разделение было не просто расставанием, а ампутацией. Он чувствовал, что от него оторвали нечто жизненно важное, что лишило его покоя, равновесия и даже части его дара. В его груди сжималась жгучая, отчаянная тоска. Ангелина была его зеркалом, его противоядием и его проклятием. Он ехал за ней, как за единственным целительным зельем, не чтобы просто обладать, а чтобы вновь стать целым. И эта потребность была сильнее любой усталости или гордости. Чтобы забрать Марка, оставалось ещё пару часиков — редкая роскошь для Ангелины. Поэтому сейчас она могла позволить себе просто насладиться тишиной, побыть среди родных и, конечно, помочь маме с делами. Через десять минут они уже подъехали к знакомому дому. Света припарковала машину у подъезда, и сёстры вышли, неся пакеты — у кого с продуктами, у кого с магазинными вкусностями, которая Света купила заранее. Поднявшись на четвёртый этаж, они позвонили в дверь. Из-за неё тут же послышался торопливый лай — Додоша, мамин белоснежный шпиц, уже радостно предупреждал о прибытии гостей. Дверь распахнулась, и на пороге появилась мама Ангелины — в цветастом фартуке, с той самой собачкой на руках и улыбкой, от которой сразу становилось спокойно. — Мои девочки! — воскликнула она, крепко обнимая младшую дочь и звонко целуя её в щёку. — Ну наконец-то! Додоша радостно залаял, будто подтверждая каждое слово хозяйки. — Ма, ты как всегда, вся в делах, — улыбнулась Ангелина, заглядывая за маму в сторону кухни, где уже явно пахло выпечкой. — А как же! Гости ведь! — весело ответила мама. — Яша! Кирилл! Идите-ка сюда, посмотрите, кто приехал! Из дальней комнаты, почти наперегонки, выскочили два высоких парня. — Мама! — радостно воскликнул Яша и крепко обнял Ангелину, чмокнув в щёку. — Здравствуйте, тётя Лина! — добавил Кирилл подходя чтобы поцеловать тетю. Он всегда называл её «тётя Лина» по-домашнему, Ангелине это нравилось. — Вы же мои хорошие, — прошептала Ангелина, глядя на них с мягкой улыбкой. Мама тем временем уже торопливо брала из рук дочерей пакеты и подталкивала всех к столу: — Ну, проходите, чего стоите! Сейчас мясной пирог достану с духовки. Света рассмеялась: — Вот говорила же, “посидим скромно” — ага, знаю я эти скромные посиделки! Все дружно засмеялись, и в квартире стало по-настоящему по-домашнему тепло. Вот Левин и приехал в свои родные края. Санкт-Петербург встречал его легким веером теплоты — не южным зноем, а той самой, обманчивой, петербургской погодой, когда осеннее солнце пробивается сквозь водянистое небо. Город сразу же обволакивал его знакомой атмосферой: строгая, но величественная архитектура, гранитные набережные, прохладный, влажный воздух, пахнущий Невой и историей. Это был его город — холодный, гордый, соответствующий его собственному характеру. Он всегда чувствовал здесь себя дома, даже если это "дома" было пропитано одиночеством и прошлым. Первым делом, заглушив уставшую машину, он зашел в ближайший круглосуточный магазин. Он купил себе новую пачку сигарет, потому что всю предыдущую он искурил по дороге, сжигая нервы и размышляя об Ангелине. Выйдя из магазина, он сразу же закурил, вдыхая дым уже более спокойно. Докурив, он опять зашел в машину и, наконец, включил зажигание, чтобы поехать к дому и от души отдохнуть. Усталость накатывала волнами, но теперь он был близок к цели. И вот он опять не успевает на зеленый свет и резко притормаживает у стоп-линии. Сзади что-то с глухим звуком падает. Максим изначально даже не понял, что это было. Взглянув на заднее сиденье через зеркало, он заметил игрушку, про которую даже забыл за эти шесть часов дороги. Протянув руку назад, он подтянул пакет и положил его на пассажирское сиденье рядом. Эта коробка теперь была его навязчивой идеей, и он уже не хотел выпускать её из виду. Поехав дальше, он вскоре добрался до своего дома. Доехав, он наконец смог расслабиться — плечи опустились, дыхание выровнялось. Выйдя из машины, он взял все вещи с багажника, не забыв про свою куртку и с этим ярким, неуместным пакетом в руках он вошел в дом. Время рядом с близкими всегда пролетало незаметно. Едва они успели снять верхнюю одежду, мама уже усаживала всех за стол — «на чай, пока гости соберутся». Она всегда так говорила, но под «чаем» подразумевала целый ужин: варенье, пироги, сырники и что-то мясное, что благоухало на всю квартиру. — Мам, давай хоть не накрывай всё сразу, — усмехнулась Света, наливая чай. — Ты будто свадьбу устраиваешь. — А что, не повод? — парировала мама с улыбкой. — Давно все вместе не сидели. Вот к семи соберутся остальные — и Марк будет. Разговор плавно перетекал от повседневных забот к новостям, от планов на отпуск до семейных шуток. Смех, чайные ложки, тихий лай Додоши под столом — всё это создавалo ту атмосферу, по которой Ангелина всегда скучала. Когда чай был допит, Ангелина, как обычно, помогла маме убрать посуду. Сестра тем временем уже ставила на стол бокалы и достала из шкафа любимую скатерть — белую, с вышивкой. В гостиной мальчики что-то оживлённо обсуждали, то ли про предстоящую поездку, то ли про спорт. — В Сочи представляешь, — говорил Кирилл. — Там у нас новый филиал, поедем всё наладим. — Ну хоть море увижу, — засмеялся Яша. — А то кроме твоих отчётов ничего не вижу. — Вот и славно, — улыбнулась Ангелина, поправляя приборы. — Хоть отвлечётесь немного. Часы на стене пробили без пяти шесть. — Так, — сказала мама, вытирая руки о фартук. — Пора, наверное, за маленьким непоседой. Решили единогласно что за ним поедут мальчики. — Мы быстро! — отозвался Кирилл, подмигнув тёте. Ангелина проводила их взглядом, чувствуя лёгкое волнение, как всегда, когда дело касалось сына. А потом глубоко вдохнула, поправила скатерть и, улыбнувшись, занялась сервировкой — стол должен был быть идеальным. Зайдя в дом, он небрежно кинул сумку и куртку на диван, а игрушку поставил на тумбочку под телевизором — туда, где раньше стоял пульт, который он всё равно постоянно терял. Поднявшись наверх, Левин снял верхнюю одежду и переоделся в чистую футболку. Телевизор включил просто для фона — чтобы не было тишины, от которой звенит в ушах. Разбирать вещи он собирался позже — сейчас были дела поважнее. Дома пахло… домом. В буквальном смысле. Немного пылью, немного холодом веело, немного одиночеством — но всё равно домом. Родители сюда почти не заглядывали, однажды назвав это место холостяцкой берлогой. Макс тогда буркнул в ответ, что это не берлога, а броня. На что старики только покачали головами и больше не спорили. Левин и сам понимал, что так долго не протянет — жить в броне, закрывшись от всех, как в танке. Но сейчас ему было не до философии. Действительно, были дела поважнее. Открыв ноутбук, Левин привычно пролистал чаты, ответил на пару сообщений в телеграме, проверил графики и список встреч. Ничего нового. Те же имена, те же цифры, те же обещания.Кликнув на иконку голубого круга с белым бумажным самолётиком, он зашёл на свой канал — привычное русло, привычная проверка. Сообщения от админов, отчёты, пару новых подписчиков. Всё шло ровно. Палец машинально пролистывал ленту вниз, пока взгляд не зацепился за знакомую обложку поста — старые архивы. Серия записей с его письмами. Пальцы замерли. Экран показал первые строки — его же почерк, сфотографированный и выложенный три года назад. Глаза сами побежали по строчкам, будто кто-то внутри перелистывал страницы быстрее, чем он успевал осознать. Он вспомнил, как писал эти слова на серой бумаге — ручка царапала стол, чернила растекались. Тогда камера казалась миром, а каждая буква — якорем, чтобы не сойти с ума. «Ангел…» — слово в тексте кольнуло взгляд. Он закрыл ноутбук — слишком резко, будто обжёгся.Тишина повисла в комнате. Телевизор бормотал что-то на фоне, но теперь звук казался чужим. Он встал, открыл холодильник, достал пиво и вернулся на диван. Телевизор что-то нудно бормотал, мелькая лицами ведущих, — лишь бы не тишина. Он откупорил бутылку, сделал глоток. Холодный вкус прошёл по горлу, будто возвращая его в реальность. Покачав головой пару раз, Левин попытался отогнать лишние мысли. Но, как назло, именно они и полезли. Он вспомнил, как всё началось — их разговоры ещё до того, как он пошёл на «Битву экстрасенсов». Она была первой, кто сказал, что он должен попробовать. И, кажется, единственной, кто в него тогда действительно верил. — Максим Николаевич, вам нужно поучаствовать, — настаивала она, не давая вставить и слова. Он тогда усмехался, пытался отмахнуться, но она не отставала.В этом и была вся Ангелина — если что-то решила, остановить её было невозможно. На съёмках она тоже умудрялась спорить с ним, едва он открывал рот. — Я права! — произносила с той самой уверенностью, от которой у него опускались руки и терялась бдительность. Он смотрел на экран, где шла скучная передача, но видел совсем другое — её взгляд, жестикуляцию, раздражённую улыбку. Она была в его вкусе. Не потому что красивая — таких он видел десятки. А потому что живая и его единственная. Слишком живая для его тогдашней серой жизни. Январь 2021. Звонок, который начался с обычного недоразумения, закончился тем, что рушилось всё. — Ты опять весь в этих своих практиках, Макс! Ты даже со мной нормально поговорить не можешь! — её голос дрожал, но не от страха, а от злости. —Геля, я просто ищу себя. Это не бес, ты не понимаешь это просто работа с энергией. — Да ты сам не понимаешь, с чем работаешь! Это уже не шутки Макс, это не энергия которая была вначале, это… это грязь! Бесовщина! Я не хочу в этом участвовать! Он тогда слишком устал. Все эти слова звучали, как эхо уже сказанного раньше. Он просто положил телефон на стол и не стал перезванивать. После той ссоры они больше не говорили. Ни встреч, ни сообщений.Через несколько недель Ангелина собрала вещи и уехала.Официально — «пожить к сестре».На деле — скрыться.Они с сестрой поменялись квартирами, и теперь никто, даже если бы хотел, не нашёл бы её по старому адресу. А он… искал.Сначала осторожно — звонил, писал, приезжал. Потом злился, потом устал. Телефон молчал,каждый день без ответа становился кирпичом в стене, которую он сам и строил. И, может, именно тогда, среди этого молчания, у него и родилась та самая идея — пойти туда, где всё решается иначе. Где не нужно говорить. Где можно просто доказать. Так он подал заявку на двадцать второй сезон «Битвы экстрасенсов».Не ради славы. Ради того, чтобы хоть кто-то — даже если не она — услышал. Ангелина разговаривала с мамой когда она услышала заветный звонок в дверь. Услышав его, она чуть ли не прыгала от радости — все её нервы, все воспоминания о Левине мгновенно испарились. Она соскучилась по своему сыну до боли.Открыв дверь, она сразу же искала глазами Марка. — Ма-а-а-ама! — Марк был на седьмом небе от счастья, его глаза горели с огромным удовольствием, а рот растянулся в широчайшей улыбке. Безрукавка в его руке упала на пол прихожей, он даже не заметил этого: подбежал к ней, даже не сняв ботинки. — Привет, малыш, я по тебе так соскучилась! — Ангелина крепко его обняла, присев на колени, вдыхая знакомый, родной запах его волос. — Ты же мое солнышко! — Она поцеловала его в макушку. Удивительно, но рядом с Марком она была не та самая ведьма, которая готова была обматерить всех, кто не воспринимал её работу всерьез. Она была не той Колдовкой, которая готова была в клочья разорвать врагов, вроде Левина. Она становилась живой и настоящей рядом с сыном. Все её силы, вся её магия становились мягкими и сосредоточенными в этом маленьком, тёплом теле. В этот момент она была просто Мамой, и эта роль была самой важной и самой целительной из всех. Он был её якорем, её светом, её безусловной любовью, которая стирала всю тьму, которую ей приходилось носить в себе. — Мама, а мы сегодня рисовали! Смотри, какого динозавра я нарисовал! Это стегозавр! Красиво, мам? — Марк был переполнен гордостью. Он начал прямо к лицу мамы пихать рисунок, испачканный гуашью, показывая свой шедевр. На листе красовалось нечто зелено-коричневое с торчащими пластинами. В этот момент из коридора выглянула бабушка, которая как раз надевала очки. — Бабушка! Смотри, смотри! — Марк, позабыв обо всём, чуть не спотыкаясь, хотел похвастаться рисунком. Ангелина с теплотой покачала головой, смотря на сына, который, плюнув на правила этикета, снова даже не снял ботинки. — Марк, ботинки! — Ангелина строго, но с улыбкой посмотрела в его сторону. — Ой, сейчас! — Он быстро сел и снял их, прежде чем продолжить свой наскок на бабушку. Бабушка театрально удивилась и восхитилась рисунком младшего внука, тут же забрав его. Пройдя на кухню, она повесила его на холодильник рядом с другими шедеврами, которые Марк носил и к бабушке, закрепляя их семейный ритуал. Гости заполнили почти всю гостиную: кто-то уже сидел за столом, кто-то танцевал, а дети носились по коридору, смеясь и поднимая шум. Сестра Ангелины хлопотала возле стола, разливая вино и подавая закуски, а сама Ангелина помогала ей, то принося тарелки, то поправляя скатерть. Смех, аплодисменты, тосты — всё сливалось в одно большое, тёплое чувство семьи и радости. Ангелина наблюдала за всем этим, ощущая, как напряжение последних дней потихоньку спадает. Марк, довольный и слегка перепачканный кремом, сидел с другими детьми и что-то увлечённо лепил из пластилина. — Ну хоть сегодня всё спокойно, — тихо сказала она себе, отпивая глоток вина. В этот момент сестра подбежала, чмокнула её в щёку и протянула тарелку с закуской: — Ешь, не стой, праздник же! Ангелина улыбнулась. Сегодня ей действительно не хотелось думать ни о чём другом — ни о работе, ни о прошлом, ни о нём. Левин даже не заметил, как осушил банку до дна. Пиво выдохлось, как и он сам.Каналы на телевизоре давно пошли по второму кругу — одно и то же лицо, одни и те же новости, одинаково скучные, одинаково ненужные. Он почесал щетину, нахмурился и усмехнулся без причины. — Нехера, — буркнул себе под нос и откинулся на диван. Голова гудела, мысли путались. Он пытался собрать их в кучу, но каждая уползала в свою сторону — то к делам, то к прошлому, то к лицу, которое не выходит из головы вот уже четыре года. «Хватит», — подумал он, закрывая глаза. Тело будто отключилось раньше, чем мозг успел договорить. Шум телевизора стал фоном, приглушённым, словно через вату. Он ещё чувствовал вкус пива на языке, слышал редкие щелчки переключаемых каналов, а потом… просто провалился. Может, это была усталость от дороги. А может, просто всё остальное навалилось сразу. Гости то и дело сыпали на Ангелину вопросами, кто о чём — один про проект, другой про съемки, третий про участников. Она старалась отвечать мягко, не выдавая деталей — договор о неразглашении никто не отменял. Поэтому каждый раз, когда разговор подходил к «опасной зоне», она ловко переводила тему, улыбаясь и наливая чай. — Вот мне, — начала тётя Наташа, сестра покойного отца, облокотившись на стол, — нравится это шоу! Молодец, Ангелинка, что решилась. Такая у нас смелая девочка! Ангелина чуть смутилась. — Спасибо, тёть Наташа, — ответила она, передавая пирожное Марку, который уже подбежал к столу, глаза — как два прожектора. — Марк, ну что за ребёнок… — тихо вздохнула Ангелина, наблюдая, как сын, с пироженном в руках убежал к друзьям. «Нет бы поесть нормально, как все», — подумала она, но губы всё равно тронула улыбка. Тётя всегда её хвалила, за всё — за выбор профессии, за сына, за выдержку. Даже когда другие в семье крутили носом от её решений, Наталья вставала на защиту. — Да что вы её всё спрашиваете, — сказала она теперь, бросив взгляд на соседей по столу. — Главное, что у неё всё хорошо, правда ведь. Если бы это было правдой, но Ангелина не подавая виду улыбнулась, чувствуя, как немного отпускает напряжение. Мама, заметив это, молча положила руку на плечо дочери — мол, не переживай, родные рядом. Левин поднялся, пошатываясь, и направил взгляд в сторону часов. Время было около 10 вечера, когда Максим наконец соизволил проснуться. Телевизор всё ещё бубнил впустую, словно весь вечер пытался с кем-то поговорить. Он поднялся и поплёлся в ванную, босиком по прохладному полу.Холодная вода ударила по лицу, будто возвращая его из полусна в реальность. Он посмотрел в зеркало — помятое лицо, синяки под глазами, щетина в три дня. — Ну и морда, — пробормотал он, хмыкнув. — Алкашня, мать его. У Левина, если можно так сказать, был выработан собственный иммунитет к алкоголю. Он мог выпить полбутылки — и не выдать ни единой эмоции. Ни покрасневших глаз, ни неуверенного шага, ни пьяной болтовни. Организм привык,привык глушить всё — боль, усталость, обиды, сожаления — привычным миксом: пиво, самогон, виски, водка. Что угодно, лишь бы заткнуть внутри этот бесконечный шум. Сам Левин прекрасно понимал, что всё это — не выход. Но по-другому он пока не умел. Открыв холодильник, достал бутылку холодной воды.Пластик хрустнул в руке, когда он открутил крышку и сделал несколько быстрых, жадных глотков. Ледяная вода прошла по горлу, возвращая хоть немного ощущения жизни. Он стоял, опираясь плечом о дверцу холодильника, когда взгляд случайно зацепился за что-то в гостиной, на тумбочке под телевизором. — Что за?.. — тихо выдохнул он, нахмурившись. Он дойдя до телевизора машинально потянулся, поднял коробку, повертел в руках. Положив коробку обратно на тумбочку, Левин тяжело выдохнул и плюхнулся на диван. Пульт оказался под рукой, и он бездумно ткнул в кнопку включения. Экран вспыхнул тусклым светом — по какому-то старому каналу шёл «Улица разбитых фонарей», ещё тех времён, когда сериал только начинал набирать обороты. Он машинально сделал громче — чтобы хоть чем-то забить тишину в доме. Звуки сериала, хриплые голоса, сирены — всё это будто служило фоном для его мыслей, которые никак не хотели утихнуть. Но взгляд всё равно снова упал на коробку. LEGO с динозаврами стояло там, спокойно, будто ждало, пока он решится. Может, это повод… — мелькнуло где-то в глубине сознания. Повод увидеться. Просто случайно, просто вернуть вещь. — Ага, конечно, — усмехнулся он, но уголок губ дрогнул. Ну а что, — подсказал внутренний голос, тот самый, которому он никогда не рад. Ты ведь не просто так её хранишь. Значит, хочешь и ищешь повод. Может, хочешь увидеть, как она удивится, как растеряется… — Заткнись, — прошипел он, подаваясь вперёд. Не хочу я ничего такого. Хочешь, — противно, почти насмешливо отозвался голос. Зачем тогда хранишь? Верни ей игрушку, Макс. Пусть увидит тебя. Пусть вспомнит. Тебя ведь так и тянет к ней, да? Он сжал кулаки, чувствуя, как снова накатывает злость — на себя, на голос, на всё это бессмысленное прошлое. Этот сучёныш всегда знал, когда появиться — и когда исчезнуть. Когда он нужен — его нет. А когда Левин только-только начинает приходить в себя, он выползает наружу, шепчет, копает, вонзает когти в старые раны. — Хватит, — произнёс он тихо, глядя на экран, где герои сериала смеялись над чем-то незначительным. — Просто хватит. По старому адресу её нет. Я искал уже, — выдохнул Левин, глядя на экран телевизора, где мелькали полицейские мигалки. — Что ты от меня хочешь, а? Да брось, Левин, — голос снова раздался внутри, ленивый, чуть насмешливый, но с какой-то странной уверенностью. Я тебе что, шутка, что ли? Сколько можно притворяться, будто тебе всё равно? Левин сжал бутылку так, что пластик хрустнул в руках. — Я сказал, отстань. Бери игрушку и поехали, — голос стал настойчивее, будто кто-то внутри него наклоняется ближе, шепчет прямо в ухо. Ты ведь всё равно не успокоишься, пока не увидишь её. Пока не убедишься, что с ней всё в порядке. А может, просто хочешь доказать, что ты уже другой… что тебе не больно. — Я же сказал — нет, — резко произнёс он, почти грубо, — угомонись. Он отпил воды, надеясь, что холод и этот звук глотка заглушат внутренний шум. Но не помогло. Не хочешь играть в детектива? — переспросил голос, теперь чуть тише, почти с ухмылкой. Тогда зачем всё ещё держишь коробку у телевизора? Верни ее хозяйке Левин закрыл глаза, глубоко выдохнул. Молчание, если бы голос был человеком наяву он бы ему врезал. Он поставил бутылку на стол и долго смотрел на свои ладони — крупные, сильные, но в этот момент почему-то дрожащие. — Потому что не выбросил, — наконец прошептал он. — Не потому что хочу увидеть. А потому что не хочу, сам буду играть если надо. Ага ща детство у него в жопе заиграло, — тихо хмыкнул голос. — Потому что не смог забыть. — Я дам тебе видение, так уж и быть, — протянул голос через несколько минут, будто делая ему одолжение. Тон был самодовольный, ленивый, и от этого бесил ещё больше. Левин устало закатил глаза. — А что, когда я искал её целый год, ты не мог «дать видение» тогда? — Не хотел, — хмыкнул голос. — А сейчас — хочу. В его интонации было что-то издевательское, почти детское. — Сукин сын, — произнёс Левин вслух, сквозь зубы, вставая с дивана. Он прошёл в кабинет — туда, где на нижней полке стояли вещи, которые он давно обещал себе не трогать. Маленькая жестяная коробка с углём, несколько ароматических палочек, старая медная чаша и спички. Всё привычное, до боли знакомое. Он вытащил всё это на стол, зажёг свечу. Пламя дрогнуло, вытянулось, будто узнав своего хозяина. Воздух мгновенно наполнился запахом дыма и трав, едким, но тёплым. Левин провёл рукой над огнём, медленно, осознанно, будто пробуя температуру энергии. Глаза чуть прищурились — зрачки сузились до узких щёлок. Огонь дрожал, будто жил собственной жизнью. Пламя вытягивалось в спирали, шептало, трещало, и Левин не сразу понял — это звук в комнате или у него в голове. Картинка становилась всё яснее: Девятиэтажный дом, серые стены, зеленая лавочка у подъезда. Он будто знал это место, знал запах, шум, даже ржавчину на перилах у входа. Огонь дрогнул и вспыхнул чуть ярче. Теперь он видел точно — третье окно справа, второй этаж, светлый занавес, а за ним силуэт женщины. И вдруг, среди языков пламени, мелькнула цифра — 26. Яркая, огненно-красная, будто выжженная на воздухе.       Он понял сразу — номер квартиры. Пламя затрещало, словно усмехнувшись, и в одно мгновение сжалось в маленький огонёк свечи. Комната снова наполнилась тишиной,Левин выдохнул, будто заново научился дышать.Пальцы дрожали, лоб покрылся потом, а в груди всё ещё пульсировала картинка: девятиэтажка, окно, шторы, и эта чёртова цифра.Он провёл ладонью по лицу, тяжело выдохнул и хрипло сказал: — Ну ты и тварь, раньше это все не мог сделать? Голос внутри тихо усмехнулся: В смысле ты не доволен? Я тебе помог. Теперь твоя очеред. —Ага помог он—хмыкнул Левин. Зато теперь ты знаешь, куда идти, — лениво ответил голос изнутри. Левин встал, затушил свечу и в комнате запахло гарью и холодом. Он обернулся к тумбочке — коробка с динозаврами всё ещё стояла на своём месте. И теперь, почему-то, она казалась не просто игрушкой. Она была ключом. Левин стоял возле машины, держа в руке коробку с лего. Небо над городом было низким, тянуло сыростью и осенним ветром, а внутри — всё то же странное ощущение, будто его ведут. Он не любил такие моменты — когда разум отступает, а тело действует само. Но сейчас сопротивляться было бессмысленно. Дорога заняла не больше двадцати минут. Дом оказался именно тем, что он видел в пламени: облезлый фасад, тусклые окна, тихий и отдаленный район города. «Да, родные девятиэтажки Питера», — пробормотал он, глядя вверх. Второй этаж, окно чуть приоткрыто. Он и не сомневался что окно будет открытым эта была ее привычкой поэтому он даже не удивился. Он крепко держа коробку подмышкой подошёл ближе. Рядом, сбоку от дома, торчала старая пожарная лестница, покрытая ржавчиной и пылью, но всё ещё крепкая. Она, как по заказу, вела прямо к тому самому окну. — Ну и приключение, — хмыкнул Левин, убедившись, что вокруг пусто. Он ухватился за холодные перекладины, чувствуя, как металл режет ладони. Поднимался медленно, стараясь не шуметь, хотя каждая ступень скрипела, как предатель. На уровне второго этажа ветер ударил в лицо, пахнул мокрым воздухом и чем-то знакомым — тем, что когда-то было её домом. Он осторожно подцепил раму пальцами — окно оказалось неплотно закрытым, чуть приоткрытым. — Спасибо, Ангелина Юрьевна вам что не бросили эту привычку— пробормотал он с нервным смешком. Одним движением приподнял створку, оперся коленом на подоконник и ловко скользнул внутрь. Нога задела штору, та чуть качнулась, но, к счастью, не сорвалась. Он мягко приземлился на пол — тихо, как будто всю жизнь лазал по окнам. Запах трав ударил резко — терпкий, насыщенный, будто в воздухе ещё висело тепло недавно заваренного сбора. Что-то вроде лаванды, мелиссы и ещё чего-то, чего он не смог определить, но этот аромат был… её. Левин глубоко втянул воздух, и в груди защемило — память, как всегда, умела бить точно. Он сделал пару шагов вперёд и понял, где находится. Это была её комната. Стены — всё в тех же мягких тонах, книжная полка, аккуратно сложенные подушки, на стуле накинут кардиган, — всё дышало Ангелиной. Он рефлекторно отряхнул с себя пыль, будто это могло хоть немного смыть ощущение, что он вторгся туда, где быть не должен. Потом, как воспитанный человек, снял кроссовки и аккуратно спрятал под кровать. Он прекрасно знал — она не выносила, когда в обуви заходят дальше прихожей. — Привычки, чёрт возьми— пробормотал он себе под нос с усталой усмешкой. Дом встречал тишиной. Ни шагов, ни шорохов — никого. И тут его осенило: а ведь в окне не было света. Он думал, она просто спит, а на деле — дома никого нет. Коробка с лего тяжело перекатывалась в руках. Он сжал её крепче, прошёл по коридору и оказался в гостиной, плавно переходящей в кухню. Свет луны скользнул по столешнице, по чашке с засохшим следом чая, по раскрытому журналу на диване. На стене часы показывали 23:48. — Похоже, я всё-таки вовремя. Хорошо что не зашел через дверь— тихо выдохнул он, ставя коробку на стол.