Дохлый лев лучше живой собаки

Вегасу четырнадцать… Он не хочет находиться в доме Основной семьи. Ему противна толпа безмозглых телохранителей. Мальчик с тоской высматривает просвет, скрывающийся за спинами громил, оцепивших кольцом ненавистное здание. Кажется, и Солнце не проклюнет крохотный лучик сквозь ораву грузных тел. И свежий глоточек воздуха затеряется в удушающем запахе пота и дешёвого одеколона. Вегасу хочется забиться в самый дальний угол. Чтобы никто не смог его отыскать. И тихо сидеть там.

Возможно, до самой смерти...

Возможно, до следующей Жизни...

Но вместо этого он стоит рядом с отцом и ждёт. Ждёт, когда начнётся представление третьего сына Главы Основной семьи… Мальчику грустно. Ему искренне жаль своего только появившегося на свет кузена. Вегасу тошно от простого осознания: малыш родился не в то время, не в том месте. Не в той семье. Ад — не для невинных душ. Но бедному крошке не повезло… Неподалеку раздаётся громкий детский плач. Вегас оглядывается через плечо, сразу замечая источник душераздирающего крика. И, извинившись, отходит. Ловя мимолётный кивок отца. — Ничего, Родной, ничего, — тихонько воркует мальчик, бережно подхватывая на руки семилетнего Кинна, умудрившегося упасть на ровном месте и расшибить коленку. Садится на скамейку, устраивая малыша на коленях. Долго роется в рюкзаке, выуживая пузырёк спирта, ватку и пластырь. — Терпи, маленький! — смачивает ватку и прижимает к кровоточащей ранке, осторожно обрабатывая. — Ранки заживут. Но впредь береги маленькие ножки. Когда-нибудь они уведут тебя навстречу счастью. Тебе предстоит повидать большой мир. И я верю, что ты сможешь увидеть всё, чего мне никогда не доведётся! — торопливо бормочет, приклеивая пластырь. Вегас верит, что однажды его любимый кузен сумеет вырваться из этого порочного круга. Анакинн слишком смышлён и упрям, чтобы раболепно покориться. А он, Вегас, поможет ему преодолеть сомнения и страхи. Он же старший... — Ви! Тебя спохватились! — слышит мальчик насмешливый голос. — Кинн, что ж ты как тряпка! Орёшь на пустом месте! Танкхуну десять, и он уже беспрекословно потакает всем ужасающим отцовским прихотям. Может, не моргнув глазом, застрелить человека. Устройство любого огнестрельного оружия знает, как свои пять пальцев. Надеяться на человечность старшего кузена не приходится. — А ты чего тут забыл? — сухо спрашивает Вегас, попутно ставя успокоившегося Кинна на ноги и отряхивая пыль с шортиков. — Родной, сильно болит? — обращается он к малышу. — Совсем не болит, Ви! — тараторит Кинн и протягивает руку. — Спасибо! Пойдём скорее, а то папа сегодня не в духе… — «Кто бы сомневался!» — ядовито хмыкает про себя Вегас, аккуратно беря мальчика за руку. Когда они занимают места, как раз из дома выходит дядя Корн, держа в руках большой пушистенький свёрток. За ним робко семенит полненькая женщина с безучастным лицом и пустым взглядом. Рождение младшего сына не принесло ей радости. Если бы у неё был выбор, Лили никогда бы не встречалась с Корном. Но нельзя повернуть время вспять. Сам же «счастливый» отец хмуро дырявит глазами своего брата, не обращая внимания ни на Кинна, тянущего крошечные ладошки к захныкавшему брату, ни на Кхуна, стоящего чуть поодаль и скучающе наблюдающего за тошнотворным цирком, ни на Вегаса, мягко берущего Анакинна за руку, отводя в сторону. — Ты опоздал, Кан, — брезгливо морщится дядя, переводя презрительный взор на племянника. — Этого можно было не брать, — мальчик чувствует, как вздрогнул Кинн, крепче цепляясь за его руку. Ноготки, впившиеся в ладонь, ранят кожу разбитыми осколками хрупкого сердца. — Но раз уж почтили своим визитом… Кан выходит вперёд и молча протягивает руки к новорожденному племяннику. Корн, неприятно удивлённый мягким жестом брата, отдаёт младенца так быстро и неаккуратно, будто вот-вот швырнёт свёрток на пол и примется топтать… Прав Кинн — дядюшка сегодня в ужасном настроении… — Брат мой! — голос Корна фальшиво мягок. — Помоги выбрать имя прелестному племяшке. Кан несколько секунд хранит молчание, мрачно размышляя над чем-то. А затем, осторожно покачивая шевелящегося и хныкающего малыша, подходит к сыну, шепча одними губами: — Возьми… Мальчика коробит мелкая дрожь, когда он чувствует на своих неуклюжих руках нежное тепло детского одеяла и закутанное в него тельце. Вегас наклоняет голову и долго вглядывается в ангельское личико, отмечая весьма серьёзный встречный взор. Невесомо касается пальцами загнувшихся краёв одеяла, расправляя. И тихонько шепчет, мягко улыбаясь: — Приветствую тебя в нашей семье, Кимхан… Поют птицы. Деревья торжественно шелестят поздравления, благословляя тернистый путь новой крохотной Жизни. На мгновение чудится, что мир не так страшен. Ведь наступило прекрасное Лето, а значит у всего живого появилась надежда. — Хм, интересный выбор, — голос дяди омрачает умиротворение сквозящей в нём насмешкой. — Да будет так! Вегас моргает, с трудом возвращаясь в ненавистную реальность. Снова отстранённость в широко раскрытых глазах. Снова маска из воска на бледном лице мальчугана… Кимхана уносят. Кинн заливается плачем от негодования, ведь ему хотелось подержать на руках брата. Тем самым ещё больше обозлив отца. К слову, дядя Корн очень неразговорчив, когда впадает в гнев. Его излюбленный способ выплеснуть негативные чувства — удар такой силы, что вылетают зубы и ломается шея. Чаще всего не рукой, а чем-нибудь тяжёлым. И желательно острым. Но сейчас у него под рукой ничего нет, поэтому дядя замахивается широко, собираясь влепить Кинну смачную оплетуху и лишить мальчика переднего ряда молочных зубов. Но в последнюю секунду ладонь с силой бьёт по лицу упавшего на колени Вегаса, чудом успевшего спрятать кузена за своей спиной. Впрочем, Корну без разницы, на ком вымещать разъедающую нутро злобу. Потому нежную щёку Вегаса опять обжигает пощечина. И ещё… Ещё… Мальчик сбивается со счёта на десятой. Он покорно стоит на коленях, спиной чувствуя прижавшегося к нему Кинна. И чужие-родные слёзы, промочившие белую ткань рубашки. А дядя с каждым ударом распаляется ещё пуще, истошно рыча: — Бестолковые. Безмозглые. Недостойные называться моими сыновьями. И племянником тоже! — выплёвывает он в лицо Вегасу и наносит удар помощнее. — Ещё и сестрица носит в своём чреве отродье! «Так вот в чём дело!» — проносится в голове Вегаса затравленная мысль, пока на губах растекается сладковатый железный привкус. Удары продолжаются, но мальчик лишь сильнее распрямляет плечи, покрывая ласковой тенью сгорбившегося на земле Кинна. Вегас привык… Лучше пусть выбивают дух из него, полосуя кишки бесконечными ударами, чем с головы ни в чём не повинного ребёнка слетит хоть один волосок. Вегас знает — Кинн непременно хлебнёт отцовой «любви». Но это произойдёт позже. Тогда, когда малыш окрепнет. И рубцы на шатком сердечке, оставленные безжалостным кинжалом Судьбы, чей клинок заостряется с каждым произнесённым словом отца, загрубеют… Последний пинок в живот исполнен такой слепящей ярости, что Вегас заваливается на бок, едва не придавив собой маленького кузена. Но он вовремя откатывается, тяжело дыша. Ему кажется, что вместо лица у него — содранное с кости мясо. Боль свирепа, и в какой-то момент она просто игнорируется измученным детским телом. И разумом. И всё же Вегас в сознании. Слышит затруднённое дыхание дяди, постепенно приходящее в норму. Обостренными болью нервами ощущает задушенные всхлипы Кинна, ужасом холодящие объятую лихорадкой кожу. И с огромным усилием кривит израненные губы в успокаивающей усмешке. «Пока я жив — ты в безопасности, родной!» — крутится в голове обещание. Клятва, данная в миг прощания. Ведь Вегас почти уверен — больше он не откроет глаза. — Закончил? — сухо осведомляется Кан. И только Вегас слышит в голосе отца презрение и тихое проклятие. — Твой отпрыск попал под горячую руку. Нечего изображать из себя героя! — конечно же, Корн не чувствует вины за содеянное. По его скромному мнению, все заслуживают наказания. Потому что у каждого есть своё мнение и право его оспорить. А Корн страшно не любит, когда ему перечат. — Разумеется…, — соглашается Кан, склонив голову. Больше никто не произносит ни слова. Корн, окончательно успокоившись, удаляется, что-то напевая себе под нос. Кинн подползает к лежащему на земле Вегасу, сворачиваясь клубком рядом с ним. Мальчик пододвигается ближе, нежно обнимая малыша и коротко целуя в макушку. Гнетущая тишина нарушается лишь спёртым дыханием и беззвучным, надрывным воплем. Надежда умирает последней… Для Вегаса она умерла… сейчас…

От края до края небо в огне сгорает И в нём исчезают все надежды и мечты Но ты засыпаешь, и Ангел к тебе слетает Смахнёт твои слёзы, и во сне смеёшься ты...