Шорохи в сухой траве

      Я не сбежала. Меня практически выставили из номера.       Это сбило меня с толку. Я даже расстроилась немного: ценой серьёзных усилий преодолела все сомнения и попыталась расставить все точки над «ё», понять, чего мы оба хотим… И тут же — «закажи ужин».       В голове словно клубился туман, кожа всё ещё горела там, где меня касался Гаури, и его спокойствие за ужином казалось почти оскорбительным. «Почти» — лишь потому, что я сама старалась держаться как обычно. Смеялась, болтала о всяких пустяках, таскала у него из-под носа лакомые кусочки и ворчала, когда он лез в мою тарелку. И каждый раз, когда ловила его взгляд, старалась не думать о том, насколько сильно мне понравилось произошедшее.       Кто ж знал, что мой маленький манёвр с его языком настолько сведёт его с ума?..       Купальни при гостинице были той самой изюминкой, за которую был неприлично задраны цены за номера, и без гонорара от господина Мильгазии я вряд ли решилась бы остановиться здесь. Вода в источнике слегка пованивала серой, но была приятно тёплой и хорошо расслабляла уставшие мышцы. Ночной ветерок уносил серную вонь прочь, взамен овеивая запахом смолистых сосен, росших неподалёку.       Было уже достаточно поздно, когда я пришла туда, и из посетительниц оставались только две пожилые, слегка нетрезвые купчихи. Увидев меня, они притихли на минуточку, но затем начали наперебой расспрашивать меня о последних событиях в Гаилии. Я что-то отвечала им невпопад, мечтая о том, чтобы остаться наедине со своими мыслями, но купчихи словно не замечали моего состояния. Грубить им тоже не было настроения.       Этих женщин можно было понять: сложно вести бизнес в разгар политического хаоса, и лучше бы заранее прощупать почву, прежде чем вести товар в опасный, но перспективный регион. А если вовсе избегать риска, то можно упустить солидную выгоду.       Я потратила в купальнях не меньше часа, а когда вернулась в номер — к чему так переживать, я же сама начала это всё, — Гаури уже лежал на той самой кровати, уткнувшись лицом в подушку и даже не укрывшись одеялом. На тумбочке тускло горела масляная лампа, отбрасывая тени на бревенчатые стены, задёрнутая занавеска слабо колыхалась от сквозняка в приоткрытом окне, и слышно было, как дерёт горло какая-то ночная птица.       На минутку я засмотрелась: убогая гостиничная пижама, надетая на Гаури, была не способна скрыть совершенство его тела. Даже сейчас, в состоянии покоя, он словно бы излучал силу. Я всегда находила его привлекательным в эстетическом смысле, порой любовалась им и не слишком скрывала это, но теперь мне ужасно хотелось ещё и прикоснуться к нему.       В мыслях вспышкой возникла картина того, чего ещё не было.       Стараясь не шуметь, я заперла дверь, вытащила из кармана плаща расчёску и уселась на соседнюю кровать. Халат малость распахнулся, обнажив колени, и я, смутившись, одёрнула застиранную ткань. Гаури чуть повернулся с мою сторону, и сквозь спутанные, ещё влажные пряди его волос, завесившие лицо, сквозь светлые ресницы я заметила блеск его глаза. Второй глаз остался закрыт, но уже было понятно, что Гаури не спал, а наблюдал за тем, как я расчёсываю свои волосы.       — Завтра у тебя на голове будет жуткая копна, — напророчила я, отводя взгляд.       Вместо ответа Гаури тихонько фыркнул. Будто бы его не заботило то, как он выглядит перед другими людьми.       Что его вообще заботит?..       Расчёска вдруг дёрнула волосы, и пришлось отложить её на тумбочку, чтобы распутать противный узелок. От моих движений заплясал огонёк лампы, и на стене вздрогнули тени.       — Знаешь, а ты мне снился, — неожиданно для себя выпалила я, спрятав лицо за волосами, но всё же успела заметить, как расширились от удивления его глаза. — Когда тебя похитил тот мелкий засранец, мне в первую же ночь приснилось, как мы гуляем по улицам незнакомого города. Всё было таким обычным, даже скучным. Я что-то рассказывала тебе, а ты не слушал меня, и я злилась. И ещё мы смеялись над чем-то, не помню даже, над чем. Помню только, как проснулась и поняла, что это всё — неправда. Что тебя рядом нет, и всё так пусто и бессмысленно. И так почти каждую ночь. А потом мы тебя спасли.       — Ты меня спасла, — тихо поправил меня Гаури. Слишком тихо, но у меня чуткие уши.       В этот раз он меня слушал. Даже повода разозлиться нет.       — Но лучше не стало, — кляня свою болтливость, продолжила я. — Мне стало сниться, как тебя похищают, мучают, убивают на моих глазах, а я ничего не могу сделать, и ты сам не можешь защититься. И всё из-за меня. Если бы не я, мазоку вряд ли обратили бы на тебя внимание.       — Я пару раз переходил им дорогу до встречи с тобой. Я в любом случае ввязался бы во что-нибудь эдакое, — сказал Гаури, невольно напомнив мне о Сайрааге и о Сильфиль. О ней я сейчас хотела вспоминать в последнюю очередь.       — А потом была Солария. Целый месяц скуки и безделья — и на какое-то время я перестала думать о выживании и о поисках способов защитить тебя. И тогда…       Тогда сны стали странными. Тоска по пробуждении оставалась, но она стала иной. Прямо как сейчас. Когда недостаточно знать, что с Гаури всё в порядке. Когда поверить в это можно, лишь коснувшись рукой, прижавшись ближе, ощутив его тепло на своей коже.       Последнее время я невольно провоцировала нас обоих, и лишь недавно поняла, почему у меня перехватывает дыхание, когда я вижу, как он взмахивает мечом во время ежедневных тренировок. Почему мне настолько не хотелось отцепляться от его плеч, что лишь насмешки Люка заставили меня сделать это. Почему я рада, что Гаури остался со мной, когда у меня закончились все оправдания. До сих пор у меня не было только чёткой уверенности в том, что он испытывает то же самое, что и я.       — Я вообще сомневался, что тебя волнует… эта сторона жизни, — рефреном к моим мыслям отозвался Гаури. — Ты всегда так резко реагировала…       Он снова уткнулся в подушку, так что его смущение выдавало только пунцовое ухо. У меня, наверное, лицо было того же цвета.       Вздохнув, я пересела на край его кровати, а потом, немного поколебавшись, свернулась калачиком под его боком, прижалась к нему спиной. Горечь полыни и ромашки, медовая сладость таволги, свежесть крапивы душистым облаком окутывали нас, будто мы лежали не на колючем тюфяке из сена, а посреди нагретого солнцем луга, по которому лишь накануне прошли косари.       — Я переживал, что испугал тебя, — глухо пробормотал Гаури.       — С чего это? — фыркнула я. — Если что и могло испугать меня, так это то, что я слишком легко теряю самоконтроль, когда дело касается тебя.       После небольшой паузы я добавила:       — Порой это приносит проблемы.       Гаури, повернувшись на бок, обвил рукой мои плечи и прижал меня к себе. Горячее дыхание обожгло шею.       — Наверное, тебе не надо быть настолько строгой к себе, — тихо сказал он. — Если не позволять себе расслабиться, можно сломаться. Благодаря тебе я могу о многом не беспокоиться, но и ты помни, что я всегда рядом.       Его рука сдвинулась с моего плеча. Пальцы, чуть щекоча, прошлись по моему боку.       Я искоса бросила на него взгляд.       — Я помню.       Ладонь скользнула мне за пазуху.       М-м-м, приятно. Приятны эти одновременно жадные и неуверенные движения рук по моей коже. Приятны осторожные касания губ за ухом, на шее, вдоль позвоночника. Тяжёлое дыхание. Жаркое, тянущее чувство, томившее меня ещё за ужином, а теперь сводившее с ума почти болезненной интенсивностью. Осознание того, что я желанна.       Он резко вздохнул, обнаружив, что халат — это всё, что надето на мне.       А я даже не заметила, когда развязался пояс.       — Ты доверишься мне? — вдруг спросил он меня.       — Да сделай уже хоть что-нибудь… — выдохнула я, цепляясь за подушку и подаваясь навстречу чересчур деликатным касаниям пальцев.       С его стороны было глупо задавать этот вопрос. К тому времени Гаури практически подмял меня под себя, и без того распахнувшийся халат сполз с плеч, а подол задрался до неприличия — хотя какие уж тут приличия?..       Влажные пальцы скользнули по моему животу, и Гаури отстранился от меня. Зашуршали травы под нами, на пол с шелестом скатилась пижамная рубаха, и я знала, что следом туда отправятся штаны.       — Не смей даже заикаться про второй ужин или что-то вроде того, — пригрозила я, выпутываясь из одежды и переворачиваясь на спину. — Я тебя…       Он слишком красив.       Боги, что же мы творим? Одна такая парочка больше двадцати лет назад доигралась…       Я потянулась к Гаури, обняла его, ответила на поцелуй, пытаясь изгнать из головы не вовремя возникшие панические мысли.       У меня всегда были жёсткие принципы по поводу моего морального облика. Это касалось выживания: прослыть на весь мир злобной ведьмой, нарушительницей общественного спокойствия не так опасно, как ославиться женщиной, готовой на всё. Но эти принципы начали мешать. В последнее время я стала отвлекаться посреди боя.       Умом я понимала, что Гаури — не из тех подонков, кто считает каждую встречную девушку своей законной добычей и хвастается жалкими победами. Я безоговорочно доверяла ему, закрывала глаза на некоторые его странности, знала, что он не бросит меня одну в какой-нибудь сложной ситуации, более того — теперь я не представляла себе дальнейшую жизнь без него. Даже думать об этом не хотелось.       Но всё равно мне было страшно.       — Расслабься, — нежно произнёс Гаури, задев губами моё ухо, и я невольно выгнулась и крепче вцепилась в его спину.       Больно. Проклятье, это оказалось больнее, чем я ожидала.       Кажется, я вскрикнула, но, когда он попытался отодвинуться, я изо всех сил вжала пятки в его бёдра.       — Всё нормально, — прошипела я. — Я в порядке.       Я была не в порядке, но Гаури не должен был чувствовать себя виноватым. Это всё было неизбежно.       Он тяжело дышал и выглядел словно бы одурманенным, хотя не пил за ужином даже эль. Занятное это зрелище — опьяневший Гаури. Тогда он окончательно перестаёт осознавать происходящее, и всё, на что его хватает — попытки не слишком накосячить. Иногда у него это даже получается.       Несмотря на боль и до сих пор не угасшее желание, я засмеялась и взъерошила ему и без того растрёпанные волосы.       — Поцелуй меня, — попросила я.       Он поцеловал — жадно, яростно. На мгновение прервавшись, выдохнул мне в губы признание, облекая всё происходящее в слишком опасные слова:       — Люблю тебя.       В этот момент я не смогла ответить тем же. Вообще не до слов было.