Пока не расцветёт

      — День рождения? — переспросила Беллатрикс с оттенком тревоги. — И… будут люди? Гермиона чуть кивнула, осторожно.        — Только мои. Джинни, Гарри… пара близких. Ничего большого. Я просто… я бы хотела, чтобы ты была там.       Тишина растянулась между ними. Беллатрикс уставилась в окно, будто там могла найти оправдание для отказа. Но вместо этого она выдохнула и сдалась.       — Хорошо. Ради тебя.

***

      Гостиная была залита мягким светом, полки уставлены цветами, над диваном — неровно висящие гирлянды. Гарри смеялся громко, Джинни уже успела пролить сидр на подушку, и все чувствовали себя как дома.       Беллатрикс стояла чуть в стороне от шумной компании, опершись на дверной косяк, и всё время ловила взгляд Гермионы. Та смеялась, что-то рассказывая Джинни, потом обнимала Луну, потом бегала с тарелками... И каждый раз её глаза непроизвольно возвращались к женщине в тени.       — Ты точно хочешь остаться? — спросила Джинни раньше в тот вечер.       — Нет. — Беллатрикс тогда вздохнула. — Но я останусь. Ради неё.

***

      Позже, когда гости были увлечены разговорами и музыкой, Гермиона ушла на кухню, чтобы достать ещё сладостей и передохнуть от всей этой суеты.Рон, шатаясь, подошёл к Гермионе. Его щеки горели, а взгляд блуждал.       — Гер... Гермион, — проговорил он, цепляясь за столешницу. — Ты знаешь, я... всегда... ну, ты и я...       — Рон, может, воды? — мягко предложила она, пытаясь отступить, но он уже приблизился, неуклюже подняв руку.       — Ты должна быть со мной. Всегда должна была быть. Все так думали. Даже Гарри! — он засмеялся. — Ну же, обними меня, день же рождения!       — Рон, прекрати, — голос Гермионы стал твёрже, когда она попыталась отстраниться, но он неловко схватил её за плечи.       В следующий момент между ними встала тень — Беллатрикс, молчаливая и внезапная, как гроза.       — Убери руки. — Её голос был ровным, но холодным.       Рон фыркнул:       — А это ещё кто? Подруга из сада?       Беллатрикс перехватила его руку — мягко, но с силой, от которой Рон моментально отшатнулся. В её глазах вспыхнуло что-то первобытное, и даже пьяный он это почувствовал.       — Выйди. — Она не повысила голос. Но в нём было столько лезвий, что Рон покачнулся, пробормотал: «Да ладно вам...» и, спотыкаясь, ушёл в сторону ванной.       Гермиона стояла, затаив дыхание.       — Спасибо, — прошептала она. — Но ты не должна была...Прости за него.       — А если бы я не встала? Ты бы позволила ему прикасаться к себе? — Беллатрикс сделала шаг ближе. — Я не привыкла делить. Тем более тебя.       Гермиона широко распахнула глаза. Сердце застучало в груди слишком громко.       — Меня?.. — прошептала она.       — Да. — Беллатрикс стояла так близко, что между ними не осталось воздуха. — Тебя.       — Белла? Ты сейчас такая... — Гермиона попыталась найти слова, но запнулась.       — Какая? — тихо спросила Беллатрикс. — Искренняя?              Гермиона выпрямилась.       — Ты… ты так странно смотришь. Всё хорошо? Может, тебе некомфортно? Я знаю, ты не любишь…       — Гермиона.       Голос был тихий, почти шёпот, но с внутренней силой. Она сделала шаг вперёд, коснулась кончиками пальцев её щеки.       — Ты слишком много спрашиваешь.       — Я просто…       Но закончить Гермиона не успела. Беллатрикс наклонилась — и поцеловала её. Мягко. Уверенно. Без суеты, без объяснений. Только дыхание, тепло и вкус чего-то давно желанного.       Мир исчез. Исчезли голоса в гостиной, хлопанье дверей, даже свет казался расфокусированным.       Когда Беллатрикс отстранилась, глаза Гермионы были чуть затуманены.       — Вот теперь всё в порядке, — прошептала Беллатрикс.       Гермиона улыбнулась — и впервые за весь вечер почувствовала себя полностью, безоговорочно целой.       Это был не просто поцелуй. Это было признание, прорыв, смелость, которой им обеим не хватало раньше. Мир будто сжался до одной точки, до одного касания. И в этой точке было всё. — Ой... — раздалось сзади.       Они отстранились, и обе резко повернулись. В дверях стоял Гарри, с бокалом в руке и явно навеселе. Он уставился на них, потом смущённо почесал затылок, отступил на шаг и с виноватой улыбкой пробормотал:       — Так, уходим... этим голубкам нужно остаться вдвоём!       — Гарри! — закричала Джинни из-за угла. — Что ты орёшь?       — Да я… да я ничего… просто… Тсс! Все на выход! — И он, покачиваясь, направился обратно в гостиную.       Гермиона закрыла лицо руками, смеясь и краснея одновременно.       — Господи… теперь все узнают.       — Ну и пусть. — Беллатрикс смотрела на неё так, будто больше никого не существовало в этом мире. — Может, впервые в жизни мне всё равно, что думают другие.

***

      Позже Гермиона провожала гостей. Все были добродушно-пьяные, весёлые, никто не смотрел слишком внимательно.       Беллатрикс молча стояла у стены, не вмешиваясь, но каждый раз, когда Гермиона оборачивалась — она была там. Как якорь. Как выбор.       Когда дверь за последним гостем закрылась, наступила тишина.        Гермиона повернулась к Беллатрикс.       — Ты осталась, — прошептала она.       — И не уйду, — ответила та.       И Гермиона подошла к ней — неуверенно, с трепетом — и, впервые, сама потянулась к её губам. Тихо, просто, будто всё, что раньше мешало — растворилось.       — С днём рождения, Гермиона, — шепнула Беллатрикс. — Ты стала моим началом.       Тишина повисла между ними, насыщенная чем-то новым — хрупким, как стекло, и таким же сияющим.       Гермиона посмотрела на неё — серьёзно, глубоко.       — Знаешь… — она проглотила волнение. Алкоголь в крови придавал храбрости — Мне все дарили подарки сегодня. Но ты — ты и есть мой подарок. Самый главный.       Беллатрикс опустила глаза, но Гермиона уже была рядом, коснулась её руки, обвела пальцами запястье, поднялась чуть на носки и поцеловала — медленно, уверенно, будто утверждала: «Я выбираю тебя».       Беллатрикс почти задохнулась от этого поцелуя, от силы, с которой Гермиона вдруг распорядилась этой ночью.       — Пойдём, — прошептала Гермиона, её голос был низким, горячим, решительным.       Гермиона закрыла дверь спальни и повернулась к Беллатрикс. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, дыхание чуть сбилось — от эмоций, от долгого вечера, от близости, которая наконец-то стала возможной.       Беллатрикс стояла у окна, её лицо наполовину скрывал свет фонаря с улицы. Она не двигалась, только взглядом держала Гермиону — будто не верила, что всё происходит на самом деле.       Гермиона подошла ближе, не отводя глаз.       — Я хочу тебя, — прошептала она, пальцы мягко коснулись руки Беллатрикс. — Не просто как подарок. Как выбор. Как желание. Как то, что я не хочу больше держать в себе.       Она потянулась, медленно поцеловала угол губ, потом подбородок, шею — туда, где сердце билось чаще. Беллатрикс выдохнула, подалась навстречу, руки дрожали, но не от страха.       Гермиона обняла её за талию, провела ладонью вдоль позвоночника, и остановилась на застёжке платья.       — Можно? — спросила она шёпотом, едва касаясь губами уха.       — Да, — едва слышно ответила Беллатрикс. — Только не отпускай.       Платье соскользнуло с плеч, мягкой тканью упало к полу. Под ним — чёрное тонкое бельё, кружево, которое казалось почти вызовом. Но Беллатрикс не пряталась — смотрела прямо, гордо. И всё равно — с уязвимостью, от которой замирало сердце.       Гермиона коснулась её бёдер, провела ладонями по талии, ощущая, как дрожит кожа под её прикосновением. Целовала грудь сквозь ткань, медленно, сдержанно, но с жаром, который нельзя было остановить. Она опустилась на колени, целуя живот, плоский и напряжённый, потом вновь поднялась, ловя дыхание Беллатрикс губами, словно не хотела дать ей ни шанса спрятаться.       — Ты прекрасна, — выдохнула Гермиона. — Я столько раз мечтала о тебе. Но реальность… сильнее.       Они легли, переплетаясь телами. Гермиона вела — поцелуями, руками, бедрами, ощущениями. Беллатрикс отдавалась, цепляясь за плечи, впиваясь ногтями в спину, будто не верила, что всё это не исчезнет. Она стонала в губы Гермионе, задыхалась от желания, ловила каждое прикосновение — и хотела ещё.       Они двигались в ритме, который знали только вдвоем. Ни один звук в этом мире не был громче их дыхания.       Когда всё затихло, Беллатрикс лежала, запрокинув голову, а Гермиона склонилась к ней, проводя пальцами по выпирающей ключице.       — С днём рождения, — прошептала Беллатрикс, срываясь на хриплый смешок.       — Ты — лучшее, что со мной случалось, — ответила Гермиона. — И если ты останешься до утра… я сделаю тебе кофе. А потом, может, снова раздену.       Беллатрикс прижалась щекой к её груди, укрылась одеялом и прошептала:       — Только если добавишь корицу.       И ночь, наконец, стала полной. Потому что в ней были они. Вместе.

***

      Свет просачивался в комнату мягкими, золотыми полосами, играя на складках простыней и выбившихся кудрях. Гермиона лежала на боку, лбом почти касаясь чужого плеча. Беллатрикс спала — непривычно спокойно, без напряжения в губах, без настороженного взгляда. Только её грудь медленно поднималась в такт дыханию, а тёмные волосы мягко рассыпались по подушке.       Гермиона улыбнулась, затаив дыхание, как будто боялась спугнуть это хрупкое волшебство. Она провела пальцем по ключице Беллатрикс — едва касаясь, будто перечитывала любимую строчку.       Беллатрикс чуть шевельнулась, нахмурившись во сне, и тихо пробормотала:       —Ты прожигаешь меня взглядом...       Гермиона тихо рассмеялась.        — Прости, привычка.       — Не извиняйся, — Беллатрикс медленно открыла один глаз и улыбнулась, по-настоящему — лениво, тепло, с тем редким выражением, которое было доступно только сейчас, здесь. — Мне нравится.       — Уверена?       — Уверена. — Беллатрикс повернулась лицом к Гермионе и зарылась носом в её волосы. — Особенно, когда думаю, что просыпаюсь не одна. Это… пугающе приятно.       Гермиона прижалась ближе, скользнула рукой по спине Беллатрикс, ощущая под пальцами тепло и хрупкую живую реальность.       — Хочешь кофе? С корицей. Или остаться вот так?       — Хочу… потом. Сейчас — остаться.        Беллатрикс закрыла глаза и сделала вдох, будто впитывала запах Гермионы, утро, спокойствие.       — Знаешь, — сказала она спустя минуту тишины, — если бы кто-то год назад сказал, что я буду лежать с тобой вот так, в мире, где всё спокойно и… правильно, я бы назвала его безумцем.       — А теперь?       — А теперь я думаю, что хочу, чтобы это повторялось. Утро. Ты. Без бегства. Без страха.       Гермиона притянула её ближе и шепнула:       — Тогда оставайся.       И в этом «оставайся» было всё: не просьба, не приговор — дом. Куда Беллатрикс, впервые в жизни, решилась войти.       Всё, что было сломано, тронул свет. И в этих трещинах — проросло что-то настоящее. Что-то, что ждало… пока не расцветёт.